Апогей

посмотри на это море

в нём тонут наши дни

не выбраться на волю

двоим

♪ ошибся номером — как же здесь красиво

Всё-таки какая же стрёмная гостиница. Именно «стрёмная» — лучшего слова тут не подберёшь. Его постоянно говорила Таня, его говорили и дети — непонятно, кто кого научил. Строгая завуч Мария Генриховна вслух такого себе позволить не могла, но про себя неизменно соглашалась. Тут и правда было не очень даже для трёх звёзд. Уж в Сочи-то три звезды могли быть и поприличнее! Откровенно стрёмные шторы, которые пропускали даже лунный свет. Дверцу в стрёмной тумбочке не захлопнешь до конца — болтается на распущенных петлях. Стрёмная дверь в стрёмную облупленную ванную не закрывается — застревает о пол. Пока дёргаешь её, грудь из пеньюара вывалится, прости господи… А, точно. Ещё матрас стрёмнее некуда: продавленный и воняет хлоркой. Спасибо, что не чем похуже. Мария Генриховна тяжело вздохнула. Перевернулась на спину, открыла глаза. Сон не шёл, и дело было совсем не в матрасе со шторами. За распахнутым окном, в ресторане на морском берегу играла музыка. Издалека нельзя было разобрать слов, но лирическая мелодия напомнила их сама.

Кто тебя создал такую?

Я гляжу и взор ликует:

Ты как будто вся из сказки.

И правда, как будто из сказки. Про младшего из троицы, который «вовсе был Иван» и приключения себе искал на одно место. Танцует, балагурит, в море ни с того ни с сего сигает — самая настоящая Иванушка в платье. А ближе к ночи вовсе без него, в одном только её, Марии Генриховны, пиджаке.

Кто создал тебя такую?

Белый свет собой чаруя

Ты идёшь навстречу мне

В сумерках ночных, в звёздной тишине…

Мария Генриховна зажмурилась, потёрла уставшие глаза. Что всё это было? И то ли ещё будет? Сердце замерло, едва она вспомнила неловкое Танино «падение». Тане стало весело. Что тут смешного? Марии Генриховне хотелось плакать от страха. Страх охватил всё тело, парализовал конечности. Древний инстинкт прошептал с подкорки: не отрывая взгляда от опасности, отступи назад. Отступай, пока можешь, пока ещё есть силы. И она отступила, в последний момент успела. Хищница оказалась подшофе и не кровожадная. Вмазанная в стельку, в одном кроссовке, с напрочь сырой головой — стоит, шатается на полусогнутых, улыбается не пойми чему… Тогда Марии Генриховне удалось сбежать. Не может это всё нравиться, в конце концов. Точнее, не должно. Глупость несусветная — ей-то, состоявшейся женщине и матери — и на минуточку, замужней — думать о другой женщине. Расплыться в улыбке, увидев её танцы — не натянутой или вежливой, как обычно, а искренней. Едва сдержать хохот от её шутки про «Преступление и наказание». В первый раз разговаривать о сексе без пошлостей и предрассудков. Выдать зубную тайну — об этом даже муж не знал. Разглядывать, какого цвета её глаза. Вломиться на чужую свадьбу и выплясывать от счастья. Это всё из каких-то дурацких западных фильмов. Разве такое бывает? Ну, может, с кем-то и бывает. Но чтобы с ней — увольте. Это бред, это всё неправильно. Неправильно настолько, что впору одёрнуть себя и пресечь желание коснуться. Самое время, раз они уже в одной постели.

Словно лебедь с тонким станом

Вся из белого тумана

Ты плывёшь в мои объятья.

