Broken Compass

Сынмин был раздражен — пьян и раздражен — и почему-то один только этот факт раздражал еще больше. Он должен был быть счастливым пьяным, что мягко и медленно улыбался, пока сон не унес бы его. Но не сегодня. Сегодня все слишком сильно липло к его коже. День выдался долгим — стал одним из тех бесконечных дней, когда усталость наваливается на него, потому что прошлой ночью он почти не спал, а Минхо, черт бы его побрал, зашел слишком далеко с этой их дурацкой концепцией «разведенной пары». Они ведь давали обещание, разве нет? Начать смягчаться, перестать показывать фанатам, что они — два озлобленных бывших, запертых под одной крышей. Но где-то по пути шутка перестала быть смешной. Поначалу все казалось безобидным — они смеялись над тем, как легко вжились в роли, как естественно возникали их поддразнивания. Ха-ха. Сынмин и Минхо — разведенная пара из маленькой придуманной семьи СКЗ. Но теперь это было везде, просачивалось — через экраны, через восприятие фанатов, через грудную клетку Сынмина до тех пор, пока горечь не окрашивала каждое его слово. Он не был невиновен. Боже, он не был. Сынмин поддался этому, обнажая зубы при каждом остроумном замечании, при каждом преувеличенно-глубоком вздохе. Но он не замечал этого — не замечал изменений. До тех пор, пока все не изменилось окончательно. В какой-то момент он перестал быть любимым тонсэном Минхо. Перестал быть тем парнишкой, которого Минхо первым искал в переполненных комнатах, которого он притягивал к себе, обнимая за плечи, с которым сидел рядом за ужином просто потому, что мог. Минхо, конечно, по-прежнему разговаривал с ним — добродушно, непринужденно, как будто ничего и не поменялось, но Сынмин чувствовал это — потерю опоры, ощущение, что его бросили на произвол судьбы, оставили одного плыть по течению. И эта тихая боль, которую он так долго скрывал, сегодня вырвалась наружу. Теперь, когда рамен, ттокпокки, жаренная курочка и две бутылки соджу размылись на периферии его зрения, Сынмин уставился на руку Минхо — на эти знакомые пальцы, так беспечно лежащие рядом. Он вспомнил, как Минхо тянулся к нему первым, когда они были младше, беззаботнее, до того, как камеры превратили их взгляды в валюту, а прикосновения — в заголовки. Сынмин хотел взять его за руку. Боже, он так этого хотел. Чонин пересел на диван, оставив между Сынмином и Минхо расстояние размером с ломтик хлеба. Последний был наполовину погружен в разглагольствования Чани об австралийской экономике и о каком-то погодном явлении, привлекшим его внимание сегодня вечером. Джисон уткнулся в свой телефон, прижавшись к Чанбину, и фыркнул, увидев какой-то хаотичный ролик в ТикТоке, которым не мог не поделиться. «Это не так уж важно», — сказал себе Сынмин. Так было всегда. Они держались за руки. Они прикасались друг к другу, не превращая это в шутку, не оборачивая привязанность шипами. Сынмин медленно моргнул и тяжело сглотнул. Это не было чем-то серьезным. Так почему же ему казалось, что именно этим и было? Но в этом не было ничего особенного… верно? Конечно, отношения между ним и Лино теперь были странными, они превратились в нечто хрупкое, с привкусом недосказанности, но что, если Сынмин просто… протянет руку? Всего один раз. Возьмет за руку, как раньше. Почему бы и нет? Потому что они так не делают. Больше нет. Минхо даже не держит его за руку во время финального поклона на концертах. Очередная шутка — вот и все. Глупая, повторяющаяся шутка, которая каждый раз разбивала сердце Сынмину. А теперь она стала совсем не смешной. Так что к черту все это, да? Сынмин поставил банку уже теплого пива на стол, и этот звук был слишком тихим, слишком осторожным. И прежде чем он успел отговорить себя от этого, он протянул руку — медленно, почти благоговейно — и взял Минхо за