Голая натура

      Май в Нью-Йорке расцветал с наглой, неудержимой жизнерадостностью. Витрины бутиков утопали в зелени, в парках уже пахло свежескошенной травой и теплым асфальтом после дождя, а воздух, ещё не ставший липким от приближающейся летней влаги, звенел от птичьих трелей и смеха прохожих. Но для Рио этот май окрасился в тревожные, серые тона. Яркость мира вокруг только подчеркивала мрак, поселившийся у неё внутри.       Агата исчезла.       Сначала это казалось просто затянувшейся тишиной. После долгих недель, проведённых вместе, Рио проснулась одна. На подушке лежала записка, как обычно – аккуратный почерк, лаконичные слова: «Срочный вызов в Чикаго. Вернусь через день-два. Не скучай слишком. А.»       Рио улыбнулась тогда, прижала бумагу к губам, вдохнув запах её духов. День прошел в ожидании вечернего звонка. Но звонка не было. Ни вечером, ни на следующий день. СМС оставались без ответа, словно уходя в чёрную дыру. Рио пыталась звонить – трубку никто не брал. Голосовое сообщение Агаты звучало холодно и отстраненно: «Вы позвонили Агате Харкнесс. Оставьте сообщение после сигнала.»       На третий день тишины тревога переросла в панику. Что-то было не так. Слишком не так. Агата, даже в аду переговоров, всегда находила минуту отправить хоть одно слово: «Жива. Скучаю.» или «Клиент – воплощение ада. Вот бы ты его сейчас видела.»              Исчезнуть на трое суток без единого намека на жизнь – это было не в её правилах. Это было против всего, что Рио знала о ней.       Рио металась по своей мастерской. Холст, загрунтованный для новой абстрактной картины, стоял нетронутым, укоризненно белея. Кисти валялись без дела. Даже запах скипидара и масляных красок, обычно успокаивающий, сегодня раздражал, напоминая о беспомощности. Она перебрала в голове все возможные варианты, один страшнее другого: авария, болезнь, несчастный случай… Или, что было еще мучительнее – она сделала что-то не так? Была слишком настойчивой? Слишком занятой подготовкой к предстоящей выставке? Или может быть казалась просто отстранённой? Может, Агата испугалась этой близости, этой уязвимости, которую сама же и позволила? Мысль о том, что она могла ненароком ранить Агату, причинить ей боль, заставила Рио сжаться внутри от ледяного ужаса.             Рио натянула джинсы и футболку, не глядя, схватила ключи и выскочила за дверь. Подойдя к двери Агаты, она нажала на звонок. За дверью раздалась звонкая трель, но звука знакомых приближающихся шагов не было. Художница судорожно набрала вздохнула и постучала. Ничего. Она ещё раз нажала на звонок. И ещё. Мелодия, а потом тишина. Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Рио спустилась по лестнице, и, выйдя на улицу, обошла здание, задрав голову. Огромные окна лофта Агаты были плотно зашторены. Ни единого просвета, ни намека на движение внутри. Как гробница.             Она вернулась к парадной. Сжала кулаки. Набрала номер квартиры Агаты на панели домофона. Гудки. Отчаяние поднялось волной. Она ударила кулаком по двери.       Поднимаясь на лифте на их этаж, Рио быстро перебирала варианты дальнейших действий, но из-за паники в голову ничего не шло. Снова остановившись возле двери женщины, ей показалось, что за ней послышался какой-то шорох.       — Агата! — Ее голос, хриплый от напряжения, прозвучал громко в тишине холла. —Агата, пожалуйста! Открой! Скажи хоть что-нибудь!       Тишина. Только эхо её собственного голоса.       Рио опустилась на холодные пол и прислонила голову к двери. Металл холодил, но она не чувствовала дискомфорта. Весь мир сузился до этой закрытой двери, за которой могла находиться Агата – живая, но недосягаемая. Она достала телефон. Набрал номер. Снова. Слушала бесконечные гудки, пока голос автоответчика не оборвал их своей ледяной вежливостью.       Отправила СМС: «Я у твоей двери. Пожалуйста, просто дай знать, что ты в порядке. Я с ума схожу.»       Она уткнулась лбом в колени, пытаясь сдержать предательскую дрожь в подбородке. Страшные картины всплывали перед глазами: Агата лежит без сознания, Агата плачет в одиночестве, Агата смотрит в стену с пустыми глазами… Или, что было еще страшнее – Агата слышит её, слышит её голос через дверь, её стук, её мольбы, и сознательно не отвечает. Потому что не хочет её видеть. Потому что Рио стала для неё обузой, напоминанием о боли, которую она снова неосторожно всколыхнула.       — Пожалуйста, — шептала Рио в ткань джинсов, голос срывался. — Просто скажи, что ты жива. Я уйду. Я все пойму. Просто… дай знак.       Видаль подняла голову, устремив взгляд на неподвижную дверь лифта. Может, Агата не дома? Может, она уехала куда-то? Но интуиция, та самая, что связывала их невидимой нитью с самого начала, кричала: Она там. Она дома.       Рио снова заговорила. Тихо, почти беззвучно, обращаясь к двери, к щелям, к стенам, которые, возможно, отделяли её от Агаты всего на несколько метров.       — Я не знаю, что случилось. Может, я наговорила лишнего? Может, напомнила о чем-то… о чем ты не хочешь помнить? — Голос ее дрожал. — Прости меня, если это так. Я не хотела. Я никогда не хотела причинить тебе боли, Агата. Ты знаешь это? Никогда.       Она обхватила колени руками, пытаясь согреться. В холле было прохладно.       — Я просто… я так боюсь. Три дня. Три дня – ничего. Я начинаю думать самое страшное. — Она всхлипнула, не в силах сдержаться. — Просто… скажи, что ты жива. Ради всего святого, Агата, просто скажи что-нибудь.       Тишина была гнетущей, почти физически ощутимой. Она давила на уши, на грудь. Рио закрыла глаза, чувствуя, как слёзы, наконец, прорываются наружу, горячими каплями падая на джинсы. Она сидела так, содрогаясь от беззвучных рыданий, маленькая и сломленная на холодном полу собственного дома, в самом сердце расцветающего мая. Мир продолжал крутиться – где-то смеялись, звонили телефоны, ехали машины, – а её вселенная замерла у этой закрытой двери.       Просидев так ещё какое-то время и прерываясь на попытки снова дозвониться до Агаты, девушка не выдержала и зашла в свою квартиру, с тоской взглянув на соседнюю дверь, принадлежавшую её «потеряшке».

