Opposé magnétique

***

У них не заладилось с самого начала. Возможно, потому что не сошлись во взглядах — ведь Светлов первым делом узнал в нём выправку белого офицера. Возможно, из-за его чудо-изобретения — парусной дрезины, которую едва не украла горстка беглецов, пересёкших границу. Или потому, что позже его самого с этой дрезины скинули. В любом случае, доверия между ними оказалось критически мало. И Гарин точно знал — это была его заслуга. Честно говоря, он вовсе не ожидал, что снова встретит его. В штабе Белогорска, едва успеет отогреть руки после тридцатиградусного мороза и пробирающего до костей ветра. Едва стянет с подноса чай — как этот юный ратователь коммунистической партии Советов вывалится из двери. И то было бы полбеды, если бы Гарин, по долгу ненавистной ему службы, не планировал попасть на тот же Транссиб, куда назначали Светлова. «Это будет проблематично», — подумал он тогда. И когда Анна хладнокровным голосом заметила, что поймать лучшего царского агента — ох, как непросто, он, будучи крайне самоуверенным, ответил: «Невозможно». Сам не осознавая, в какую ловушку уже загоняет его судьба. Ему встречались люди, преданные власти, преданные деньгам и статусу — все они наполняли мир густым потоком сквернонравия. Но больше прочих его раздражали идеалисты. Потому что отчаянно рвали на себе рубаху, лишь бы доказать, что живут по правильным причинам, с правильными убеждениями. Николай был уверен ещё с начала войны: в глазах людей, совсем таких же, как он сам, не было ни капли желания убивать. Пусть все они и знали, на что шли — их идеалы смывались первыми каплями крови убитых товарищей на собственной коже. Он терпеть не мог совестливых людей — потому что сам давно потерял свою совесть. И столь наивно верящих в правду, будто мир делится на чёрное и белое, потому что сам давно перестал в это верить. То и дело меняя сторону, прижимая свой же моральный компас коленкой к горлу. И, казалось, всё было бы ничего, если бы, как, впрочем, и всегда, он просто не нравился юному чекисту. Но всё тянуло на более запутанное дело, требующее разгадки. Светлов Артём Иванович — 1904 года рождения, помощник уполномоченного Первого Контрразведывательного Отдела. Странное ощущение кольнуло пальцы, когда он развернул украденные документы. Гарин попытался вспомнить, дать себе инструкцию: как вести себя с ним — с этим мальчишкой, что притворяется взрослым, у которого абсолютно всё, о чём ни подумай, написано на лице. И не смог. Тогда он дал себе указание: держаться подальше от того, с кем не выйдет договориться. Это не казалось сложной или невыполнимой задачей. Поезд огромный: вагоны, купе, десятки других людей. Но как назло — он то и дело чуть не натыкался на него. Взглядами. Незаметно. Скрытно. Но каждый раз — смотрел. Гарин стал подмечать за ним детали, не касающиеся безопасности миссии и вовсе не похожие на те, что он обычно собирал о людях. Простые: рост, вес, семейное положение, вредные привычки — он высмотрел это ещё при второй встрече, когда стало ясно, что быть им в одной лодке придётся ещё какое-то время. Скорее, тут было о другом — о его поджатых губах, когда он старался не сказать лишнего, о бегающих по полу глазах, что противоречили образу уверенного чекиста, и по-детски упрямо сжатых кулаках каждый раз, когда что-то шло вразрез с убеждениями Артёма. И это завораживало. Словно ветер раздувал угли — короткими, едва заметными дуновениями — в истлевшем, как ему давно казалось, напрочь костре. Уже давно пора было бросить это наблюдение и с прежней холодностью, с отстранённостью заняться тем, ради чего он здесь. Но всякий раз, с каждым лишним взглядом — слишком осознанным, слишком прицельным — становилось только интереснее. Он прежде привык избегать людей, совсем ещё не нюхавших пороху — тех, кто, не сегодня так завтра сломается и поймёт, какие скверные у жизни на них планы. Но почему-то он страстно желал увидеть, как это случится с Артёмом. С этим живым, настоящим, мальчишкой с глазами цвета грозы. Тем, кто видел в нём врага. Тем, кто не подпустил бы и на шаг. Особенно волнительно было наблюдать почти