Марии Генриховне захотелось крикнуть, чтобы Леонид Портной закрыл уже, наконец, свой неугомонный рот. И родителей его в школу вызвать, хоть с того света. У Марии Генриховны мигрень разыграется от его томного пения. Виски уже неприятно потянуло, когда она боком заметила на себе пристальный взгляд. До кучи. Она бы взорвалась. Ушла бы спать на раскладушку, подвинула бы Ульяну и чёрт с ним. Но глядя в эти глаза, злиться не получалось. «Эти глаза-а-а напро-о-отив ярче и всё теплей…» — вспомнилось из далёкой юности. — Что, Таня? — Просто смотрю. Вы меня не любите, поэтому я просто смотрю. Мария Генриховна тяжело вздохнула. — Я тебя не «не люблю». — Ого, — хохотнула Таня, перевернувшись на спину. — Ловко вы это придумали. Говорите, прямо как тётка из жюри, — и она приторно загнусавила, пародируя участницу комиссии: — «У вас не неудобное название. У вас просто… Если хотите, не невинное. А это же дети, понимаете?» — Спи уже. — А то что? — Таня, я тебя не понимаю… — Всё ты отлично понимаешь, — пробормотала Таня со стальными нотками в голосе. — Просто боишься. Кровь застыла в жилах. Сердце, замерев, перевернулось в груди и снова пошло — скачками, прыжками, пируэтами понеслось. Едва дыша, Мария Генриховна повернулась к Тане. Та смотрела в потолок и медленно моргала. Усмехнулась чему-то, о чём промолчала. — Ты права. Боюсь. Собственный голос был едва слышен ей самой — то ли из-за шума сердца в ушах, то ли из-за того, что Мария Генриховна произнесла это одними губами. Но Таня всё равно её услышала и как будто вмиг протрезвела. Перевела на неё взгляд, повернула голову. Неудивительно. Даже дети заметили, что они понимали друг друга с полуслова. Оказывается, такое бывает. Оказывается, не всегда с теми, с кем делишь постель десятки лет… — А ты не трусь, — донеслось в ответ так же тихо, едва слышно. — «Я не трус, но я боюсь», да? Но ты же не трус… Хихикает собственной шутке. Жонглирует словами, словно заправская фокусница. Подмигивает и долго, в упор смотрит. В этом была вся Таня. Живая, с искрой, бурей, гениальной мыслёй и припиздью в глазах. Ей шли синее платье, пружинистые кудри, бутылка шампанского и наивная честность. Наверное, потому и не стала актрисой: она просто не умела проживать чужую жизнь вместо своей. Не играла роли, а везде была собой. Не притворялась. Вот и сейчас у неё на лбу всё было написано. Мария Генриховна смотрит в ответ. Молча, серьёзно и так же долго, чтобы точно поняла, чтоб никаких больше шуточек и недомолвок. Раз уж карты раскрыты, чего терять? Таня и так в курсе, что она просто трусиха. Раз в год и палка стреляет. На одну ночь трусиха превращается в смельчиху.

Кто создал тебя такую?

Я глаза твои целую.

И хочу прожить всю жизнь

Только для тебя, лишь тебя любя.