***

      Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Каждая из них тянулась как резина, липкая и бесконечная, заполненная гудками в трубке, неотправленными сообщениями, ледяным голосом автоответчика и нарастающей, душащей паникой. Рио не помнила, когда в последний раз ела или спала по-человечески. Мастерская превратилась в свидетельницу её безумия – холсты стояли отвернутые к стене, как наказанные дети, кисти валялись в засохших банках, а пол был усыпан скомканными набросками, где из-под угольных штрихов проступало одно и то же лицо: высокие скулы, карие глаза, каштановые волосы. Агата.       Сейчас брюнетка сидела на краю дивана в гостиной, обхватив голову руками. Пальцы впились в виски, пытаясь заглушить навязчивый стук сердца, отдававшийся в ушах. За окном вовсю бушевала весна– солнце золотило крыши, где-то звенел детский смех, деревья в парке напротив уже оделись в сочную зелень. Весь этот жизнерадостный шум казался чужеродным, издевательским фоном к её внутренней пустоте, выжженной страхом. Мысль, что она, сама того не желая, могла причинить боль этой сильной и одновременно такой хрупкой женщине, заставляла сжиматься желудок в тугой болезненный узел.       Внезапный стук в дверь отозвался гулким эхом в тишине квартиры. Не звонок – именно стук. Тяжёлый, нерешительный. Рио вздрогнула всем телом, сердце рванулось в горло, перекрывая дыхание. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь, что это снова почтальон или сосед. Стук повторился. Тверже. Настойчивее. И снова – не звонок. Значит... не случайный визит.       Девушка поднялась с дивана, ноги были ватными. Она подошла к двери, рука дрогнула, прежде чем ухватиться за холодную ручку. Глубокий вдох – и дверь распахнулась.       На пороге стояла Агата.       Но это была не та Агата, которую Рио знала. Не безупречная Харкнесс в отглаженном костюме, с ледяным взглядом, способным сразить оппонента на переговорах. Перед ней стояла женщина, словно прошедшая через бурю. Каштановые волосы, обычно собранные в безупречный узел или аккуратную волну, были растрепаны, несколько прядей прилипли ко лбу и вискам. Глаза... Боже, глаза. Они были опухшими, края век – воспалёнными, ярко-розовыми, а под ними лежали густые, синюшные тени, говорившие о бессонных ночах. Ресницы слиплись, будто от слёз, которые высохли совсем недавно. На щеках, обычно гладких и сдержанных, виднелись едва различимые, но всё же заметные следы высохшей влаги. Она стояла, слегка пошатываясь, в простых тёмных джинсах и в фиолетовой мятой водолазке, которая казалась на размер больше. В руках она сжимала сумку, но не свою элегантную кожаную, а простую холщовую торбу, битком набитую. Вся её осанка, обычно прямая и уверенная, была согнута под невидимой тяжестью.       — Рио, — её голос был хриплым, сдавленным, словно ей пришлось долго пробиваться сквозь ком в горле. Он сорвался на первой же букве. — Я... прости.       Рио стояла, оцепенев. Три дня паники, страшных догадок, рыданий у закрытой двери – и вот она здесь. Чёрт возьми, живая! Но вид её... Этот вид перечеркнул мгновенно всю накопившуюся обиду, оставив лишь ледяную волну ужаса и жалости, смешанных воедино. Она не произнесла ни слова, просто шагнула вперёд, инстинктивно протянув руки, готовая поймать, поддержать, обнять. Но Агата слегка отстранилась, её плечи напряглись. Она не готова была к прикосновениям. Не сейчас.       — Впустишь? — спросила шатенка, избегая прямого взгляда. Её глаза блуждали где-то за спиной Рио, в полумраке прихожей.       — Да! Да, конечно, заходи! — Рио поспешно отступила, пропуская её внутрь.       Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая свет с лестничной клетки. В прихожей повисла тяжёлая, гулкая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Агаты. Запах её духов, обычно такой узнаваемый – лаванда и что-то свежее – был перебит сладковатым запахом пота и чего-то ещё... чего-то горького, как полынь. Запах горя.       Агата машинально скинула кроссовки, даже не попытавшись их аккуратно поставить. Она прошла в гостиную, словно на автопилоте, и опустилась на диван, на то самое место, где ещё минуту назад сидела Рио. Сумку поставила рядом, на пол. Она сидела, сгорбившись, уставившись в ковёр, её руки бесцельно теребили край водолазки. Рио осторожно присела рядом, оставив дистанцию. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она боялась спросить. Боялась услышать ответ. Но молчать было невыносимо.       — Агата... — начала она, голос дрогнул. — Что... что случилось? Три дня... Я... я с ума сходила. Звонила, писала... Думала самое страшное. — Она не смогла сдержать дрожь в голосе. — Я была у твоей двери. Стучала. Говорила... Где ты была?       Агата покачала головой. Медленно, тяжело. Она подняла голову, и Рио увидела, как по её измученному лицу снова, медленно, словно против воли, скатывается слеза. Она не пыталась её стереть.       — Дома. Я всё слышала, — выдохнула она. Голос был тихим, надтреснутым. — Каждое слово. Каждый стук. Каждый... всхлип. — Она сжала веки, но слёзы пробились сквозь ресницы. — Я сидела за дверью. Прижавшись к ней. Слушала тебя. Чувствовала, как ты плачешь. И... не могла. Не могла открыть. Не могла заставить себя... — Она резко вдохнула, словно ей не хватало воздуха. — Я так тебя напугала. Прости. Прости меня, Рио. Это... это было ужасно по отношению к тебе.       — Но почему? — вырвалось у Рио. Она не могла понять. — Если ты слышала... Если знала, что я там... Почему? Что случилось?       Агата открыла глаза. В них стояла такая бездонная боль, что Рио невольно отпрянула.       — Завтра, — прошептала шатенка, и слово будто обожгло её губы. — Завтра ему бы исполнилось... четырнадцать лет. Никки. Мой Никки.       Она произнесла имя сына впервые за всё время их знакомства не в порыве откровения в темноте спальни, а здесь, при дневном свете. И это прозвучало как приговор. Как объяснение всему.       — Эти дни... Они всегда... — Агата замкнулась, снова глотая ком. Она провела рукой по лицу, смахивая новые слёзы, но это было бесполезно. — Десять лет. Десять лет я проживала это... одна. В своей скорлупе. Своими правилами. В свой ад.       Она посмотрела прямо на Рио, и в её взгляде была не только боль, но и стыд. Глубокий, изматывающий стыд.        — Я знала, что ты там. За дверью. Что ты волнуешься. Что тебе больно и страшно из-за моего молчания. И я... я хотела открыть. Каждую минуту хотела. Рука тянулась к замку... Но ноги не шли. Как будто вросли в пол. Как будто открыть дверь – значило... впустить не только тебя, но и всю эту боль наружу. Показать тебе себя вот такой... — Она махнула рукой на своё опухшее лицо, на сгорбленные плечи. — Разбитой. Не справляющейся. А я... я не умею. Не умею быть такой перед кем-то. Даже перед тобой. Особенно перед тобой. Потому что ты... ты видишь меня настоящую. И мне стало дико страшно, что ты увидишь... вот это. Эту трясину. И не захочешь... не сможешь...        