руку. Пальцы проскользили между пальцами, как в любой другой вторник. Минхо не вздрогнул. Не посмотрел. Просто позволил этому произойти, как будто его тело было привыкшим к этому, как будто это сделал кто-то другой. Остальные делали так постоянно — Джисон, Чан, Чонин. Прикасались. Смеялись. Были нежными друг с другом. Все, кроме Сынмина. Он скучал по рукам Минхо. Скучал по тому (как он однажды подумал), как они идеально — глупо-идеально — подходят его собственным. И даже сейчас, пьяный и наполовину в бреду, он все еще так думал. На чужих руках теперь было больше мозолей, они стали грубее со вренем из-за непрекращающихся танцевальных тренировок и выступлений. И Сынмину… они ему нравились. Всегда нравились. Он ощутил изменение в тот момент, когда Минхо понял, кто взял его за руку. Идеальная совместимость нарушилась — рука в его руке дрогнула, напряглась, сжалась… не от желания, а от шока. Или еще чего похуже. Сынмин увидел, как дернулась мышца на предплечье Ли, увидел, как в одно мгновение в нем зажглась искра осознания. А затем рука исчезла — отдернулась, как будто ее обожгли, как будто прикосновение Сынмина было чем-то грязным, нежелательным. Испытывал ли Минхо отвращение? Сынмин моргнул. Дыхание перехватило, вздох застрял где-то между ребрами и горлом. Глаза Минхо были широко распахнуты, но совершенно пусты. Пусты в том смысле, который ранил сильнее, чем если бы в них была ярость. Он посмотрел на свою руку, все еще застывшую в моменте, в котором он держал что-то, чего больше не было. Осталась лишь пустота. Стыд не заставил себя ждать, накатил быстро — горячий и удушающий — и слезы выступили в уголках его глаз, прежде чем он успел остановить их. Как что-то настолько незначительное, настолько простое могло показаться самым страшным отказом? Вокруг смеялись остальные — ничего не подозревающие, все еще пребывающие в своем собственном мире. А Сынмин знал — он знал, — что не может испортить все это. Он не втянет их в эту уродливую, мучительную шутку, которая развернулась внутри его мира. Ему следовало уйти, пока он не натворил глупостей. Ему следовало быть умнее. Дрожащими пальцами он похлопал по карманам — телефон все еще был при нем — и поднялся на ноги. На автомате натянул толстовку. Лицо его горело, но, по крайней мере, хорошей причиной этому мог послужить алкоголь. — Я ухожу, — пробормотал он, едва сдерживая дрожь в голове. — Я слишком напился. Пойду посплю. Несколько приглушенных «окей» последовали за этим, и Ким вяло помахал рукой, выскальзывая из комнаты. В коридоре было слишком тихо, а чужой смех затих. Как только за ним захлопнулась дверь, из глаз хлынули слезы — горячие, унизительные — пока он шагал к своему номеру. Глупая ключ-карта не сработала с первого раза. Ну, конечно, не сработала. Сынмин застонал, прислонившись лбом к двери и желая, чтобы она просто уже открылась. Наконец, панель мигнула зеленым, и дверь со скрипом открылась, но не захлопнулась за ним. Нет. Ким обернулся, и дыхание вновь перехватило: Минхо стоял в дверях, держась за ручку, словно сама Вселенная еще не была готова все это отпустить. Сынмин нахмурился. — Почему ты здесь? — его голос дрогнул. Минхо ответил не сразу. Он просто тихо прикрыл за собой дверь — тише, чем когда-либо это делал Сынмин, — и сел на стул за столом, словно извиняясь. — …Ты ушёл из-за меня? — голос Минхо был тихим и хрупким, чего Сынмин не ожидал. Он горько рассмеялся, опускаясь на кровать и уставившись в стерильно-белый потолок. Кровь прилила к лицу. — Потому что ты не хотел держать меня за руку? — усмехнулся он. — Может быть, — краем глаза он заметил, как Минхо напрягся. — Но в основном..? Я напился. Мне нужно было прилечь. Минхо ничего не сказал, но Сынмин услышал это — беспокойное постукивание его ноги, ощутил нервную