Улыбка медленно сползла с Таниного лица. Она привстала на локте. Осторожно, словно боясь спугнуть, придвинулась. Затем ещё. И ещё. И вот её локоть уже касается подушки, а Мария Генриховна пытается вспомнить, как дышать. Вот уж не думала, что забудет такое к сорока девяти годам, в одной постели с женщиной. И ведь не хотела ничего такого. Просто больше спать негде. Просто… Просто легла и пропала. Таня нависает сверху, но вдруг неловко заваливается — старые пружины в отжившем своё матрасе подвели. Хихикает, и горячее дыхание её смешка обжигает грудь. В полутьме, освещённой лишь лунным светом, Мария Генриховна уже не различает её черт. Лишь взгляд сверкнул — неверящий. Искрящий. Таня подбирается ещё ближе, касается грудью и животом. Жар её тела пронизывает до чёртовой одури. В Таню хочется завернуться и как у Маяковского, «звон» — ревматичных суставов, конечно — «спрятать в мягкое, в женское». Только вместо штанов на облаке будет его лучший шёлковый пеньюар. — Можно вас поцеловать, Мария Генриховна? Она тянется к Тане сама, из последних сил. Тыкается ей в подбородок, обнимает за плечи. Таня в темноте попадает губами куда-то в нос, и это первое прикосновение прошибает мурашками напрочь, тут же сменяясь следующими: в щёку, в уголок рта — и наконец аккуратное и пробующее — в губы. Эйфория по рукам и ногам разливается, словно шампанское по бокалам — пенится и пузырится, пульсирует в голове, в груди, в низу живота. Невозможно остановиться, раз попробовала, наконец, эту Таню, дорвалась до разгорячённого её тела и нежных губ, отпустила поводья, разрешила себе не думать. Мария Генриховна тянет её на себя, цепляется за крепкую спину, жмётся к её губам. Ещё, вот так, глубже и откровеннее. Сами собой разъезжаются ноги… Таня отстраняется внезапно — и кладёт ладонь ей на лицо. Касается щеки, нежно гладит большим пальцем. — Чего хочешь? Недоумённо и разболтанно глядя на Таню, Мария Генриховна шепчет: — В смысле? — Ты вообще хочешь? — А по мне не видно? — Да кто ж вас проссыт, Мария Генриховна, — уже в голос бурчит Таня. — Я к ней целоваться лезу, а она — «упала неловко»… Мария Генриховна несколько раз моргает, тяжело дыша. Молча наблюдает, как Таня садится на колени и срывает с себя топ. Довольно щерясь, кидает его в сторону. Грудь у неё что надо, такой и стесняться не стоит — чёткая двойка, стоит треугольничком. Таня снова нависает над ней, заглядывает в глаза и мягко целует. — Разрешите залезть в трусики, Мария Генриховна? — хихикает Таня ей в ухо, и от этих смешков шея покрывается мурашками. — Спрашиваю на всякий случай. — Разрешаю, Таня, — из последних сил шепчет она в ответ. «Трусиков» на ней уже давно нет. Кто вообще спит в трусах? Ничего не дышит, всё преет. Мария Генриховна думает об этом как-то по-дурацки и фоном, пока Таня выцеловывает кружева на её груди, пытается не думать, не понимать, что же сейчас происходит между ними двумя. А Таня, интересно, в чём спит? В хлопчатобумажной пижаме со звёздочками или мишками? Ей бы подошло. А может, голая? Это тоже было бы в её духе… — Так нормально? Таня придавила ей собственным телом, и это чувствуется хо-ро-шо до искрящихся кружочков и чёрточек в зажмуренных глазах. В последний раз её так прижимали лет пятнадцать назад. Таня похожа на пламя: дрожит и обжигает. Ведёт ладонью по бедру, пальцами вырисовывает узоры чуть выше, лезет к груди, ласкает сосок. Сопит и стонет, расцеловывая шею. Неуёмные нежные руки пробираются под пенюар, берут за талию, мягко подтягивают к себе. Ткань трещит по шву. — Сними… Таня слушается, почти выдирает её из бездушного шёлка к душевной себе; кожей к коже жмётся, распаляет до рвущихся из груди стонов. Бедром прижимается, почти давит, на причинное место. Там мокро, там скользит, и Таня потрясённо заглядывает ей в глаза. Довольно ухмыляется. — Вау, как ты завелась. Всегда так обильно? Мария Генриховна чувствует, как загораются щёки, как тянет внизу набухший узелок. Тянет Танину голову на себя — чтобы только не прекращала целовать и трогать. Чтоб только не смотрела так пронзительно, чтоб не видеть в её глазах сердечки, не чувствовать за собой бешеную вину. Вину за то, что не настолько смелая. — Не останавливайся, пожалуйста… Закусив улыбку, Таня снова слушается. Вот на работе бы так слушалась, зараза. Впрочем, в том и было её очарование. Впрочем, они и сейчас на работе… Руки спускаются ниже. Забираются под трепещущее тело, оглаживают. Мария Генриховна — да какая она уже Генриховна, просто Маша — обнимает Таню ногами и издаёт звук, которого сама от себя не ожидала. Куксится, почти плачет, умоляет: — Можешь потрогать? Таня как бы невзначай двигает бедром у неё между ног, и туда резко приливает волна счастья. Тело выгибает, ногти царапаются, а под коленками сочится пот. Краем глаза Мария ловит Танину полузакушенную улыбку. Распластанная, растёртая, размятая и расцелованная, жмурится от удовольствия, когда Таня подтягивает второе бедро, а потом коленками властно разводит ей ноги. Вот бы навсегда так под ней остаться. Слиться и принадлежать — не бесконечной работе, холодному опостылевшему мужу, противным обстоятельствам — а только ей, её вездесущим рукам и нежным губам. Навсегда в этом моменте, где она такая чья-то и своя одновременно. Танины нежные пальцы скользят по животу, забираются в уголок и чертят первый осторожный круг. Взрыв, вздох, безумие, ещё одна точка соприкосновения — твёрдые