"Я у тебя под кроватью" Продолжение!

Решение давило на виски тяжелее, чем бессонная ночь. Никита так и не сомкнул глаз, ворочаясь в постели, пока серые предрассветные тени не сменились резким утренним светом. Мысли кружились вороньей стаей вокруг одного: Записка. Пристань. Закат. Один. Страх ледяными пальцами сжимал горло, но под ним клокотало нечто иное – неукротимое, опасное любопытство. Почему я? Что он хочет? Что будет, если не пойти? Ответа не было. Выбора, как ему казалось, тоже. Идти – единственный путь, хоть и в темноту неизвестного. И Давид... Давид не должен знать. Не должен волноваться зря. Или мешать, – пронеслась крамольная мысль, которую Никита тут же отогнал. Когда он брел на кухню, ноги были ватными, а голова раскалывалась от недосыпа и напряжения. Цифры на часах пылали: 6:17. Тишина. Давид еще спал. Никита включил кофемашину, и шипение пара казалось оглушительным в безмолвии квартиры. Он выпил первую крупку черного кофе почти не чувствуя вкуса, лишь надеясь, что кофеин прогонит оцепенение. Затем, с отвращением глядя на блистер, проглотил утреннюю таблетку "от галлюцинаций". Горькая ирония заставила его усмехнуться. Галлюцинации? Записка в конверте с сердечком, лежавшая сейчас у него под матрасом, была материальна. Осязаема. Холодна, как прикосновение призрака. Смысла в таблетках не было никакого. Он достал еще одну – от головной боли – и запил ее остатками кофе. Гул в висках слегка стих, но тяжесть осталась. 10:55. Шаги в коридоре. Давид, потягиваясь и зевая, появился на пороге кухни. Его взгляд сразу же насторожился, уловив состояние друга. – Никит? Ты как? – спросил он, пристально вглядываясь. – Выглядишь... как будто вообще не спал. Бледный. Все в порядке? Никита заставил себя улыбнуться, отводя глаза к чашке с уже остывшим вторым кофе. – Да нормально, – бодрячком ответил он, но голос звучал сипло. – Просто... не выспался. Голова немного. Кофе и таблетка помогли. – Он махнул рукой, делая вид, что это пустяк. – Сам как? Выспался? Давид не выглядел убежденным, но кивнул: – Вроде да. А тебе надо отдыхать, а не кофеином травиться. Может, сегодня тихий день? Никаких прогулок? Но Никита покачал головой. Ему нужно было вести себя как обычно. До поры. – Не, надо подышать. И... может, вечерком еще куда схожу. Отвлечься. День тянулся мучительно медленно. Они завтракали, болтали о пустяках – играх, планах на видео, смешных твитах. Никита старался участвовать, но его мысли были далеко, у старой пристани. Он механически улыбался шуткам Давида, кивал, а сам ловил каждое движение часовой стрелки. После обеда Давид предложил прогулку. Они вышли, бродили по знакомым улицам, но Никита был лишь тенью самого себя, его взгляд постоянно скользил по сторонам, выискивая в толпе знакомый силуэт. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в теплые, тревожные оттенки. – Ладно, – вздохнул Давид, глядя на закатное небо, – пора домой. Солнце садится, прохладно становится. Вот оно. Момент. – Я... – Никита сделал паузу, стараясь говорить максимально естественно, – я пожалуй еще немного пройдусь. К реке. Подышу. Голова немного гудит, свежий воздух поможет. Давид нахмурился: – К реке? Сейчас? Берг, уже темнеет. И пристань там... безлюдная. Ты уверен? Может, просто домой? Поспишь нормально. – Я недолго, – настаивал Никита, избегая его взгляда. – Час, от силы. Просто... нужно побыть одному. Подумать. О видео. – Отговорка звучала слабо, он это понимал. Давид изучал его лицо несколько долгих секунд. Тревога читалась в его глазах. Он явно что-то подозревал, но спорить не стал. Лишь тяжело вздохнул. – Ладно... – протянул он неохотно. – Ключи дай. Я домой пойду. Тебя ждать буду. И... – он положил руку Никите на плечо, – будь осторожен, слышишь? Если что – звони. Мгновенно выскочу. Не геройствуй. – Не буду, – пообещал Никита, чувствуя, как гложет ложь. Он достал ключи, протянул их Давиду. – Спасибо. – Удачи, – сказал Давид без обычной иронии. Его взгляд был серьезным, обеспокоенным. Он еще раз кивнул и пошел в сторону дома, часто оглядываясь. Никита смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за углом. Теперь он был один. Совершенно один. Навстречу закату и неизвестности. Ощущение было странным – смесь облегчения от того, что не нужно лгать в лицо каждую секунду, и новой волны леденящего страха. Он повернулся и зашагал к реке.