Она не договорила, снова закрыв лицо руками. Плечи её затряслись от беззвучных рыданий.       — Я привыкла тонуть одна. Это мой крест. Мои поминки. И вдруг... вдруг появилась ты. И я поняла... поняла сегодня утром, когда наконец смогла подняться с пола, где просидела эти три дня... — Она всхлипнула, пытаясь взять себя в руки. — Я поняла, что это чудовищно несправедливо. По отношению к тебе. К нам. Мы... мы пытаемся строить что-то. Что-то хрупкое и важное. А я... я запираю тебя снаружи от самой страшной части себя. Как будто ты не имеешь на неё права. Как будто я не доверяю тебе с ней. А это... это ложь. Я доверяю. Больше, чем кому-либо. Просто... — Она развела руками в беспомощном жесте. — Просто это так ново. Так страшно – не тонуть одной. Делиться... этим адом.       Рио слушала, не дыша. Каждое слово Агаты било по её сердцу, смывая остатки обиды, оставляя лишь щемящую, почти физическую боль за неё. Она видела, как трудно ей это даётся. Как она, сильная, всегда контролирующая Агата Харкнесс, сейчас похожа на потерянного, израненного ребёнка. Она осторожно, очень осторожно, положила свою руку поверх холодной, дрожащей руки Агаты, лежащей на коленях. Шатенка вздрогнула, но не отдернула ладонь. Наоборот, её пальцы слабо сжались вокруг пальцев Рио, ища опоры.       — Я не знала, — тихо сказала Рио. Голос её был хриплым от слёз, которые она с трудом сдерживала. — Я не знала про дату. Ты не говорила. Я бы... я бы поняла. Я бы не лезла. Дала бы тебе пространство. Но я не знала, и я... я боялась, что с тобой что-то случилось. Или что... что это из-за меня.       — Нет! — Агата резко подняла голову, её глаза, полные слёз, горели. — Нет, Рио. Никогда. Это не из-за тебя. Это... это всегда из-за меня. Из-за этой чёрной дыры, которая раз в год открывается и затягивает с новой силой. Ты... ты только свет в этой тьме. Ты не виновата. Виновата я. За то, что заперлась. За то, что заставила тебя страдать. За то, что... — Она снова замолчала, борясь с рыданиями. — Я так устала, Рио. Устала нести это одна. Но я не знала, как... как поделиться. Как не раздавить тебя этим.       — Ты не раздавишь, — твёрдо сказала Рио. Она сдвинулась ближе, теперь их бёдра соприкасались. Она не обнимала её, чувствуя, что Агата ещё не готова к полному объятию, но её рука крепче сжала руку женщины. — Ты слышишь? Ты не раздавишь. Я сильная. Сильнее, чем ты думаешь. И я здесь. Не снаружи за дверью. Я здесь. С тобой. Агата посмотрела на неё. Долгим, изучающим взглядом, словно пытаясь понять, искренни ли эти слова. Потом ещё одна слеза скатилась по её щеке, но в уголках губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее благодарность.       — Я знаю, — прошептала она. — И именно поэтому... именно поэтому я пришла. Не только чтобы извиниться. Хотя извиниться – это мало. Я пришла... просить.       Рио насторожилась. "Просить"? Агата Харкнесс почти никогда не просила. Она действовала, решала, брала.       — Что? Всё, что угодно, Агата.       Шатенка глубоко вдохнула, собираясь с силами. Её пальцы судорожно сжали пальцы Рио.       — Завтра... я еду. Туда. В тот маленький городок Вествью. Где... где он похоронен. Я езжу туда каждый год. В день его рождения.       Голос её сорвался на слове "похоронен". Она сглотнула, заставив себя продолжать.        — Я сижу у камня. Говорю с ним. Рассказываю, что произошло за год. Как будто... как будто он просто уехал далеко. — Она замолчала, борясь с подступающими рыданиями. — Раньше... я делала это одна. Всегда одна. Потому что никто... никто не мог понять. Даже его отец... потом перестал приезжать. Но теперь... теперь есть ты. И я...       Она посмотрела прямо в глаза Рио, и в её взгляде была мольба, смешанная с бесконечной усталостью и какой-то новой, хрупкой решимостью.       — Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Пожалуйста. Я не могу... я не хочу больше делать это в одиночку. Я хочу... — Её губы задрожали. — Я хочу, чтобы вы с Никки... познакомились. Хотя бы так. Чтобы он... чтобы он знал, что в моей жизни появился кто-то... кто-то очень важный. Кто-то, кто... заставляет меня снова чувствовать. Даже боль. Особенно боль. Потому что это значит, что я... что я всё ещё живая. — Слёзы хлынули ручьём, но она не отводила взгляда. — Поедешь со мной, Рио? В эту... эту поездку? Поделишь со мной этот день? Этот... кусочек моего ада?       Тишина, наступившая после её слов, была не тяжёлой, а... наполненной. Наполненной горем, страхом, но и огромным доверием, которое Агата только что вручила ей, как самую хрупкую и ценную вещь. Рио почувствовала, как её собственные слёзы, наконец, прорываются наружу. Она не пыталась их сдержать. Она видела, какую нечеловеческую силу стоило Агате не только прийти сюда, но и попросить об этом. Попросить о том, чтобы впустить её в самое святое и самое болезненное место своей души.       Она не стала говорить пустых слов утешения. Не стала клясться, что всё будет хорошо. Потому что завтра будет нехорошо. Завтра будет больно. Невыносимо больно. И для Агаты, и, возможно, для неё самой. Вместо этого Рио осторожно высвободила свою руку из хватки Агаты и подняла её, медленно, давая женщине время отпрянуть, если захочет. Но Агата не отпрянула. Она замерла, следя за движением. Рио коснулась ладонью её щеки, смахнув мокрую прядь волос, прилипшую к виску. Её пальцы были тёплыми и чуть дрожащими.       — Да, — прошептала Рио.       Голос её звучал тихо, но невероятно твёрдо в тишине комнаты. В нем не было сомнений.       — Я поеду с тобой, Агата. Куда угодно. Завтра. Послезавтра. Всегда. Я хочу... я хочу познакомиться с Никки. Хочу быть с тобой в этот день. Не вместо тебя в твоей боли. А рядом. Чтобы ты знала... что ты не одна. Что тебе не нужно... не нужно тонуть одной. Никогда больше.       Агата смотрела на неё, и в её опухших, залитых слезами глазах что-то дрогнуло. Какая-то ледяная скорлупа, казалось, дала трещину. Она не зарыдала громче. Наоборот, её рыдания как будто стихли, превратившись в тихую, изматывающую дрожь, проходившую по всему телу. Она наклонилась вперёд, и её лоб коснулся плеча Рио. Не объятие. Не падение. Просто... точка опоры. Прикосновение живого человека к другому живому человеку посреди невыносимого горя.       — Спасибо, — выдохнула она в ткань футболки Рио. Слово было едва слышным, но оно значило больше, чем все громкие клятвы. — Спасибо, Рио.       Они сидели так, в тишине гостиной, залитой теперь неярким светом наступающего вечера. Агата, приникшая лбом к плечу Рио, её тело всё ещё слегка вздрагивало от остаточных рыданий. Рио осторожно обняла её за плечи, чувствуя, как тонкие кости под тонкой тканью водолазки кажутся хрупкими, как у птицы. Она не прижимала её сильно, давая пространство, но и не отпускала, создавая ненавязчивый островок тепла и поддержки.       — Когда... когда мы едем? — тихо спросила Рио, когда дрожь в теле Агаты наконец начала стихать.       — Завтра рано утром, — ответила Харкнесс, её голос был глухим, усталым, но уже без той сокрушительной истерики.       