невесомый румянец на юных щеках в те моменты, когда Светлов наивно заглядывался на госпожу Ван Лин, будто ей до него есть хоть какое-то дело. Может, все дело было в том, что она действительно была хорошей дамой и из доброты сердечной бросила Артему обратно его дубленку, чтобы тот не замерз насмерть в глухом лесу. При том даже, что несколько минут назад он мог расстрелять их как каких-то китайских шпионов. А может, в силу неуемной юности. Гарин помнил себя в его возрасте — а то и раньше. Неразборчивость. Кадетское училище, балы, казармы. Перчатки даже летом и флирт на французском. Время, когда он познавал всё то, что, казалось, останется с ним навсегда. Из чего потом не осталось почти ничего — кроме сухого опыта в остатке. Николай стоял в узком пространстве между купе, скрываясь от чужих глаз, и ощутил короткую волну мурашек, как только послышался тот самый стук армейских сапог. Боже, он запомнил его походку. Затем — короткий приказ от начальницы Волковой Артёму: проверить купе товарища Ван Лин. Срочно. О, Гарин знал, к чему всё это ведёт. Он мельком глянул на чекиста — тот даже не повёл бровью, словно никакой симпатии к ней и не было. «Действительно — идеалист», — подумалось тут же, как только он вновь, совершенно ожидаемо, заключил: для Светлова долг дороже всяческих чувств. Снова шаги — чёткие, чеканные. Он прошёл мимо, совсем не заметив того, кто наблюдал из тени. Шерсть зверя под кожей чуть дыбится. Великолепно. Гарин беззвучной тенью юркнул в другой вагон следом. Но что дальше? Сейчас он пойдёт туда. Случится что-нибудь явно неловкое? Разумеется, всё будет чинно: уточнённый вопрос, кивок, возможно, комплимент её знаниям — и, конечно, осмотр. А потом? Она наградит его загадочным взглядом с оттенком просвещённого Будды? Господи, он ведь даже не поймёт, что его купили за три фразы и плетёный веер. Эта мысль прошибла его, словно разряд тока. И в тот самый момент он понял: всё. Он мог бы, при желании, оставаться незамеченным — покуда поезд не дотянется до конечной станции, виртуозно увиливая и мастерски избегая. Но, кажется, он уже не хотел. Что-то рвалось внутри, будто у него из-под носа уводят то, на что он первым положил глаз. Это раздражало — до скрежета зубов, до рваного жеста, когда пальцы выправляют ворот пальто, словно внешний порядок способен удержать внутренний. Стук. Чужая рука о дверь. Светлов, что снова ошибся в выборе тона — да не просто слов, а подменив очевидное «вопрос» на «поцелуй». Словно его глупость была намеренной. Словно он произнёс именно то, что хотел. Чуть дёрнув подбородком, шагами тихими, как течение осенней Угры, Гарин двинулся в сторону открытой двери. Громкий шлёпок — парень получил по заслугам. И даже если бы переводчица не пребывала в крайне пикантном виде — имела право дать пощёчину хотя бы из уважения к себе и собственным границам. — Вы вопрос хотели задать или всё же поцеловать? — спрашивает он, восторгаясь тем, как Артём впился в него глазами — так, будто человек, которого он видел дважды, сжёг его дом или ещё чего похуже. И всё же это гладило грубую шкуру зверя — довольного, упивающегося тем, что его запомнили. Глаза забегали в таком живом удивлении, точно Светлова вытолкнули из поезда на полном ходу. Восхитительно. Всякая память о несчастной Ван Лин исчезла в одночасье. И даже наиглупейшее оправдание — о том, что он пришёл по делу, пусть оно и было сейчас действительно приоритетным — не помогло утихомирить неподконтрольную ярость юного чекиста. Да и разве этого хотелось? Точно нет. Не обсуждения японских шпионов, не вариативности произношения в китайском. Ему хотелось ворваться в это мгновение. Иррационально, совершенно неоправданно — сдавая свои карты, которые могли бы так пригодиться, просто чтобы не допустить их в одно купе. Какая глупость. Но Гарин давно не испытывал такого острого желания оказаться в центре внимания. Поэтому, вопреки обыкновенной сдержанности, он не смог сдержать искренней, почти восторженной улыбки — от всепоглощающего, прожигающего взгляда. С глазами, полными ненависти, со сжатой челюстью, Артём схватил его за воротник, заставив напрячься