энергию, вибрирующую по комнате. — Это просто… удивило меня, — наконец сказал Минхо тихим голосом, словно ненавидя себя за это. — Моя рука действовала на автомате. Сынмин снова рассмеялся — едва слышно, резко, срывающимся голосом. Каким-то образом от этого стало еще больнее. — Значит, ты на автомате… что? Ненавидишь саму мысль о том, чтобы держать меня за руку? — усмехнулся Сынмин, но его слова ранили, как осколки стекла. Он пожалел о них в тот же миг, как они слетели с его губ. Потому что в самом деле — неужели взрослый мужчина расстраивается из-за того, что другой взрослый мужчина не хочет держать его за руку? Очевидно, да. Он был расстроен. — Это не… — начал Минхо, задыхаясь и нервно теребя пальцы. Он покачал головой, и в его голосе послышалось разочарование. Сынмин резко сел, комната слегка накренилась, но ему было все равно. Он посмотрел Минхо прямо в глаза. — Тогда что это было? Минхо не смотрел ему в глаза. Он переводил взгляд со стены на пол и обратно. Но, по крайней мере, он ответил: — Я просто… не привык к этому. Сынмин рассмеялся низким и усталым звуком, в котором было что-то более глубокое. — А раньше это было привычно, — теперь его голос звучал твердо. — Раньше ты всё время держал меня за руку. Минхо наконец посмотрел на него, нахмурив брови. На его щеках вспыхнул румянец, но Ли словно пытался убежать от смущения. — Раньше все было иначе, — сказал он. — Мы были детьми. Воздух между ними дрогнул, тишина окутала простую правду. — Ты все еще делаешь это с другими, — сказал Сынмин — прямо, без обиняков, честно. Минхо откинулся назад и потёр переносицу. — Это не то же самое. Эти слова заставили что-то внутри Сынмина оборваться. Он выпрямился, и его голос громом прокатился по комнате. — В смысле? — спросил он. — Как это не то же самое? Что со мной не так? Он придвинулся ближе к краю кровати. Минхо проследил за его движением, и его кадык задергался, когда он тяжело сглотнул. И тут плотину прорвало. Слова полились потоком — за все те годы молчания, разочарования, боли, о которой он не мог говорить до сих пор. — Я знаю, что мы играем в этот концепт, — сказал Сынмин дрожащим голосом, — но это больше не так. Не для меня. Глаза Минхо расширились. Его губы приоткрылись, словно он собирался что-то сказать. Но Сынмин не позволил ему. — Ты даже не сказал мне, что съезжаешь. Что переезжаешь к Хану, — из него вырвался горький смешок. — Ты хоть раз подумал — хоть раз — о том, что почувствую я? — пауза. Болючий ком в горле быстро нарастает. — Нет. Конечно, нет. Зачем тебе это? Все это просто шутка, — его голос стал ниже и тише. — А Сынмин просто… в порядке. Всегда, чёрт возьми, в порядке. — Сынмин… — голос Минхо был тихим, как шепот посреди бури. Но Сынмин еще не закончил. — Я понимаю, что для тебя это не имеет большого значения. И, может быть, для меня тоже, большую часть времени, — он втянул воздух. — Но когда я начинаю думать об этом — меня бесит. Потому что сейчас ты так далеко. Как будто я где-то потерял тебя и даже не заметил, пока не стало слишком поздно. Я не знаю, как это исправить, Минхо. Я хочу это исправить. Но мне кажется, что это невозможно. Минхо опустил взгляд на свои колени, медленно и нерешительно произнося слова. — Я… я не знал, что ты все это чувствуешь. Сынмин покачал головой, его тело обмякло от усталости. — Забудь об этом. Я пьяный. Все это не имеет значения. Он рухнул обратно на кровать, прикрыв глаза рукой и пытаясь дышать, несмотря на резь в глазах. — Возвращайся к ребятам. Стул скрипнул, когда Минхо пошевелился, придвинувшись к нему. — Ты же знаешь, что я не очень хорош в таких делах, — сказал он. Так тихо. Так честно. Сынмин издал смешок, грустный и резкий. — Да, без шуток. Мы оба. А затем — тепло. Что-то крохотное. Нежное. Один палец обвился вокруг его мизинца. Сынмин