***

Старая деревянная пристань поскрипывала под редкими порывами вечернего ветра. Длинные тени от умирающего солнца ложились на воду, окрашивая ее в багровые и золотые тона. Воздух был прохладным, влажным, пахло речной тиной и дальними дождями. Никита стоял на берегу, в нескольких метрах от начала изношенных досок настила. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по пустынному берегу. Он здесь. Это чувство было сильнее любого разума. Невидимые глаза наблюдали за ним из сумрака под пристанью, из тени одинокого причального столба, из самой темнеющей воды. Пристань казалась ловушкой. Местом без свидетелей. Местом, откуда можно бесследно исчезнуть. Пройти? Мысли метались. А что, если это ловушка? Если он... заберет меня? Убьет? Исчезну, как тот стрим, как сон?Ледяной пот выступил на спине. Но что, если он правда знает? Что если есть ответы? Объяснение этому безумию? Почему я? Почему он? Что связывает нас? Всплыло воспоминание о поцелуе в щеку, о поцелуе во сне... Ощущение было не только пугающим, но и... странно интимным. Запретным. Он сделал шаг вперед. Затем еще один. Камни под ногами хрустнули громко в вечерней тишине. Доски пристани были перед ним. Потемневшие от времени, местами подгнившие. Он протянул руку, коснулся шершавой, холодной древесины перил. Это точка невозврата, – пронеслось в голове. Ступишь на эти доски – назад пути не будет. Никита Берг замер на краю. Закатное солнце, садясь за горизонт, бросило последний кроваво-красный луч прямо на пристань, освещая начало настила, словно дорожку. Где-то в тени, за пределами этого луча, что-то шевельнулось. Или ему показалось? Он вдохнул полной грудью холодный речной воздух, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

***

Никита сделал шаг. Еще один. Деревянные доски пристани глухо прозвучали под его кедами. Он стоял на самом краю, где древесина уступала место темной, почти черной воде, отражающей последние всполохи заката. Сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отдаваясь в висках. Где он? Мысли метались, цепляясь за рациональное: Может, не пришел? Может, это все же… Тень отделилась от массивной, почерневшей от времени опоры пристани. Не растворяясь, не мерцая – просто вышла. Плавно, бесшумно. Высокая фигура в облегающей голубовато-бирюзовой футболке, черных джинсах. Каштановые волосы, чуть растрепанные вечерним ветерком. И белая маска. Все та же. С черной, вечной улыбкой и слезами. Она казалась еще более контрастной, еще более нереальной в сгущающихся сумерках. Никита замер, инстинктивно сделав шаг назад. Воздух перехватило. – Ты пришел, – произнес Мимик. Его голос, тот самый бархатисто-грубый, звучал неожиданно… твердо. Серьезно. Без прежней игривости или намека на усмешку. – Хорошо. Он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. Никита почувствовал, как по спине пробежали мурашки. – Ты можешь задать вопросы, Никита, – продолжил Мимик, остановившись в паре метров. Его маска была обращена прямо к нему, неподвижная, как изваяние. – Любые. Которые жгут тебя изнутри. Связанные со мной. С тем… что происходит. Я отвечу. Правдиво. Первый вопрос вырвался сам, на волне давнего, клокочущего недоумения: – Как? – голос Никиты сорвался, он сглотнул. – Как ты здесь оказался? Ты же… ты – миф. Из Майнкрафта. Ты был там. В игре! Как ты мог… материализоваться здесь?       Мимик медленно склонил голову набок. Казалось, он задумался, выбирая слова. – Правда? – начал он, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность. – Я… не знаю. Честно. Один момент – я шел по Мегу. Знаешь, темные дубравы, грибные поляны… Следующий – все начало мигать. Искриться. Как плохая текстура, которую не загрузили. Сильная боль… здесь. – Он коснулся пальцами в черных перчатках своего виска сквозь маску. – А потом… я стоял. У тебя за спиной. В твоей комнате. Во время стрима. Никита ощутил холодный ком в желудке. Он был там. Невидимый. Все это время… – Я был дезориентирован, – продолжал Мимик. – Не понимал, где я, что я здесь. А потом… – в его голосе впервые прокралась тень того, что могло быть улыбкой, – пришел тот донат. «Я у тебя под кроватью». От имени «Мимик». И я… воспринял это как знак. Как… приглашение. Шанс. Наконец-то познакомиться