в плечах. Кажется, он зря это начал. Мгновение — и он уже на тахте в купе переводчицы. Ещё — на него направлен пистолет. Боги, неужели он и правда думал, что сможет напугать кого-то, в кого всадили пять пуль на границе Восточной Пруссии, в еловом снегу, где лошади умирали стоя, а сигнальщики замерзали с криком на губах? Кого пытали в подвалах Будапешта, где стены были толще боли, а вода текла с потолка, как благословение мертвецам? Святая простота. Крики девушки, стук колёс — не имеют значения. Лишь напряжённое, чуть поверхностное дыхание напротив. Гарин складывает ладони в молитвенном жесте, обманывая, как всегда, будто хочет попросить выслушать. Он мог. Возможно, даже уговорил бы успокоиться. Пусть Светлов и казался ему чересчур непоколебимым — если что-то решил, верил в это до конца. Но разве этого сейчас хотелось? Он мастерски выбил пистолет из рук — теми самыми руками, что всего секунду назад обращались к Господу. Потому что в нём нет ничего святого. Николай знал, по каким точкам наносить удары, чтобы руки Артёма ослабли и дрогнули. Он знал, как никто другой, какую это вызовет чертовски искреннюю реакцию удивления. Красиво. До боли. Растерянный взгляд — не повод для промедлений. Либо он, либо его. Никак иначе. Удар ребром ладони по шее. Попытка Светлова ударить наотмашь — провальная, конечно. Куда ему до опыта прожжённого офицера. Он вскрикивает, точно подбитый зверь, когда Гарин отбрасывает его вглубь купе и берёт в удушающие объятия одной рукой. Он почти победил — пусть нерадивый чекист всё ещё сопротивляется. Положа руку на сердце, он мог поклясться — Светлов будет биться насмерть даже за такую ерунду, как обыкновенная победа в бессмысленной драке. Это только сильнее раздражало — и от чего-то разливалось в груди жаром. Несносный. Упрямый. И когда тот поднимается, пытаясь сбросить своего недо-врага, Гарин чуть поддаётся, улыбаясь так широко, как, наверное, не улыбался с десяток лет. Его прибивают к стене, и он даётся диву — от неистовой воли Артёма. Не столько силы, сколько нескончаемого упорства. Он и не помнил, когда в последний раз хотел, чтобы кто-то не сдавался. Почему на шум в купе до сих пор не сбежались все возможные зеваки и спецслужбисты — он не знал. Но это было чертовски удачно. Кулаки неразборчиво били по рёбрам, стараясь задеть как можно выше, а не нанести удар правильно, пока тот всё ещё скручен головой книзу. Ван Лин, успевшая натянуть на себя первый попавшийся предмет одежды, почти прижалась к противоположной стенке купе — с глазами, полными непонимания и всё более нарастающего ужаса. Он бросил на неё взгляд — один-единственный, будто бы даже нарочито бережный, джентльменский. Но ему, в самом деле, плевать на безопасность конкретно этой женщины. Конкретно сейчас. А может, и вообще. Гарин лишь хочет, чтобы всё это осталось глубоко личным. Между Светловым и ним. — 请你出去，别叫人, — тихо бросает он, выстраивая границу. (Выйдите и никого не зовите.) Она, пусть и мешкает с секунду, всё же коротко кивает и выскальзывает из купе — точно и не её оно вовсе было. Дверь захлопнулась. Пространство тут же сузилось. — Если Волкова меня увидит, она решит, что вы ослушались её приказа, — начинает Николай, будто всё ещё хочет уговорить того, кого с полминуты возил из стороны в сторону, поочерёдно вбивая в каждую из обитых бархатом стен. И тут — стакан. Попавшийся под руку, он разбивается прямо о его голову. Хруст стекла. Резкая боль. О, Артём перешёл черту. И сделал это великолепно. Это работает почти духоподъёмно. Гарин, пусть и теряет на мгновение равновесие, выпуская мальчишку из хватки, всё-таки разгорается азартом окончательно. Его тело валится на пол, пока чужая рука срывает с пола длинную ленту. — Я пытаюсь поймать шпиона, — проговаривает он тому, кто уже не слышит ни единого слова. — А я чем занимаюсь? — отвечает Светлов, красным шёлком обхватывая его горло и наваливаясь всем телом, стараясь затянуть как можно сильнее. Гарину казалось — ещё чуть-чуть, и это перейдёт границы боли. Пусть она и была честнее всего — это вот-вот станет… чем-то иным. Он смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как