моргнул и повернулся. Рука Минхо была там — едва различимая. Цепкая. — Я не ненавижу держать тебя за руку, — прошептал Минхо. — Ты просто… отличаешься от всех остальных. Сынмин не смел пошевелиться. Даже дышать боялся. — Что это значит? — спросил он мягким голосом, словно боясь спугнуть, растворить этот момент. Минхо крепче сжал его палец, все еще не сильно, но так, чтобы это было ощутимо. Его взгляд блуждал — он смотрел куда угодно, только не на Сынмина. — Ты… ты заставляешь меня… — он откашлялся. Попробовал снова. — Ты заставляешь меня… Еще один вдох. Еще одна пауза. Сынмин чувствовал, как колотится его собственное сердце. — Ты заставляешь меня смущаться, — выпалил Минхо на одном дыхании, словно срывая повязку. Сынмин уставился на него. В голове было пусто. — Я… Я заставляю тебя смущаться? — переспросил он, осторожно садясь так, чтобы их руки оставались соединенными. Минхо издал тихий жалобный звук и уронил голову на поверхность кровати, спрятав лицо в ладонях. — О боже, заткнись, — раздался приглушенный стон. Сынмин посмотрел ему на спину — на его ссутуленные плечи и покрасневшие уши. — Раньше ты меня не стеснялся. Минхо приподнял голову и снова застонал. — Это потому, что раньше я смотрел на тебя как на тонсэна. А не… ой. Теперь все по-другому. Он наконец сел, и румянец залил все его лицо. Сынмин улыбнулся, тепло и искренне, как давно уже не улыбался. — Так… — спросил он, наклонив голову и слегка улыбнувшись. — Как ты теперь смотришь на меня? Минхо быстро заморгал, в панике приоткрыв рот, и покачал головой, не зная, что ответить. Сынмин снова потянулся к его руке. Сжал ее. Минхо не двигался, но все его тело было напряжено, как будто он удерживал себя на месте одной лишь силой воли. — Так вот что заставляет твое сердце трепетать? — поддразнил его Сынмин, слегка проведя большим пальцем по костяшкам его пальцев. Минхо сердито посмотрел на него и попытался убрать руку. — Не смейся надо мной, Сынмин. — Я не смеюсь, — сказал он мягко, искренне. Таким тоном, который проникает прямо в душу. Минхо посмотрел на него с полсекунды. То, что он увидел, заставило его замереть. Его рука разжалась в руке Сынмина. Ким наклонил голову. — Поэтому ты ненавидишь, когда я смотрю на тебя? Минхо закатил глаза. — Да. Но в пятидесяти процентах случаев это просто потому, что ты меня раздражаешь. Сынмин рассмеялся — и на этот раз в его смехе не было горечи. — Справедливо. В пятидесяти процентах случаев я делаю это, чтобы тебя позлить. Минхо приподнял бровь. — А остальные пятьдесят? Сынмин улыбнулся. Искренне и нежно. — Потому что ты красивый. У Минхо отвисла челюсть. Краска прилила к его щекам, распространяясь, как огонь. — И, — продолжил Сынмин, проведя костяшкой пальца по его щеке, — потому что это заставляет тебя краснеть. Что, по-моему, мило. Минхо застонал, закрыв лицо обеими руками. — Это несправедливо, Ким Сынмин, — пробормотал он. Минхо замолчал, прикрыв лицо руками, как щитом. Его щеки порозовели — то ли от волнения, то ли от смущения. И это то, чего Сынмин не видел уже очень давно. А он же в свою очередь просто… смотрел. Не дразнил, не раздражался. Не воспринимал это как шутку, игру или что-то подобное. Он просто наблюдал за ним. Спокойно. Внимательно. Минхо всегда смущался из-за излишнего внимания, но в этот раз — нет. Он сидел там, маленький и неуверенный, порозовевший, выглядывающий из-под пальцев, невероятно красивый. И впервые за долгое время Сынмин не чувствовал необходимости заполнять тишину. Потому что она не казалась пустой. Он чувствовал себя наполненным. Тяжелое молчание. Как будто комната годами сдерживала дыхание. Теперь между ними что-то возникло. Мягкое и невидимое. Что-то с ощутимым ритмом. И оно ждало — терпеливо, но неотвратимо, — чтобы кто-то из них протянул руку и