Она медленно выпрямилась, отстраняясь от плеча Рио, но не убирая руки, которая всё ещё лежала на коленях рядом с рукой брюнетки. Она снова потёрла глаза, но слёзы, казалось, на время иссякли, оставив после себя лишь опустошение и ту самую синюшность под глазами.       — На машине. Это часа три езды. Я... я обычно беру цветы. Игрушку какую-нибудь... машинку. Он их обожал. И... и его любимый пирог. Малиновый. Я пеку его сама. Всю ночь. — Она замолчала, глядя куда-то в пространство перед собой, будто видя не гостиную, а свою кухню в предрассветные часы, усыпанную мукой и ягодными пятнами. — Это... ритуал. Глупый, наверное. Но я не могу иначе.       — Это не глупо, — твёрдо сказала Рио. — Это... любовь. Такой, какая она есть. Я помогу. С пирогом. С цветами. Со всем, чем смогу.       Агата посмотрела на неё, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на удивление. Как будто она не ожидала такого простого принятия её ритуалов, её боли.       — Ты уверена? — спросила она тихо. — Это будет... тяжело. Не только для меня. Ты увидишь меня... не в лучшей форме. Услышишь то, о чём я, может, буду говорить ему... — Она отвела взгляд. — Это не прогулка в парк, Рио.       — Я знаю, — Рио взяла её руку в свои, сжимая ладони, пытаясь передать хоть каплю своего тепла в её ледяные пальцы. — И я не жду прогулки в парк. Я еду, чтобы быть с тобой. Чтобы держать тебя за руку. Чтобы просто... быть рядом. Когда тебе будет нужно молчать – я буду молчать. Когда тебе будет нужно говорить – я буду слушать. Даже если это будет больно. Потому что твоя боль... она теперь часть моей жизни тоже. И я принимаю это. Всю. Такой, какая она есть.       Агата сжала её пальцы в ответ. Слабо, но ощутимо. Это было не объятие, не страстный поцелуй, но в этом простом жесте было больше доверия и близости, чем во многих словах.       — Спасибо, — повторила она, и в этот раз в её голосе пробилась капля чего-то, похожего на слабую надежду. Она взглянула на сумку, стоящую на полу. — Я... я собрала кое-что их вещей в дорогу. Пижаму. Зубную щётку. Я могу остаться сегодня такая? Я... я не хочу быть одна. Не сегодня. Не в эту ночь.       — Конечно! — Рио вскочила с дивана, словно её подбросило. — Конечно, можешь остаться! Хочешь... хочешь лечь? Ты выглядишь измученной. Я могу постелить на диване, если сегодня ты не захочешь спать со мной, или... или в как обычно моей постели? Как тебе удобнее.       Агата слабо улыбнулась. Это было первое подобие улыбки за эти три дня.       — Твоя постель, — сказала она просто. — Там всегда пахнет тобой. И... спокойствием.       Рио кивнула, чувствуя, как комок в горле снова давит, но теперь уже от чего-то тёплого, нежного.       — Иди, умойся, освежись. Я сейчас всё приготовлю.       Она помогла Агате подняться с дивана. Шатенка встала, пошатнувшись, и Рио тут же подставила плечо. Они медленно двинулись в ванную. Рио включила свет, достала свежее полотенце. Агата стояла у раковины, глядя на своё отражение в зеркале – опухшее, заплаканное, чужое. Она вздохнула и отвернулась.       Пока Агата была в ванной, Рио быстро перестелила свою кровать свежим бельём, подоткнула одеяло. Она принесла из кухни стакан воды, поставила его на тумбочку. Сердце её колотилось, но теперь уже не от страха, а от чего-то другого – от ответственности, от желания защитить, от боли за любимую и от странного чувства... причастности. Завтра она увидит место, где лежит маленький мальчик с веснушками и кудряшками. Мальчик, чья жизнь навсегда изменила жизнь Агаты. И она станет частью этого священного действия горя и памяти.       Агата вышла из ванной в просторной футболке Рио, которую часто надевала, когда оставалась у неё, и в мягких спортивных штанах. Она выглядела чуть менее разбитой, но бесконечно уставшей. Рио молча отвела её в спальню, поправила подушку.       — Ложись, — мягко сказала она. — Попробуй поспать. Я буду рядом. В гостиной. Или здесь, на кресле. Как скажешь.       Агата села на край кровати, потом медленно легла, уткнувшись лицом в подушку. Она лежала неподвижно, но Рио видела, как напряжены её плечи.       — Останься, — тихо попросила Агата, не поворачивая головы. — Пока... пока я не усну. Просто... посиди рядом.       Рио кивнула, хотя Агата и не видела. Она присела на краешек кровати, спиной к изголовью, так, чтобы не мешать. Комната погрузилась в полумрак. Только слабый свет из гостиной падал полосой на пол. Рио сидела неподвижно, слушая, как дыхание Агаты постепенно становится глубже, ровнее. Но сон не шёл. Она видела, как пальцы женщины время от времени сжимают край подушки.       — Расскажи мне о нём, — вдруг тихо попросила Рио. — О Никки. Каким он был? Если... если не больно.       Тишина. Потом Агата медленно перевернулась на спину. В полумраке её глаза блестели влажно.       — Он... он смеялся так заразительно, — начала она шёпотом. Голос был безжизненным, но в нём появились нотки чего-то другого. Тёплого. — Звонко. До слёз. Особенно когда его щекотали. У него была эта... эта ямочка на левой щеке. Как у меня. — Она тронула пальцем свою щеку. — Он обожал мультики про машинки. Смотрел их по сто раз. И рисовал... о, как он рисовал! Весь пол в гостиной был завален его «шедеврами». Каракули, конечно. Но он так гордился! Бежал показывать: «Мама, смотри, это гоночная тачка!»       Она замолчала, сглотнув.        — И... и он боялся темноты. Как я. Мы всегда зажигали ночник в его комнате. И читали сказки. Перед сном. Он засыпал, прижавшись ко мне... его волосы пахли детским шампунем и... и просто ребёнком. — Голос её снова сорвался. Она повернулась на бок, спиной к Рио, подтянув колени к груди. — Он был таким солнечным, Рио. Таким... живым. И он любил мой малиновый пирог больше всего на свете.       Она замолчала. Больше она не могла говорить. Но Рио поняла. Эти несколько предложений, вырванных из самой глубины горя, были бесценны. Это было нечто большее, чем просто информация. Это было доверие к ней с самым сокровенным – с живой памятью о сыне. Рио осторожно положила руку на согнутую спину Агаты, чувствуя под ладонью тонкую ткань футболки и напряжение мышц.       — Спи, — прошептала она. — Я здесь.       Она сидела так долго, пока дыхание Агаты наконец не стало глубоким и размеренным, а тело – более расслабленным. Сон, наконец, одолел измученную женщину. Рио осторожно встала, накрыла Агату одеялом доверху, поправила подушку под её щекой. Она постояла минуту, глядя на спящую – на разгладившееся, но всё ещё печальное лицо, на следы слёз на щеках. Завтра будет тяжёлый день. Один из самых тяжёлых в её жизни. Но она была готова. Готова быть рядом. Готова держать её руку у того камня в далёком городке Вествью. Готова принять эту боль, потому что боль Агаты стала частью её собственного сердца. Она тихо вышла из спальни, прикрыв дверь. Предстояла ночь приготовлений – малиновый пирог, цветы... и тихая поддержка для женщины, которая наконец перестала тонуть в своём горе в одиночку.