набухшие соски щекотят кожу, и ещё одна — губы впиваются в губы, уже не нежно, уже требовательно, присваивают себе, глушат громкий стон. Справа из матраса, кажется, выскочила пружина — больно упирается в ягодицу. Марии всё равно; чувства сосредоточены там, где Таня гладит её. Там, где скользят её ласковые пальцы. — Тебе хорошо? — шепчет в ухо, носом трёт по щеке спутанную прядь волос. — Да, да, давай ещё… Глубже… Таня трогает ниже. Аккуратно разводит лепестки, доходит до самой чувствительной точки. Мягко, едва касаясь, кружит по ней — медленно, не торопясь, словно хочет задеть каждый нерв. — Быстрее, Таня, пожалу… — не успев договорить, охает и теряется в очередном приливе. Задержав дыхание от удовольствия, прижимает Танину голову к груди, путается пальцами в волнах её волос. Мурашки рассыпаются по коже от влажного языка, что очертил сосок, и ещё раз, и ещё, и палец внизу задвигался в том же ритме. «Многозадачная вы, Татьяна Викторовна», — вспомнилось саркастично брошенное тёткой из жюри, когда Таня сказала, что целиком переписала сценарий прямо на репетиции. Тётка эта, хоть и дура, но не ошиблась. — Внутрь хочешь? — Нет, лучше так… Её никто никогда так не ласкал. Таня держала её так трепетно, словно она хрустальная ваза. Нежно прижималась, тёрлась всем телом. Грела, как голубку в ладонях. Рисовала влажные узоры, словно мазки на холсте. Словно она, Мария, не Генриховна, а какая-нибудь Магдалина, какое-нибудь произведение искусства, а не старая развалина с обвисшим животом. — У тебя божественное тело, — Таня спускается ещё ниже и, словно озвучив её мысли, целует под пупком. Никто так никогда не делал — даже муж, казалось бы, самый близкий человек, что знал её вдоль и поперёк столько лет… Сморгнуть навернувшиеся слёзы. Дышать. — Я сейчас… — Мария слышит свой стон, снова не узнаёт свой голос. Таня замедляется, давая ей передышку. Лижет под пупком, целует древний шрам от кесарева. И снова быстро — двигает пальцем, обхаживает капюшончик. Искры из глаз, последний круг, всплеск. Цунами… Мария скулит, закусив себе запястье. Изгибается, запрокинув голову. Всё тело — натянутая струна, что лопается и рвётся, звенит тоненько и радостно. Низ берёт судорогой, и она дрожит, невольно вскидывая таз, пока Таня завороженно смотрит на неё снизу вверх. Не спеша убрать руку, осыпает поцелуями местечко между бедром и влажной губой. Вот он, апогей. Не оргазм, нет, именно апогей. Ведь для Тани это пошло, ведь «апогея нельзя достигнуть два-три раза в неделю, он случается только раз в жизни» — для Марии Генриховны он как раз и случился здесь, в этот вечер. За без малого пятьдесят лет её жизни — всего лишь один вечер разрывающего грудь счастья. От армянской свадьбы до щенячьего взгляда у неё в ногах. Считанные мгновения — и эйфория сходит на нет, уступая страху. Таня молча привстаёт на коленях. Кровать визгливо скрипит, и она морщится — наверное, ей тоже досталось пружиной. Слегка нависает, расставив руки по обе стороны от неё. Ярко-красные влажные губы. Осоловелый взгляд. Низкий голос: — Спать? — вопрос разрезал повисшую тишину, вошёл в неё, словно нож в масло. Пауза. Очень долгая пауза. — Да, завтра рано вставать, — такой же правильный и в то же время идиотский ответ уже своим, привычным «завучским» голосом. Мария Генриховна сводит локти, прикрывая грудь, подбирает к себе одеяло. Застывает, оглушённая реальностью и непониманием, что только что произошло. Таня молча сводит её колени. Отворачивается. Медленно, нехотя вылезает. Боже! Как же это всё неправильно, как глупо! Нужно что-то сказать, оправдаться… И вообще. Между двумя женщинами это ведь в обе стороны должно работать, так? Ты мне, я тебе… — Таня, ты прости, я совсем без сил. — Ничего. Как-нибудь в другой раз, — повторяет Таня то, что Мария Генриховна с час тому назад сказала ей про разговоры о птицах. Краешком губ улыбается и смотрит — пристально так рассматривает её лицо. Словно ищет там ответ на неозвученный вопрос… «Но ведь другого раза не будет», — проговаривает Мария Генриховна про себя. Именно так ей ответила Таня. Драматично откинувшись на подушку, с пьяной полушуткой в голосе выломала трагедию, пока она металась по номеру между её мокрым платьем и кнопкой «выкл». Улыбка медленно сходит с Таниного лица. Ей не нужно ничего объяснять, ей всё ясно и так — с полуслова, с полувзгляда. У Марии наверняка всё написано на лице, и Таня грустно усмехается, кивает, отворачивается и опускает плечи. Под кожей перекатывается лопатка, и даже в полутьме видно, как по спине бегут мурашки. Таня ёжится, шарит по кровати в поисках второго одеяла и находит его на полу. Натягивает топик. Ложится — не далеко, но и не рядом. Больше не смотрит, не ищет ответов. Тяжело вздохнув, отворачивается. — Спокойной ночи. Ну, точнее, что там от неё осталось. — Спокойной, — на автомате шепчет Мария Генриховна, уставившись взглядом в раковину её ушка. Через считанные часы они снова перейдут на «вы». Снова театр, дети, коллеги по цеху. Шум моря, запах леса, подростковая драма, пасмурный день — предпоследний в этом городе, что свёл их заблудшие, уставшие души и тела — так внезапно и безумно, что хочется его расцеловать. И Таню расцеловать — потом, конечно же. Как только жизнь пройдёт — та, правильная и понятная, без потрясений и стыда, так сразу и расцеловать.

Я хочу не знать прощанья.

Жить с тобой одним дыханьем

И хочу твердить всю жизнь:

…