лёгкие отчаянно требуют воздуха, как хватка становится слишком сильной. Смотрел, как Светлов буквально трясётся от напряжения — с тем самым диким, взбудораженным взглядом, что бывает только у тех, кто готов на всё. Смесь гнева, щепотка страха — и океан чего-то необозначенного, пульсирующего. Гарин довольно улыбнулся сквозь подступающую потерю сознания, потянулся руками вниз. Он совсем забыл, что мог ударить в ответ. А может, наоборот — совершенно намеренно поддавался этому жару. Ладони легли на окаменевшие бёдра, горячие под тканью брюк. — Ха-а… — выдыхает он удовлетворённо, почти разрешая себе на этом отключиться, сжимая пальцы, крепко прижимая Артёма к своему паху, чтобы нарочно смутить мальца. И, кажется, судьба ему благоволила — иначе как объяснить, что юный чекист внезапно ослабил хватку, выдохнув что-то едва различимое. Но Гарин уверен: он назвал его безумцем. Так и есть. Рефлексы человека, который мог умереть десятки раз, но всякий раз выпутывался, срабатывают безупречно. Пусть он и хотел уступить пальму первенства этому мальчишке на нём — не сейчас. Не в этот раз. Николай с отточенной грацией, почти заботливо, ударяет в солнечное сплетение, выбивая из Светлова воздух. И пока тот теряется от боли — переворачивает картину с ног на голову. — Сейчас пройдёт, — шепчет он, вжимая Артёма в изумрудный ковёр. — Считай до пяти. Глаза широко раскрыты. Лента на шее больше не затянута, а просто болтается — совершенно бессмысленно. — Раз, — продолжает он, беря в захват оба запястья над головой Светлова. — Два, — Артём ловит воздух ртом, но не может сделать и глотка. — Три, — синие глаза смотрят с тяжёлым принятием. — Четыре. Пять. Вдох. Сиплый. Неистовый. Жадный. — Вот так, хороший мальчик, — улыбается Гарин, чувствуя, как тело под ним снова напрягается, а руки дёргаются. — Теперь будешь знать, прежде чем кого-нибудь душить. — Бело… крыс, — бессильно выдыхает Артём. — И что вы на меня так взъелись, товарищ? — спрашивает он, глядя на раскрасневшееся от этого жестокого танца лицо, вновь переходя на формальное «вы», которое этот мальчишка никогда не соблюдал. Губы — приоткрытые, полные, слишком алые от только что вновь обретённого дыхания. Одежда перекошена, верхняя пуговица оторвана, вторая болтается на отлетевшей почти нитке. Волосы растрепаны — пусть и раньше не были толком причёсаны, но сейчас это просто бардак. И Гарин даже не пытался представить, как выглядел сам. Наверняка — ни на грош не подобающе царскому офицеру. Но вместо ответа, к его удивлению, Светлов слабо дёрнулся руками, слегка приподнимаясь, почти касаясь торсом чужой груди. Но, поняв, что зажат слишком крепко, ненадолго оставил попытку — и слишком пронзительно впился в глаза напротив. — С самого начала, — выдохнул он, снова дёргая руками. — Что? — уточнил Николай, сжимая запястья сильнее, вдавливая их в пол со всей силы. Явно давая понять, кто из них сейчас правит бал. — Выбесила меня морда твоя залихватская… барская. С самого начала. Вот он — народный правдолюб. Наивный, чистый. Такой распалённый сейчас. Он говорил — и Гарин верил каждому слову. Увлекательно. Он чувствовал то же самое. Разве что выбесило его совсем не лицо. Как же хорошо. — Не вы ли первым на меня ружьё направили, Артём? — голос его стал мягче, почти неузнаваемо, когда он произнёс имя. Он ненароком улыбнулся, вдруг почувствовав, насколько приятно было сказать это вслух. Но тут же нахмурился, когда Светлов пнул его ногой со всей дури. По всей видимости, силы к нему вернулись. — Эй! — вскинул брови Гарин. Он уже почти понадеялся, что разлад между ними близок к завершению. Ерунда. Артём снова дёрнулся — только теперь в его глазах было неприкрытое самодовольство. Будто он был рад: сбить спесь, сорвать маску, заставить быть настоящим. Не надменным, не уверенным. Не тем, каким тот был всегда. Ещё один короткий удар — и Гарину ничего не оставалось, как перехватить движение. Резко. Почти грубо. Пальцы сжались на чужих бёдрах, не чтобы подчинить — чтобы удержать, как срывающегося с уступа. Он развёл их лишь чуть шире, заставив тело под ним остаться на