***

      Сон был чёрным и бездонным, как смола. Агата провалилась в него, измученная слезами и эмоциональным опустошением предыдущего дня. Но где-то на краю сознания, в самом глубоком слое этого небытия, зацепилась острая, колючая мысль: Пирог. Малиновый пирог. Не испечён. Она пыталась отмахнуться, проваливаясь глубже, но мысль разгоралась, превращаясь в жгучую панику. Никки. Его день. Без пирога? Как я могла забыть? Как я посмела?       Она резко села на кровати, сердце колотилось так, будто хотело вырваться через горло. Темнота спальни давила, дезориентировала. Грудь вздымалась в попытке поймать воздух, в ушах звенело от адреналина. Пальцы впились в простыню, ища опору, и лишь тогда она осознала – место рядом пусто. Рио не было.       Ушла? – промелькнуло ледяной иглой. Не выдержала? Не смогла? Паника, знакомая и всепоглощающая, снова накрыла с головой. Она вскочила, босые ноги ступили на прохладный паркет. Бездумно, на ощупь, шагнула к двери, распахнула её. Свет из кухни, приглушённый, но различимый в предрассветных сумерках, упал полосой на пол коридора. И запах. Нежный, сладковатый, с едва уловимыми нотками карамелизированной малины и свежей выпечки. Запах, который она знала как свои пять пальцев. Запах малинового пирога. Агата замерла на пороге кухни, затаив дыхание. Картина, открывшаяся перед ней, выбила остатки паники, заменив их немым изумлением и щемящей нежностью, от которой сжалось горло.       За столом, в луче одинокой, включённой над столешницей, лампы, сидела Рио. Голова её лежала на скрещенных руках, тёмные растрёпанные волосы раскинулись по столу, скрывая лицо. Поза была неестественной, уставшей до изнеможения. Рядом с её согнутой рукой стоял пирог. Настоящий, высокий, с золотистой корочкой, слегка неровной по краям. Через трещинку на верхушке проглядывало алое малиновое варенье. На столе вокруг – свидетельства ночной битвы: рассыпанная мука, несколько скорлупок от яиц, пустой пакет из-под замороженной малины, открытый ноутбук на странице с рецептом, заляпанный чем-то. Миска с остатками теста, венчик, испачканные тарелки. И ещё два пирога, поменьше, стоявшие чуть в стороне – подгоревшие по краям, осевшие, явно неудавшиеся. Рядом с ними – ещё один комок, похожий на скомканный кусок теста. Четвёртая попытка?       Агата подошла бесшумно, боясь разбудить. Она смотрела на спящую Рио, на её согнутую спину, на тёмные круги под глазами, которые можно было разглядеть даже в полумраке, на следы муки на щеке. Она смотрела на пирог. Её пирог. Пирог, который она, Агата, не смогла испечь в своей тоске. Пирог, который Рио, не смыкая глаз, продираясь через неудачи, испекла за неё. Для него. Для мальчишки, которого она никогда не видела и никогда не узнает. Для Никки.       Слёзы навернулись на глаза, но теперь это были слёзы другого рода. Не горькие, а тёплые, переполняющие. Она осторожно, чтобы не разбудить, опустилась на колени рядом со стулом, на котором спала брюнетка. Прислонилась лбом к её колену, чувствуя тепло сквозь тонкую ткань пижамных штанов. Потом подняла голову, её взгляд скользнул по лицу спящей, по малиновому чуду на тарелке.       «Никки», – мысль, обращённая в пустоту и вечность, была ясной и тихой, как молитва. – Сынок, посмотри. Это Рио. Она... она всю ночь пекла для тебя. Потому что я... я не смогла. Я сломалась. А она... она встала на моё место. Она сделала это. Для тебя. Для меня.       Агата мысленно видела его – смешного кудрявого мальчишку с ямочкой на щеке. — Тебе бы она понравилась, малыш. Очень. Она рисует потрясающие картины, знаешь? Как ты любил рисовать свои машинки. И она... она заботится. Так, как я, наверное, разучилась. Она помнит. Помнит про тебя. Помнит, что для тебя важно. Даже про ромашки помнит... Мысль оборвалась. Рио не знала про ромашки. Но она знала про пирог. И это было важнее всего.       Агата осторожно наклонилась и прикоснулась губами к макушке Рио. Нежно, как перышком. Пахло шампунем и едва уловимо – ванилью и малиной.       — Рио, — прошептала она, едва слышно. — Дорогая. Проснись.       Брюнетка вздрогнула, её плечи напряглись. Она медленно подняла голову, с трудом разлепляя слипшиеся ресницы. Глаза, тёмные и мутные от недосыпа, с трудом фокусировались на Агате, стоящей перед ней на коленях.       — Агата? — голос был хриплым, сонным. Она потёрла глаза, оставив ещё одно малиново-мучное пятнышко на щеке. — Что? Который час? Пирог... я... — Она резко обернулась к столу, увидела стоявший целый пирог, и её лицо осветилось усталой, но искренней улыбкой облегчения. — О, слава богу... Получился. Ну, почти. Края чуть подрумянились сильнее, чем надо, и тесто... оно сначала никак не хотело подниматься, а потом... — Она замолчала, заметив взгляд Агаты – полный такой немой благодарности и боли, что стало неловко. — Я... я просто хотела помочь. Чтобы у тебя... чтобы всё было как всегда.       — Как всегда, — тихо повторила Агата. Она поднялась с колен, её рука коснулась щеки Рио, смахнула соринку муки. — Ты... ты чудо. Просто чудо. Спасибо. Спасибо за этот пирог. За эту ночь. За всё. — Она наклонилась и поцеловала Рио в лоб. — Теперь иди ложись. Хотя бы на пару часов. Пока я приготовлю нам завтрак. Ты измотана.       Рио мотнула головой, пытаясь стряхнуть сонливость, и тут же зевнула, широко и непроизвольно.       — Нет-нет, я в порядке. Помогу. Не хочу спать. Мы скоро едем.       — Рио, — голос Агаты стал мягким, но настойчивым. Она взяла руки девушки в свои. Они были прохладными. — Ты всю ночь не спала. Ты боролась с тестом как героиня. Смотри на себя. Ты еле держишься. Пожалуйста. Для меня. Пойди, приляг. Хоть на час. Я разбужу тебя, когда всё будет готово. И поесть успеем, и собраться. Обещаю.       Она видела, как Рио колеблется. Упрямство боролось с физической усталостью, читаемой в каждом движении, в каждой морщинке вокруг глаз.       — Но пирог... надо убрать... и тут бардак... — она махнула рукой в сторону кухонного стола, заваленного последствиями её кулинарного подвига.       — Я приберусь. И пирог упакую. Иди.       Агата помогла ей подняться со стула. Рио пошатнулась, и шатенка тут же подхватила её под локоть.       — Вот видишь? Тебе нужен отдых. Хоть немного.       Рио сдалась. Она кивнула, её плечи обвисли от усталости.       — Ладно. Часок. Только разбуди. Обязательно.       — Обязательно, — Агата провела её обратно в спальню, помогла лечь, накрыла одеялом.       Рио уткнулась лицом в подушку, на которой ещё сохранился запах Агаты, и, кажется, уснула ещё до того, как одеяло коснулось её плеч. Дыхание стало ровным, глубоким.       Агата постояла минуту, глядя на свою спящую героиню. Сердце переполняла странная смесь горечи за свой срыв и невероятной, щемящей нежности за эту женщину, которая ворвалась в её ад с малиновым пирогом и бессонной ночью. Потом она вернулась на кухню.       Она убирала тихо, стараясь не греметь посудой. Собрала рассыпанную муку в совок, выбросила скорлупки и убрала в холодильник неудавшиеся попытки пирога. Сердце сжалось, когда она брала в руки, самый маленький и самый подгоревший – сколько труда в него тоже было вложено. Вымыла миски, венчик, форму для выпечки. Аккуратно, с особым пиететом, завернула удавшийся пирог в пергамент, а потом в плёнку, стараясь не помять драгоценную корочку. Поставила его в прохладное место. Потом принялась за завтрак. Нечто простое, но сытное: яичница с ветчиной и сыром, тосты, свежесваренный кофе. Аромат кофе постепенно смешивался с остаточным сладким духом выпечки, создавая странный, но уютный утренний коктейль.       