с тобой по-настоящему. Не через пиксели и код. – Он сделал еще один небольшой шаг вперед. – Я выбрал… не самый обычный способ. Знаю. Но я хотел, чтобы ты почувствовал мое присутствие. Хотя бы так. Потому что я… я не знал, как еще. Как сказать «привет» существу из плоти и крови, когда сам ты… – он развел руками, словно демонстрируя свою неопределенность, – нечто большее, чем код, но все еще не совсем… человек? Воспоминание о том поцелуе в щеку вспыхнуло жгучим пятном на лице Никиты. Потом – сон. Поцелуй в губы. Глубокий, требовательный… – Зачем? – выдохнул Никита, и в его голосе смешались страх, гнев и неподдельное любопытство. – Почему именно я? Почему все это? Поцелуи? Записки? Зачем ты преследуешь меня?! Что тебе от меня нужно?! Тишина повисла тяжелее тумана над рекой. Мимик стоял неподвижно. Потом медленно, очень медленно, снял маску. Никита невольно ахнул. Даже в сгущающихся сумерках он видел черты лица – резкие, но невероятно красивые. Бледная кожа, высокие скулы, сильный подбородок. И глаза… Глубокие, темные, как сама ночь, но не пустые. В них горел странный, интенсивный свет. Горела… боль? И что-то еще. – Почему ты? – Мимик повторил вопрос, его голос стал тише, глубже, пронизанным чем-то невыразимым. Он смотрел Никите прямо в глаза, и его взгляд был невыносимо откровенным. – Потому что с момента нашего первого… столкновения в игре, прошло много времени. Твоего времени. А для меня… – он сделал паузу, – время течет иначе. Я наблюдал. Слушал твои стримы. Твой смех. Твои шутки с Роменским. Твою сосредоточенность, когда ты строишь. Твою злость, когда проигрываешь. Твою… человечность. И я… изменился. Он сделал шаг ближе. Никита не отступил. Его парализовала откровенность, звучавшая в каждом слове. – Я выучил твой язык, Никита, – продолжил Мимик, его русский был почти безупречным, лишь с легким, неземным акцентом. – Русский. Чтобы понимать тебя без посредников. Чтобы слышать тебя, а не перевод. И я… – он снова замолчал, словно боясь произнести следующее, – я начал чувствовать. Что-то… теплое. Странное. Притягательное. Что-то, чего я никогда не знал. Никогда не должен был знать. Мы, мифы… мы созданы из страха, из тьмы, из хаоса игровых миров. Мы питаемся замешательством, болью, испугом. Любовь… нежность… симпатия… – он произнес эти слова так, будто пробовал их на вкус, – для нас это… чуждо. Запретно. Абсурдно. Как болезнь. Его темные глаза сверлили Никиту, полные неподдельной муки и… надежды? – Но это случилось. Со мной. Эта… болезнь. Это чувство. К тебе. Желание быть ближе. Не пугать. Не преследовать. А… видеть. Слышать. Прикасаться. Желание… – он сглотнул, его голос дрогнул, – выразить все, что скопилось здесь. – Он прижал кулак в перчатке к груди, где должно было биться сердце. – Все, что я хранил, не смея никому показать. Никогда. Потому что мифы не любят. Но я… я, кажется, научился. Научился… любить. Тебя. Никита стоял, словно громом пораженный. Его мир сузился до фигуры перед ним, до этих темных, пылающих нечеловеческой болью и страстью глаз. "Любить тебя." Слова эхом бились о стены сознания. Это было невообразимо. Безумно. Абсурдно до истерики. Миф. Мужского пола. Влюблен. В него. Никиту Берга. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног в буквальном смысле. Его колени подкосились, он едва удержался, схватившись за холодные перила пристани. Глаза широко распахнуты, дыхание перехватило. Ахуел – это было слишком мягким словом. Он был уничтожен, переформатирован этим признанием. Мимик увидел его шок. И воспользовался моментом. Он закрыл оставшееся между ними расстояние одним плавным, бесшумным шагом. Холодные пальцы в перчатках легли на талию Никиты – твердо, но не грубо. Другие – коснулись его щеки, заставив вздрогнуть от неожиданности и… странного контраста холода перчатки и нежности жеста. – Я показал тебе это чувство тогда, наяву… и во сне, – прошептал Мимик, его лицо было так близко, что Никита видел каждую черточку, каждую искру во тьме его глаз. – Но слов… слов было мало. Позволь… позволь выразить его снова. Ярче. Четче. Он наклонился. Приподнял маску. Его губы коснулись губ Никиты. Этот поцелуй был не похож на предыдущие. Не шокирующе-внезапный поцелуй в щеку. Не страстный и властный