месте, притормозить, перестать бросаться. В этом не было желания, не было доминирования — только инстинкт. Тот самый, что срабатывает в бою: если не остановишь — станет хуже. Он знал, как Артем нуждался в этой борьбе. Но знал и другое: кто-то здесь должен остаться в здравом уме. Хотя бы на миг. Но Светлов, не до конца осознавая, к чему это приведёт, сжал его талию ногами — резко, упрямо, как будто собирался нанести ещё один нелепый, но отчаянно искренний удар. То ли в попытке вырваться, то ли просто из принципа — не сдаться, даже в этом. Гарин на мгновение напрягся, почувствовав, как напряжённые мышцы бедер сжались вокруг него, словно в капкане. Теперь, полностью распиная тело под собой, Николай с почти прошибающим восторгом заметил: Артём был напряжён уже не из-за драки. В его живот очевидно упиралось нечто слишком горячее. Слишком твёрдое. Гарин едва сдержался, чтобы не прикрыть глаза. Звук колёс поезда, чуть слышная метель за окном, пробивающаяся сквозь тонкую щель — всё это такая мелочь по сравнению с тяжёлым, сбившимся дыханием человека под ним. Дыханием, которое переплеталось с его собственным. Не менее тяжёлым. Ох. — Если вы будете так делать… — Николай наклонился к самому уху. К уху, которое совершенно неудивительно покраснело. — Я позову товарища Ван Лин. Светлов дёрнулся — резко, вслепую, и пахом врезался в чужой живот. Он был твёрд, напряжён — слишком явно, чтобы списать это на совпадение. — Чтобы она посмотрела, в каком вы состоянии. — Что б тебя… хнн, — Артём запрокинул голову, не в силах выдержать ощущений от первого, позволенного Гариным точного толчка. Это выглядело слишком — слишком красиво, слишком близко, слишком разоблачительно. В голове то и дело возникали вопросы, совершенно сейчас ненужные. Почему со мной он так реагирует? Почему так реагируя я? Почему он так красив? Невыносимо. Он опустил голову, тяжело выдыхая в чужую шею, с усилием снова вбиваясь в его тело. Горячее, напряженное, совершенно очевидно просящее того же, что и его собственное. Он не должен был отвлекаться. Ни на дыхание, ни на запах чужой кожи, ни на то, как дрожат тонкие запястья. Но отвлёкся. Всего на секунду. Этого хватило. Рука Светлова выскользнула. Рывок — не точный, но резкий. Воздух вспоролся между горячими телами. Гарин тут же ответил, среагировал, хотел вернуть контроль, но отчего-то позволил. Они сплелись уже не в драке, нет — в инстинкте преобладания. Прижатые руки, шорох ткани, глухой стон из груди. Короткая возня, полная не ударов, а хваток. Артём снова оказался сверху. Победоносный. Прижав Гарина к полу с такой злой решимостью, будто сам только что доказал себе, что имеет право. Но то, что он совсем упустил для себя из вида — теперь его влечение было очевидным. Совершенно обжигающе явным. Николаю даже не пришлось вырываться, спустя мгновение недвижимости и какого-то невольно искреннего осознания Артема — он просто поднял руку и медленно провёл ладонью по спине, от лопаток вниз, к копчику. С усилием, со знанием. Артём вздрогнул. От того, что это было слишком. Глаза его были заворожёнными. Неопределившимися. Как у человека, который шагнул туда, куда идти не собирался — но уже не может остановиться. Он смотрел, и Гарин видел: прекращать он точно не хотел. Он намеренно не торопился. Никакого давления, никакого напора — только ладонь, скользящая всё ниже, к пояснице, к ягодице, медленно, будто приручал дикого зверя. Он не хотел принуждать. Хотел дать выбор, пусть и весьма условный, молча, не отводя взгляда. Словно спрашивал: ну? Артём покраснел мгновенно. Точно кипятком плеснули по щекам — резко, до мурашек, так, что дышать стало труднее. И Гарин видел, как он сражается. С собой. С телом. С ним. И, кажется, проигрывает. — Руку убрал, — всё же рыкнул он, будто только что осознал, что это совсем не похоже на драку. Гарин тут же, в свойственной ему манере, поднял ладонь перед собой — в жесте капитуляции, белого флага. Как уже бывало не раз с этим пылким мальчишкой. — Всё, сдаюсь, — сказал он, улыбаясь так, как умеют только те, кто смотрит зверю в глаза и надеются, что он не вцепится в горло. Сейчас он либо всё