Ровно через полтора часа Агата снова вошла в спальню. Рио спала всё так же крепко, но теперь её лицо выглядело чуть менее измученным. Шатенка села на край кровати, осторожно погладила её по плечу.       — Рио, просыпайся. Завтрак готов.       Брюнетка заворчала что-то неразборчивое, потянулась, потом открыла глаза. На этот раз взгляд был более осознанным, хотя тени под глазами никуда не делись.       — Уже? — пробормотала она, приподнимаясь на локте. — Я, кажется, провалилась в бездну.       — Ты заслужила эту бездну, — улыбнулась Агата, помогая ей сесть. — Иди умывайся. Кофе стынет.       За завтраком царила тихая, сосредоточенная атмосфера. Рио ела с явным аппетитом, подкрепляя измотанный организм. Агата наблюдала за ней, попивая кофе. Грусть висела над ними незримым покрывалом, но теперь в ней не было той сокрушительной изоляции. Была общая тишина, общая цель.       — Спасибо за завтрак, — сказала Рио, доедая последний кусочек тоста. — И... ещё раз за то, что дала поспать. Я, кажется, ожила.       — Это я должна благодарить, — Агата отставила чашку. Её взгляд упал на аккуратно упакованный пирог, стоящий на столе. — За пирог. За ночь. За... за то, что ты здесь. Что не испугалась. Не убежала. Спасибо, Рио. Огромное спасибо.       Рио потянулась через стол, коснувшись её руки.       — Не благодари. Я хотела. Я рада, что получилось. В конце концов. — Она встала. — Пойду, оденусь. Собираться пора?       Агата кивнула. Они двигались по квартире, готовясь к выезду, в тишине, прерываемой лишь необходимыми фразами. Рио собрала свою небольшую сумку. Агата переоделась в простые чёрные брюки и свитер – ничего яркого, ничего праздничного. Через некоторое время они уже стояли в прихожей, Агата с сумкой и пирогом в руках.       — Давай я поведу? — предложила Рио осторожно. — Ты почти не спала вчера... и последние три дня. Тебе нужно ещё прийти в себя. Хоть по дороге вздремнёшь немного.       Агата посмотрела на неё, и в её глазах снова мелькнуло это немое удивление, смешанное с благодарностью.       — Ты уверена? Дорога не близкая...       — Абсолютно. Я выспалась. Ну, почти. И водить люблю. — Рио открыла дверь. — Поехали?       Они вышли в прохладный, прозрачный предрассветный воздух. Город только начинал просыпаться. Агата устроилась на пассажирском сиденье своего автомобиля, поставив пирог на заднее сиденье с особым вниманием. Рио завела двигатель, включила подогрев – утро было свежим.       Машина тронулась, выезжая на пустынные пока улицы. Первые лучи солнца золотили верхушки зданий. Агата сидела, глядя в окно, её профиль был напряжённым. Рио чувствовала исходящее от неё волнение, эту сжатую пружину горя, ожидающую своего часа.       — Рио, — тихо сказала Агата, спустя несколько минут езды. — Ещё раз... прости, что вчера так... напугала тебя своим исчезновением. И за эти три дня. Это было эгоистично. И глупо.       Рио повернула к ней голову. Утренний свет скользнул по её лицу, высвечивая усталость ночи и какую-то решимость.       — Не извиняйся, — ответила она так же тихо. — Я понимаю. Теперь понимаю. И... я рада, что ты пришла. Что мы... что мы едем вместе.       — Спасибо тебе. За всё. За пирог, который я не смогла испечь. За то, что ты здесь. Просто за то, что ты есть, — прошептала Агата, гладя художницу по колену.       Они ехали молча ещё какое-то время, город постепенно сменялся пригородами, а затем и шоссе, уходящим на север. Пейзаж за окном становился более зелёным, сельским. Агата закрыла глаза, пытаясь отдохнуть, но сон не шёл. Мысли крутились вокруг предстоящего.       — Рио, — сказала она вдруг, открыв глаза. Они проезжали мимо указателя на маленький городок. — Можно... можно заехать тут? В цветочный, если он уже открыт?       — Конечно, — Рио тут же включила поворотник и свернула на парковку у небольшого, но яркого павильона. — Тебе что-то конкретное?       Агата вышла из машины, её лицо было сосредоточенным.       — Ромашки, — сказала она. — Много ромашек. Белых, с жёлтыми серединками. Никки... он их обожал. Называл "солнечными цветочками". Всегда рвал их охапками, когда мы гуляли в парке. И нес домой, весь перепачканный пыльцой. — Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Они будут... они будут идеальны.       Рио кивнула, сердце сжалось от этой простой, такой живой детали. Она пошла за Агатой внутрь павильона, где в утренней прохладе стоял густой, влажный аромат множества цветов. Агата сразу направилась к ведёркам с ромашками – скромными, но свежими, с упругими белыми лепестками и ярко-жёлтыми сердцевинками.       — Все, что есть, пожалуйста, — попросила она продавщицу. Та, сонная, но доброжелательная, начала собирать огромный, пышный букет. Агата стояла, наблюдая, как в её руки ложатся стебель за стеблем. Она выбрала самую маленькую, аккуратную ромашку и протянула Рио.       — Вот. Солнечный цветочек. Для тебя. За твою бессонную ночь и... и за всё остальное.       Рио взяла цветок, её пальцы коснулись пальцев Агаты. Простое прикосновение, но в нём было столько тепла, столько немой поддержки.       — Спасибо, — прошептала художница. — Он прекрасен.       Они вынесли огромный букет ромашек, который Агата бережно устроила на заднем сиденье рядом с малиновым пирогом. Белые лепестки контрастировали с темнотой её одежды и алым пятном варенья, видневшимся сквозь плёнку. Два символа любви – один испечённый в муках бессонной ночи, другой – скромный, полевой, но бесконечно дорогой. Машина снова тронулась в путь. До городка оставалось меньше часа. Агата смотрела на мелькающую дорогу, её рука лежала на коленях, и Рио видела, как пальцы шатенки слегка сжимаются, готовясь к тому, что ждёт их впереди.       Навигатор тикал размеренно, как метроном, отсчитывая последние километры до пункта, отмеченного на карте холодной иконкой. Рио вела машину сосредоточенно, руки крепко сжимали руль, но периодически её взгляд скользил вправо, к пассажирскому креслу. Агата сидела неподвижно, уставившись в окно, но каждое новое объявление навигатора о приближении к цели заставляло её вздрагивать почти незаметно. Чем чаще мелькали указатели с названием тихого городка, тем явственнее становились изменения в ней. "Через 1 километр поворот направо. Пункт назначения будет слева."       Рио увидела, как пальцы Агаты, лежавшие на коленях, вцепились в ткань тёмных брюк так, что костяшки побелели. Дыхание женщины стало поверхностным, частым, как у загнанного зверя. Грудь вздымалась короткими, резкими движениями. Но самое страшное были глаза. Они, и без того ещё опухшие с утра, налились кровью, стали неестественно яркими, мокрыми, будто вот-вот прорвутся новыми потоками слёз. Она не плакала, но напряжение, боль, с которой она вновь погружалась в эту бездну горя по мере приближения, были осязаемы. Она казалась хрупкой, готовой рассыпаться от одного неловкого прикосновения.       — Вот, — хрипло произнесла Агата, когда машина свернула на тихую асфальтированную дорожку, ведущую между рядами старых деревьев. — Въезд... там будет справа.       Кладбище открылось перед ними неожиданно просторным и... умиротворяющим. Это не было мрачным местом. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны высоких дубов, клёнов и плакучих ив, рисовал на ухоженных газонах ажурные узоры. Дорожки были чисто подметены, могильные участки аккуратно огорожены невысокими бордюрами, памятники – от скромных камней до более изысканных скульптур – выглядели ухоженными, многие украшены свежими цветами. Царила глубокая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь пением птиц и шелестом листвы на лёгком ветерке. Место дышало покоем и вечностью, а не скорбью.       