поцелуй во сне. Этот поцелуй был… нежным. Бесконечно нежным и… вопрошающим. Губы Мимика были прохладными, но мягкими. Они не требовали, не захватывали. Они предлагали. Они скользили по губам Никиты с трепетной осторожностью, словно боялись сломать хрупкий момент. В нем была вся та неизбывная тоска, все то непонимание самого себя, вся та нечеловеческая любовь, о которой он только что говорил. Это был поцелуй-исповедь. Поцелуй-мольба. Никита не ответил. Но и не оттолкнул. Он замер, парализованный лавиной чувств – шока, страха, непонимания… и чего-то еще. Какого-то глухого, смутного отклика в самой глубине души, который пугал его еще больше. Поцелуй длился недолго. Мимик медленно отстранился, его руки все еще лежали на талии Никиты. Его темные глаза, теперь без маски, смотрели прямо в его душу, полные немого вопроса, страха отвержения и… надежды. – Ну… что? – прошептал он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал неуверенно, почти по-юношески срываясь. – Есть ли… хоть что-то? Хоть искра? Хоть капля… взаимности? Или… или это все лишь страх и отвращение? Скажи, Никита. Пожалуйста. Я… я должен знать. Никита смотрел в эти бездонные, молящие о понимании глаза существа, которое не должно было существовать в его мире, не должно было чувствовать, не должно было любить. Его губы дрожали. Ум кричал: "Беги! Это опасно! Это безумие!". Но что-то еще, глубже, сильнее страха, цепенело перед этой нечеловеческой искренностью, перед этой хрупкой, запретной нежностью. Воздух пересох в горле. Он открыл рот, чтобы ответить. Чтобы сказать что-то. Но слова застряли. В голове была только белая, оглушительная пустота и один вопрос, отражавшийся в темных глазах Мимика. Тишина над рекой сгустилась, наполненная лишь шелестом воды да бешеным стуком сердца Никиты в собственных ушах. Глаза Мимика, темные и бездонные, ловили каждый его вздох, каждое движение губ, ожидая приговора. Страх отвержения, боль возможного конца – все это читалось в них с пугающей ясностью. А внутри Никиты бушевала война. Голос Разума (холодный, резкий): Это безумие! Он – не человек! Он – порождение кода, хаоса, неизвестности! Он похитил твой покой, ворвался в твой дом, в твои сны! Признание? Это ловушка! Беги! Пока не поздно! Скажи "нет"! Голос Чувства (тихий, но настойчивый): А что, если это правда? Эта боль в его глазах... Эта нежность в поцелуе... Он изменил саму свою природу ради тебя. Выучил язык. Испытал невозможное. Разве это не чудо? Разве ты не чувствовал что-то тогда, во сне? Разве сейчас, глядя в эти глаза, ты не ощущаешь... отклик? Образы всплывали: смех Мимика в старых эдитах (пусть и зловещий), его необъяснимая тяга появляться именно рядом с Никитой в игре, тот странный, щемящий момент во сне, когда он... отвечал на поцелуй. Да. Отвечал. И это не было только страхом или замешательством. Было что-то еще. Теплое. Запретное. Пугающе притягательное. Голос Чувства (усиливаясь): Ты боялся неизвестности? Вот она – распахнута перед тобой. Он предлагает знание. Он предлагает... чувство. То самое, которого тебе так не хватало. То, что ты испытал лишь раз и потерял. Разве ты не хочешь попробовать снова? Разве не хочешь узнать, что это – с ним? Разум кричал последние предупреждения, но голос Чувства перекрыл его, как нарастающая волна. Никита сделал глубокий, дрожащий вдох. Его пальцы, вцепившиеся в холодные перила, разжались. Он поднял глаза, встретив взгляд Мимика – полный немой мольбы. – Я... – голос Никиты сорвался, был тихим, хриплым от нахлынувших эмоций, но удивительно твердым. – Я... не понимаю до конца как. Не понимаю, почему это происходит... со мной. С тобой. Со... всем этим. – Он сглотнул ком в горле. – Это... безумие. Полное и абсолютное. Мимик напрягся, тень отчаяния мелькнула в его глазах. Но Никита не отводил взгляда. – Но... – он продолжил, и в его голосе пробилась та самая теплая, неуверенная нотка, – но это чувство... то, что ты описал... То, что я, кажется, начал... чувствовать... Оно... настоящее. Странное. Пугающее. Но... настоящее. – Он сделал шаг навстречу, сокращая и без того крошечную дистанцию. – Я не знаю, что из этого выйдет. Не знаю, как это вообще возможно. Но... – он посмотрел прямо в темные, замершие в ожидании