потеряет, либо обретёт. И даже если Светлов снова ударит его, сдаст Волковой — плевать. Попытка приручения, взаимного и безоружного, уже обернулась чем-то большим. Потому что дрожь сверху и глубокое, перемешанное с ней дыхание — уже дарили ощущение победы. Он рассмеялся. Тихо. Не громко — но ровно настолько, чтобы это подействовало. Он знал, как это сказать. Знал, как бросить фразу в огонь, в пекло — и смотреть, как она вспыхнет. С надеждой, что тот сам туда шагнёт. — Но вы уверены, что арестовываете меня, а не соблазняете? — бросил он, чуть прищурившись, позволяя голосу опуститься в тот самый бархатный, затаённый тембр, от которого не защищают ни форма, ни убеждения. Мгновение. Вспышка. Внезапная боль между ребер — Светлов вмял своей ладонью прямо в грудь, чуть выбивая воздух, заставляя распахнуть глаза. Отказ? Нет, скорее чертовски грубый приказ заткнуться. Артем сидел на нем с опущенной головой, совсем немного сжимая пальцы в месте, где колотится сердце. — Понял… — сказал Гарин, сам не зная, что именно. Слишком многое. — Смолкни, — рыкнул Артём. Глаза метнулись вниз, к губам, потом выше, снова — будто пытался понять, на кого смотрит. Взгляд у него был слишком серьёзный. Слишком живой. Для человека, которого трясло от возбуждения. Он не двигался сразу. Только дышал. Медленно. Слишком глубоко. Как будто считал удары сердца под ладонью. Или отмерял шаг до пропасти. Николай не возразил. Не дернулся. Только кивнул. Почти незаметно — но достаточно. Артём двинулся. Осторожно, словно даже его тело не верило, что это происходит на самом деле. Первый толчок — сквозь ткань, нерешительный, почти неуверенный, но в нём уже было всё: сдержанное желание, осознанный отказ, бешеная тяга, ненависть — и покорность. Он замер. Гарин не произнёс ни слова. Только вздохнул. Тихо. Так, будто воздух стал слаще. И тогда он толкнулся снова. Грубее. Ярче. Его собственное дыхание сбилось, а Гарин дёрнулся под ним, еле слышно выдохнув — и улыбнулся сквозь сжатые зубы. — No pares… — прошептал он, даже не пытаясь скрыть того, как дрожит голос. (Не останавливайся.) Он сам закусил губу, вспоминая про «молчи» — словно сейчас нарушал не просто приказ, а клятву. Но с неожиданным удивлением понял: Артём не отстранился. Напротив — только сильнее прижался в этом замирании. Быть может, нужно было молчать только на русском? Он скользнул по лицу напротив взглядом. Юный чекист был красным до кончиков ушей, губы подрагивали, и взгляд метался, будто он не понимал, как дошёл до этого, но и уходить было поздно. Гарин попытался понять, поймать чужие глаза своими, но как только они пересеклись, тот, будто испугавшись откровения, наклонился вперед, упираясь лбом в плечо. Точно его раскусили. — Así… muy bien, — и не пытаясь утаить смысла, сказал снова. — Вот так. Хороший мальчик. Воздух вокруг будто сгущался, нагревался, точно в купе стало вдвое теснее. Каждый толчок заставлял бёдра вздрагивать, живот сжиматься, грудь — выгибаться навстречу. Николай запрокинул голову, и короткий, сорвавшийся со дна лёгких выдох вырвался прежде, чем он успел его удержать. Артём зацепился за этот звук, будто он был единственным, что указывало, как и куда двигаться. Он прижался сильнее. Грудью к груди. И теперь оба дышали слишком громко. Горячо. Почти грязно. Почти в унисон, будто каждый вздох был толчком, а каждый выдох — согласием. И именно в этот момент — в тишине между двумя новыми движениями, Николай поймал себя на мысли, от которой захотелось рассмеяться, и, одновременно, зажмуриться. Он никогда бы не подумал, что этот день закончится именно так. Не допросом. Не побегом. А тем, что он будет лежать вот так — спиной в узорчатый ковёр, в купе китайской переводчицы, с мальчишкой на себе, пылающим, неотвязным, и до боли настоящим. — Поцелуйте меня, — выдохнул Гарин. Голос был не приказывающим — тяжёлый, натянутый. Почти хриплый. Но слишком уверенный, как для того, кто лежал под другим. Слишком спокойный, как для того, кто горел изнутри впервые за столько лет. Светлов, заметив это, вздрогнул. Чуть приподнялся, упираясь той самой рукой в грудь напротив. Глаза дернулись