коснулся. Сынмин чувствовал это повсюду. В груди. В горле. На кончиках пальцев. Поэтому он позволил словам сорваться с его губ, будто выболтал секрет. — Все еще смущен? Минхо медленно опустил руки от лица, словно сдаваясь. Его губы изогнулись в самой неуверенной улыбке, которую Сынмин когда-либо видел. — Напуган, — признался он. Сынмин рассмеялся — тихо, удивленно, с перехваченным дыханием. Не жестоко. Не насмешливо. Это был такой смех, который пробивался изнутри. Мягкий. Реальный. Немного печальный. — Почему? — спросил он более мягким голосом, чем собирался. Минхо замешкался. Он опустил взгляд, а затем снова посмотрел на него. Он смотрел на Сынмина так, словно пытался решить какую-то сложную головоломку. — Потому что… ты близко, — пауза. — И ты так на меня смотришь. Сынмин наклонил голову, прищурив глаза в едва заметной улыбке. — Это как? Минхо снова посмотрел на него, на этот раз дольше. Воздух между ними стал тяжелее, гуще и теплее. Его голос понизился. — Так, будто ты хочешь меня поцеловать. Эти слова не ударили Сынмина. Они попали в цель — медленно и глубоко, куда-то под ребра. Он не отвел взгляд. Не улыбнулся. Не уклонился. — Хочу, — сказал он. Спокойно. Уверенно. Как будто произносить это вслух больше не было страшно. Минхо приоткрыл губы, но не произнес ни слова. Его взгляд опустился на губы Сынмина, затем снова поднялся, и пальцы, лежавшие на ткани брюк, дрогнули. Как будто какая-то часть его хотела протянуть руку. Но он все еще был неподвижен. Его сердце колотилось, как барабан, отдаваясь в ребрах. В груди тихо ворочалась надежда, хрупкая и яркая. — Ты убежишь, если я это сделаю? — спросил он, едва переводя дыхание. Минхо ответил тихо, но уверенно: — Не в этот раз. Поэтому Сынмин наклонился — медленно, осторожно. Как будто ступал на священную землю. Сначала они соприкоснулись лбами, едва касаясь кожей кожи. Дыхание Минхо проскользило по губам, теплое и дрожащее. Они застыли в таком положении на секунду дольше, чем нужно, окунаясь во что-то нежное и неуверенное. Затем — наконец—то — Сынмин сократил расстояние. Поцелуй был мягким. Бережным. Его губы коснулись губ Минхо, словно в вопросительном жесте, нерешительно и почтительно, будто он просил разрешение на каждое движение. Минхо не отстранился. Он ответил на поцелуй — так же нежно, так же неуверенно, — и Сынмин почувствовал это. Медленный выдох, снявший напряжение. То, как расслабились плечи Минхо. То, как их губы нашли ритм, не нуждающийся в объяснениях. Это не было идеально. Поначалу немного неуклюже, как будто они заново учились чему-то. Минхо ткнулся носом в его щеку, и Сынмин дрожаще улыбнулся. Но это было реально. Минхо положил руку на шею Сынмина, сжимая пальцы так, будто даже не осознавал, что делает это. Будто ему просто нужно было за что-то ухватиться. Сынмин наклонил голову, слегка углубив поцелуй, и почувствовал, как Минхо вздыхает. Это было не отчаяние — это было облегчение. Как будто они оба слишком долго несли что-то тяжелое, и это — прямо сейчас — был первый момент, когда они смогли это отпустить. Когда они наконец оторвались друг от друга, это не было драматично. Просто вздох. Биение сердец. Минхо прикрыл глаза, его губы приоткрылись, но он все еще был достаточно близко, чтобы вновь нырнуть в еще один поцелуй. — Ты меня погубишь, Ким Сынмин, — прошептал он низким и хриплым голосом. Его рука оставалась там же, где была, — удерживая их обоих, — а на его искусанных губах играла кривая улыбка. Сынмин усмехнулся, инстинктивно прижимаясь лбом ко лбу Минхо. — Думаю, ты выживешь, — пробормотал он. — Может быть. Они посидели так еще немного, прижавшись друг к другу, и тяжесть ночи окутала их. Мир снаружи мог подождать. Потому что прямо сейчас— прямо здесь— Минхо был совсем близко. И Сынмин не был потерян. Больше нет.