глаза, – я готов. Попробовать. Узнать. Это... неизведанное. С тобой. Тишина. Абсолютная. Казалось, даже река перестала шелестеть. Потом что-то дрогнуло в лице Мимика. Невероятное, чистое, почти человеческое облегчение смешалось с такой яркой, ослепительной радостью, что Никита на мгновение ослеп. Казалось, темные глаза засияли изнутри. – Никита... – его имя на устах Мимика прозвучало как молитва, как самый сладкий звук. Голос дрожал, срывался. Он не улыбался широко – казалось, он просто не умел так выражать счастье. Но все его существо светилось. Он снова протянул руки, но не схватил, а просто коснулся пальцами рук Никиты – легкое, вопрошающее прикосновение. – Спасибо, – прошептал он, и в этом слове была целая вселенная благодарности и обещаний. – Ты... ты не представляешь... – Он замолчал, словно боялся, что слова все испортят. Вместо этого он осторожно, как будто боясь разбить хрупкий момент, обнял Никиту за плечи, притягивая чуть ближе. Не для поцелуя. Просто... чтобы быть рядом. Чтобы почувствовать его реальность. Его дыхание. Его тепло. Никита не отстранился. Он позволил этому прикосновению случиться, чувствуя, как странное спокойствие смешивается с остатками тревоги. Потом Мимик тихо вздохнул, его радость чуть померкла, уступив место пониманию. – Давид, – произнес он негромко, как будто читая мысли Никиты. – Он... твой друг. Он волнуется. Он не поймет. – В его голосе не было ревности или злобы, только констатация факта и легкая грусть. – Да, – тихо согласился Никита, опуская голову. Мысль о том, как сказать Ромке это, вызывала приступ паники. "Привет, это тот самый масочник миф, который нас пугал. Он влюблен в меня. И я... вроде как... отвечаю взаимностью". Звучало как сценарий самого безумного фанфика. – Не говори ему, – сказал Мимик твердо, но без приказа. Скорее, как совет. – Пока. Не время. Он испугается. За тебя. За себя. Он... не готов. – Он слегка сжал плечи Никиты. – Я буду приходить. Только когда ты один. Только когда ты захочешь. Тихо. Тайно. Пока... пока мы не поймем. Пока... – он запнулся, – пока ты не будешь готов сказать ему. Или... пока не решишь, что это ошибка. В его последних словах снова мелькнула тень старой боли – страх быть отвергнутым. Но теперь в нем была и надежда. Никита кивнул, чувствуя огромное облегчение. Тайна. Возможность разобраться в своих чувствах без давления, без объяснений миру. – Да, – выдохнул он. – Тайно. Пока. – Он посмотрел на Мимика, на его все еще сияющие, полные обожания глаза. – А... как? Как я тебя... позову? Или ты просто... почувствуешь? Мимик тихо рассмеялся – мягкий, теплый звук, так непохожий на его прежние усмешки. – Я... почувствую, – сказал он загадочно. – Когда ты захочешь меня видеть... по-настоящему... я буду знать. И приду. – Он слегка наклонился, его губы едва коснулись лба Никиты – легкий, почти невесомый поцелуй, полный обещания и нежности. – А сейчас... тебе пора. Он ждет. И волнуется. Никита вздрогнул, оглянувшись. Сумерки сгустились окончательно. Дом... Давид... Ожидание. Реальность настойчиво стучалась в дверь их хрупкого, только что родившегося мира. – Да, – прошептал Никита, чувствуя странную грусть от необходимости уходить. – Мне пора. Мимик медленно отпустил его, шагнул назад. Его фигура начала терять четкость, расплываться на фоне темной воды и ночного неба, наполняясь знакомыми темно-серыми частицами. – До скорого, Никита, – прозвучал его голос, уже слегка эхом, но все такой же нежный и полный того нового, теплого чувства, которое теперь связывало их. – И... спасибо. За шанс. Он растворился. Не в никуда. А в саму ткань ночи, в обещание возвращения. Никита стоял еще мгновение, касаясь пальцами того места на лбу, где осталось призрачное ощущение поцелуя. Страх не исчез. Сомнения не ушли. Но поверх них, ярко и неудержимо, пробивалось что-то новое. Теплое. Сладкое. Пугающе прекрасное. Он глубоко вдохнул ночной воздух, повернулся и зашагал прочь от пристани, к дому, к Давиду, к привычной жизни, которая уже никогда не будет прежней. В кармане жгло воспоминание о поцелуе, а в сердце – щемящее, тревожное, но безумно сладкое предвкушение их следующей, тайной встречи. Он не знал, что будет дальше. Но впервые за долгое время, он хотел это узнать.