вверх, на лицо. Он будто не ожидал. Или — ожидал, но не верил, что это прозвучит именно сейчас. И именно так. Он наклонился. Осторожно. В попытке. Как будто поцелуй — это уже не плоть, а что-то священное. Как будто его губы действительно могли спасти. Или уничтожить. И Гарин, смотря ему прямо в глаза, боялся выпалить, что так, черт возьми, и было. Артем опустился ниже, уже почти прикасаясь губами к его. Осталось всего ничего. Несколько сантиметров. Одно мгновение. Один вдох, прерванный между ними. Но вместо этого — губы дрогнули, искривились, и он отпрянул на полсантиметра назад. Тихо, почти с извинением, прошептал: — Не могу… Это не отказ. Это — боль. Это — «я хочу, но не умею». Это — «я не верю, что могу быть так близко». Николай выдохнул. Медленно. И с той самой самоотверженной нотой в голосе, которую он, казалось, давно выжег из себя, проговорил: — Тогда укусите… И эти слова прозвучали по-настоящему. Как будто он сам — не человек, а зверь, прижатый к земле, и весь смысл его существования сейчас — быть помеченным этим юным, дрожащим, безумным существом, которое никак не решится сорваться. А может, он давал себе сотню поблажек, ведь всего-лишь на всего, смысл этого фарса с поцелуями и дракой был в элементарной, до безумного наивной, влюбленности. Артём замер на мгновение. Напряжение в его теле стало другим — глубоким, почти судорожным. Он не ответил. Он просто наклонил голову, точно сам принял факт неизбежности. Скользнул губами к шее. Медленно. Сначала — касаясь едва-едва тёплым дыханием. Молча. Как будто именно это было самым интимным прикосновением. Гарин затаил дыхание, боясь спугнуть. Он не мог не замереть. Ничто в его жизни, ни война, ни допросы, ни кровь — не били так точно, как этот поцелуй. Он был нежным. Тихим. И от этого — невыносимым. Спустя секунду, губы уже не просто касались. Вжимались. Давили в такт возобновленным движениям. Он чуть выгнулся навстречу, бессознательно, как будто тело само выбирало, где быть ближе. И в последнем движении, наконец, укус. Жадный. Настоящий. Чуть болезненный — но не оставляющий пути назад. Такой до одури искренний. Хорошо. До дрожи. До стона в шею. Гарин не шевелился. Не двигался первым. Только принимал. И, что хуже всего, — впускал. Он чувствовал, как Светлов дрожит, как перехватывает дыхание, и каждый раз, когда тот вбивался в него особенно резко, напряжение под кожей взрывалось короткой волной жара — то в пояснице, то внизу живота, то в затылке, как удар током. Николай чувствовал, как острые зубы вонзаются в кожу. И только об этом и мог думать — пусть останется след. Пусть синяк проступит багрово, пусть болит потом, пусть покраснеет, пусть жжёт. Пусть будет что-то, что останется, когда всё закончится. Пусть будет доказательство, что он — был, что это не просто бред от холода, не галлюцинация, не игра. Что они хотели друг друга. Так. До звука. До пульса. До следа. Да хоть бы вошла сейчас эта чертова Ван Лин. Пусть видит. Пусть знает. Пусть запоминает. Чтобы потом смотрела Светлову в глаза, зная, как он двигался — нераздетый даже, красный, дрожащий, неистовый, впивающийся в горло человека, которого вчера ещё хотел расстрелять. Чтобы видела, как он насаживается на врага народа — не через власть, не через долг, а из самого нутра. И когда очередной толчок срывается на что-то слишком острое, слишком пронзительное, когда всё внутри сдавливается в последний рывок, Гарин шепчет — низко, слишком искренне: — Ay… Dios… quédate, quédate así… (О…Боже… Останься вот так…) Слова срывались почти бездумно, а Гарин подавался навстречу, будто не хотел, чтобы этот момент исчез. Как будто даже сквозь одежду он мог почувствовать — всю боль, всю жажду, всю любовь, которую не осмеливался назвать. Он чувствовал, как тело сверху дрожит — почти незаметно, но всё чаще. Светлов дышал тяжело, отрывисто. В нём не осталось ни злости, ни борьбы — только жар и сдерживаемый конец. Гарин узнал это сразу: по хватке, по дыханию, по тому, как чуть выгибается позвоночник — в последний раз, перед тем как сдаться. Он попробовал пошевелиться — и сразу понял, что не может. Одна рука была зажата между ними, вторая всё ещё стиснута Светловым в запястье. Чёрт. В другой ситуации это было бы даже лестно. — Если вы не против… я бы убрал лишнее между нами, — прошептал он наклоняясь вбок. — Позволите? Артем не ответил, лишь замер на мгновение осознавая смысл сказанного. Не поднимаясь целиком, он уперся лбом в чужое плечо, отпрянув от тела под ним. Рука освободилась. Сердце звенело в ушах. Николай опустил ладонь вниз, к своим измятым брюкам. Пальцы коснулись пряжки — и он сам не понял, почему это дрогнуло. Не рука. Внутри. В груди, в горле, чуть ниже. Ремень поддался с мягким щелчком. Он знал, как снимать его быстро, знал, как делать это вслепую, знал… Но когда пальцы потянулись вверх — к чужому — они, совсем на мгновение, замерли. Пряжка Артёма была чуть туже. Или рука дрожала сильнее. Металл казался холоднее, ткань — натянутей. Всё стало громче. Ближе. Он чувствовал, как грудь Светлова всё ещё прижимается к нему, как дыхание рвётся где-то над ключицей. Досчитав про себя до трёх, Гарин спустил бельё — сначала своё, затем чужое. Короткое движение — и вот он уже под его ладонью. Вместе с ним. Почти сплетаясь — в резком удовольствии прямого касания. Боже. И в какой момент эта «драка» стала такой трепетной? Чужая рука съехала с его запястья. Почти невзначай. Коснулась — будто случайно — внутренней стороны кисти. Или ему показалось? Артём двинулся — в ладони, против неё, сквозь неё. Прокатываясь по его твёрдости, как будто проверяя, сколько ещё они смогут вынести. И это оказалось слишком. Гарин не сдержал стона — низкого, сорвавшегося из груди прежде, чем он успел его проглотить. — Continue, mon cœur… (Продолжай, сердце моё…) И вновь — то ли от этих слов, то ли от того, что напряжение стало невыносимым — Светлов чуть замер, будто не хотел совершенно проваливаться в это сейчас, так скоро. Это было почти умилительно, если бы не было так до восхитительно возбуждающе. Если бы только от этого Гарин не понял бы, что сам близко. Он сильнее обхватил их ладонью — напрочь отрезая все пути отхода. Двигался резко, точно в такт тихим стонам у себя на плече. Или, может, всё было наоборот — и теперь он следовал за ним. — Так… вот так… — шепчет уже на русском, ломаясь, едва слышно. — Потерпи… ещё чуть-чуть… Светлов впился пальцами в зафиксированную ладонь сильнее, будто в попытке найти точку опоры. Тщетно. Это лишь сильнее доводит обоих. Он выгибается в спине, наконец-то сдается и судорожно толкается навстречу. — Твою мать… Га… рин… Его стон — безумие, отраженное в голосе. Такой честный, дерзкий. Такой… доводящий до дрожи. Артем изливается прямо в ладонь, глуша проклятия и стоны в изгибе чужой истерзанной шеи. Николай, только почувствовав это, коротко рвет и свои последние границы сдерживания, сжимая плотнее, заставляя Светлова хныкнуть, почти потеряться. Тепло разливается по телу как взрыв, как лавина, как освобождение. С ума сойти. Стук сердец, слишком громкий после пережитого, постепенно начинал сливаться с равномерным гулом поезда. Шум стальных колёс медленно вытеснял внутри всё лишнее, всё, что не касалось кожи, дыхания, мокрой ткани. Воздух выравнивался. Не сразу. С хрипами. С рывками. Но всё же — выравнивался. Светлов не поднимался. Взгляд в сторону. Вокруг — сломанная мебель, рваная одежда, разбросанные предметы, тёплый сумрак, который как будто сгустился в углах купе. Всё было разрушено. Всё было распято. А между ними — смазанное пятно, влага, тепло, нестираемая память. И тот самый след на шее, что саднил уже сейчас. Гарин не улыбался. Но внутри зверь щурился крайне довольно. Как если бы наконец получил то, чего ждал. Он прикрыл глаза, ощущая вес чужого тела, как в последний раз. Знал: стоит отпустить — и всё начнётся снова. Дыхание превратится в упрёк, глаза — в оружие, а голос, хриплый и срывающийся сейчас, обрушится на него со всем весом морали, закона и гнева. Ну и пусть. Пусть на него рухнут все обвинения мира, все «как ты мог», все «что это было», пусть вновь станет «врагом народа» — хоть для Артёма, хоть для самого себя. Он знал, что остался след. Не только на шее. Не только на ладонях. Внутри.