Рио медленно вела машину по главной аллее, следуя тихим указаниям Агаты:        —Прямо... теперь налево... вот здесь, у этого большого дуба, можно припарковаться. Она заглушила двигатель. Тишина накрыла их, ещё более глубокая после шума мотора. Агата сидела, не двигаясь, её взгляд прилип к чему-то за окном, в глубине аккуратных рядов. Дыхание её всё ещё было частым, неровным.             — Рио, — голос её был едва слышным, надтреснутым. Она повернула голову, и брюнетка увидела в её красных, полных слёз глазах мольбу и невероятное усилие. — Я... мне нужно... несколько минут. Одной. С ним. Чтобы... собраться. Побудь, пожалуйста, вот там. — Она кивнула в сторону старинной чугунной скамейки, стоявшей под раскидистым, могучим дубом в паре десятков метров от того места, куда был устремлён её взгляд. — Я позову. Обещаю.       — Конечно, — немедленно ответила Рио, её сердце сжалось от сострадания.       Она хотела взять её руку, обнять, но чувствовала – сейчас любое прикосновение может разрушить хрупкую оболочку сдержанности.       — Я буду здесь. Ровно столько, сколько тебе нужно.       Агата кивнула, коротко, нервно. Она глубоко, с усилием вдохнула, как ныряльщик перед погружением, и открыла дверь. Воздух, напоённый запахом свежескошенной травы, хвои и влажной земли, ворвался в салон. Шатенка вышла, её движения были скованными, механическими. Она открыла заднюю дверь, осторожно достала огромный пушистый букет белых ромашек с солнечными серединками и аккуратно завёрнутый в пергамент и плёнку малиновый пирог. С этими дарами в руках она медленно, словно против невидимого сопротивления, пошла по узкой дорожке меж могил, прямо к небольшому, очень ухоженному участку под тенью молодой кленовой поросли.       Рио вышла из машины и села на указанную скамейку под дубом. Ствол дерева был мощным, тёплым под спиной, листва шелестела успокаивающе. Отсюда она могла видеть Агату, но расстояние и угол были таковы, что разобрать слова было невозможно – только силуэт, жесты, общую картину. Она не хотела подслушивать, уважая просьбу о минутах уединения.       Вместо этого она осмотрелась.       Кладбище действительно было красивым и спокойным. Памятники – разными: от простых гранитных плит до изящных ангелов. Многие могилы были усыпаны цветами – свежими и искусственными. Чувствовалась забота живых о тех, кто ушёл. Тишина была не давящей, а медитативной. Она видела, как Агата подошла к небольшому, изящному памятнику из светлого камня. Женщина замерла на несколько долгих секунд, словно вкопанная. Даже отсюда было видно, как её плечи напряглись, как она поднесла руку ко лбу или глазам – вероятно, смахивая первые, предательские слёзы. Потом она опустилась на колени на мягкую траву перед памятником.       Рио наблюдала, как Агата начинает действовать с какой-то почти ритуальной тщательностью. Сначала она осторожно сняла небольшую вазу, стоявшую у подножия камня – в ней были завядшие, давно высохшие цветы. Она отставила её в сторону. Потом начала аккуратно сметать рукой опавшие листочки и мелкий мусор, скопившийся на мраморной плите и вокруг неё. Каждое движение было медленным, полным внимания и... любви. Потом она взяла огромный букет ромашек. Рио видела, как она отделяет несколько стеблей, как будто что-то говоря при этом, и кладёт их аккуратно у основания памятника. Остальные цветы она бережно, с нежностью, распределила в только что очищенную вазу, поставив её на место.       — Вот, малыш, — голос Агаты сорвался на первом же слове, хриплый от слёз, которые уже текли по щекам, горячими дорожками падая на траву у её коленей. — Твои любимые… как в парке недалеко от нашего дома… помнишь? Ты тогда весь в пыльце вымазался, а я ругалась… глупая.       Белые головки ярко выделялись на светлом камне.       — Всё белые… чистые… как твоя душа, Никки. Вечно чистая.       Потом она поднялась и достала пирог, развернула его, освободив от пергамента и плёнки, и поставил его рядом с вазой, на чистую поверхность плиты. Алый малиновый просвет между коржами казался живым пятном в этой сдержанной гамме.       — Вот… твой любимый. — Голос задрожал. — Прости, сынок… в этот раз… в этот раз не я. Не смогла. Совсем не смогла, — Агата сжала веки, пытаясь остановить новый поток слёз, но они упрямо текли. — Три дня… три дня я была как разбитая ваза. Ничего не чувствовала, кроме этой… этой чёрной дыры внутри. Даже тесто замесить… даже яйца разбить… казалось невозможным. Я подвела тебя. Прости.       Агата снова опустилась на колени. Она склонила голову, и Рио поняла – она начала говорить. Говорить с ним. С Никки.       Харкнесс опустила голову, лоб коснулся холодного мрамора. Дышала прерывисто, пытаясь собраться. Потом подняла лицо, смотря на фотографию — на вечно юное, смеющееся лицо с ямочкой на щеке.       — Всё хорошо, Никки. Честное слово. Я стараюсь. Работа… работа спасает, как всегда.        Слабый, горький звук, похожий на смешок, сорвался с её губ.       — Тот скандальный иск «Паркер против корпорации», про который я рассказывала тебе в прошлый раз… я выиграла. На все сто. Оппонент просто зверел в зале. Ты бы посмеялся… или испугался его красного лица. — Она провела рукой по мокрой щеке. — Клиенты… всё те же. Одни благодарны, другие вечно недовольны. Как тот мистер Дженсен, помнишь? Вечно ворчал на счёт… Нет, ты не помнишь, ты же его не видел… — Она поправила веточку ромашки в вазе. — Я переехала в Нью-Йорк, у меня новый офис. Кабинет… он просто огромный. Вид на мост. Иногда смотрю и думаю… как бы ты сейчас смотрел на этот вид. Удивлялся? Рисовал?       Долгая пауза. Шелест листьев клёна над головой казался единственным звуком во вселенной.       — Я скучаю, сынок. Каждый день. Каждую секунду.       Шёпот был едва слышен, но полон такой сокрушительной тоски, что даже воздух вокруг словно сгустился.        — Скучаю по твоему смеху. По твоим объятиям перед сном. По тому, как ты забирался ко мне в кровать во время грозы… Такой тёплый, доверчивый комочек… Боже, как же я скучаю. Иногда… иногда кажется, что эта боль просто разорвёт меня изнутри. Как тогда… в больнице. — Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Десять лет… а ощущение, что это было вчера. Что ты только что бегал по квартире со своей пожарной машинкой и орал «Ву-у-у!».       Она замолчала, всхлипывая, позволяя слезам течь свободно. Потом глубоко вдохнула, вытирая лицо рукавом кофты. Взгляд её снова упал на малиновый пирог. И на её заплаканном лице, впервые с момента прихода, дрогнуло что-то… не улыбка, но тёплый отблеск. Лёгкость. Она прикоснулась к краю блюда с пирогом.       — Но… но знаешь, Никки… в этот раз… в этот раз меня не оставили одну. Во всей этой… трясине. Появился… появился человек. Очень особенный человек.       Голос её стал чуть громче, теплее, несмотря на хрипоту. Она слегка повернула голову в ту сторону, где под дубом сидела Рио, не глядя прямо, но жестом обозначая направление.        — Её зовут Рио. Рио Видаль. Она… она художница. Талантливая, знаешь ли. Очень. Рисует такие картины… сложные, яркие, живые. Как она сама. Совсем скоро у неё будет своя собственная выставка в Париже, представляешь? — Агата провела рукой по воздуху, будто рисуя невидимый холст. — У неё тёмные волосы, почти как смоль, и глаза… тёмные, карие глаза, но такие тёплые. И улыбка… когда она улыбается по-настоящему… в глазах появляются золотые искорки. Она… она не боится меня. Настоящую. Со всеми моими трещинами, с моими призраками… с этой чёрной дырой внутри. Она видит… и остаётся.       Агата замолчала, собираясь с мыслями, с чувствами, переполнявшими её. Слёзы всё ещё катились, но теперь в них была не только горечь.       — Она сильная. Сильнее, чем кажется. Добрая. И у неё… у неё безумное терпение. Особенно со мной. — Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула её губы. — И знаешь, что самое невероятное? Этот пирог… — Она снова коснулась блюда. — Его испекла она. Рио. Всю прошлую ночь. Пока я… пока я валялась в своём отчаянии. Она боролась с тестом, с малиной, с духовкой… у неё ничего не получалось, знаешь? Подгорало, оседало…       Агата тихо фыркнула, представляя картину ночного кухонного хаоса.       — Она никогда раньше не пекла ничего подобного, но она сражалась, как героиня. Не спала всю ночь. Ради тебя. Ради меня. Чтобы у тебя в твой день был твой любимый пирог. Потому что я… я не смогла.        Голос снова дрогнул, но теперь от переполнявшей её благодарности и нежности.       — Она встала на моё место, малыш. Когда я сломалась. Принесла этот пирог сюда… для тебя. И эти ромашки… она помогла выбрать самые свежие. Она здесь… сидит там, под тем большим дубом. Ждёт. Потому что пообещала быть рядом. И она… она держит слово.       Агата положила ладонь на холодный камень, прямо под фотографией сына, поглаживая его так, будто гладила его по голове. Её лицо, мокрое от слёз, было обращено к улыбающемуся мальчику на снимке.       — Она свет, Никки. Такой неожиданный и яркий свет в моём вечном… вечном полумраке. Я так хочу, чтобы ты её знал. Чтобы ты видел, какой она замечательный человек. Как она обо мне заботится. Как она рисует… и печёт пироги. — Она тихо всхлипнула, но это был уже другой звук — с облегчением, с капелькой счастья, пробившегося сквозь пелену горя. — Я рада… безумно рада, что она со мной. Сегодня. Здесь. С нами. Она помогает… дышать. Жить. Даже сейчас… особенно сейчас. Она мне очень нравится, правда. В первые за долгое время я снова начала чувствовать, что могу любить кого-то и кто-то любит меня в ответ.       Она замолчала, просто сидя на коленях, прижавшись лбом к камню рядом с фотографией, её рука всё ещё лежала на мраморе. Дыхание постепенно выравнивалось. Тишина кладбища, наполненная пением птиц и шелестом листьев, обволакивала её, неся не только боль, но и странное умиротворение. Потом она медленно, с усилием поднялась. Она стояла ещё мгновение, глядя вниз, на фотографию, на ромашки, на малиновый пирог — символы любви, принесённые сюда руками другой женщины.       Рио сидела на скамейке, не слыша, о чём Агата рассказывала сыну, но видела, как плечи женщины то подрагивают, то расправляются, как она иногда проводит рукой по лицу, смахивая слезы. Видела, как её губы шевелятся в непрерывном, тихом монологе. Иногда доносился обрывок звука – сдавленный всхлип, глухой вздох, но слов не было слышно. Агата жестикулировала – то указывая на пирог, то на цветы, то разводя руками, будто что-то объясняя. Она говорила долго.       Потом Рио заметила изменение. Агата повернула голову чуть в её сторону, не глядя прямо, а скорее указывая жестом. И на её заплаканном лице, впервые за всё время, пока она сидела у могилы, появилось что-то... не улыбка, нет. Но смягчение. Тёплый отблеск. Она снова заговорила, глядя на камень, и её жесты стали живее, в них появилась какая-то нежность, даже лёгкость. Она указывала в сторону скамейки, снова на пирог, разводила руками, будто рисуя что-то в воздухе. Рио поняла – Агата рассказывает сыну о ней. О той, что сидит под дубом. О художнице. О бессонной ночи с тестом и малиной. Напряжение в позе женщины постепенно сменилось чем-то иным – не радостью, но светлой печалью, смешанной с глубокой нежностью и благодарностью.       Затем Агата замолчала. Она положила ладонь на холодный камень, погладила его, словно голову ребенка. Потом медленно, с усилием поднялась. Она стояла еще мгновение, глядя вниз, на фотографию, прикреплённую к памятнику. Потом повернулась и посмотрела прямо на Рио. Её лицо было мокрым от слёз, глаза красными и усталыми, но в них не было прежней паники или отчаяния. Была глубокая печаль, но и удивительное спокойствие. Она не позвала словами. Просто мягко, едва заметно поманила её рукой. Приглашение. Разрешение войти в это священное для неё пространство.       Рио встала со скамейки. Сердце её билось чаще, от волнения и осознания важности момента. Она медленно подошла по дорожке, стараясь ступать тихо. По мере приближения она разглядывала место упокоения маленького Никки. Оно было очень красивым и трогательно ухоженным. Памятник из светлого, почти белого мрамора был простым, но изящным – гладкая плита с резной окантовкой. На ней было высечено имя: «Николас Скрэтч» и даты его короткой жизни. Рядом с датами – небольшое рельефное изображение машинки. Но больше всего Рио поразила фотография. Она была вставлена в специальное защищённое стеклом углубление в камне. На ней улыбался озорной мальчуган, лет трёх-четырёх, с взрывом светлых кудряшек, тёмными, смеющимися глазами и той самой ямочкой на щеке, о которой говорила Агата. Он был невероятно живым, солнечным, как его любимые ромашки. У подножия камня, рядом с вазой, полной свежих белых цветов, и малиновым пирогом, лежали несколько выцветших от времени и непогоды игрушечных машинок и сидела потрёпанная плюшевая собачка – верный страж.       Агата стояла рядом, её рука всё ещё лежала на камне. Когда Рио подошла вплотную, шатенка не отняла руку, а лишь чуть подвинулась, давая место. Она снова повернулась к фотографии, и её голос, тихий, дрожащий, но удивительно тёплый, зазвучал вновь:       — ...вот и она, малыш. Рио. Тот самый человек, о котором я тебе только что рассказывала. Которая всю ночь колдовала над твоим любимым пирогом. Которая привезла нас сюда... и которая сейчас здесь. С нами.       Она сделала паузу, сглатывая ком в горле, и посмотрела на Рио. В её заплаканных глазах светилась любовь и боль одновременно.       — Рио, это... это мой сын. Николас. Никки. — Её голос сорвался на имени. Она указала на фотографию. — Вот он. Мой весёлый, озорной, солнечный мальчик. Он обожал машинки, мультики, петь и... и малиновый пирог. Боялся жуков. Любил рвать ромашки охапками и дарить их мне. Имел привычку разрисовывать пол и стены карандашами... и очень любил, когда я пела ему перед сном. — Каждое слово давалось ей с усилием, но она говорила, желая, чтобы Рио увидела не просто могилу, а живого мальчика, который был и навсегда остался частью её души.       Рио слушала, не дыша. Она смотрела на улыбающееся лицо на фотографии, на трогательные игрушки, на свежие ромашки и пирог, который она сама пекла. Боль, которую она чувствовала за Агату, смешивалась с невероятной нежностью к этому никогда не увиденному ею малышу и с глубокой благодарностью за доверие, которое ей оказывали. Она не знала, что сказать. Какие слова могли быть уместны здесь? Вместо слов она осторожно, очень бережно, положила свою руку поверх руки Агаты, всё ещё лежавшей на холодном мраморе. Её пальцы мягко сжали пальцы шатенки, передавая тепло, поддержку, молчаливое «я здесь».       Агата вздрогнула от прикосновения, но не отняла руку. Наоборот, её пальцы слабо ответили на пожатие. Она снова посмотрела на фотографию сына, и слёзы снова потекли по её щекам, но теперь они казались менее горькими.       — Видишь, Никки? — прошептала она, и в её голосе прозвучала тёплая, печальная улыбка. — Она держит меня за руку. Как ты когда-то держал, когда тебе было страшно. Она... она сильная. И добрая. И я так рада, что она здесь. С нами. Сегодня.       Она замолчала, просто стояла так, связанная с Рио тихим прикосновением рук над холодным камнем, под которым спал её самый главный мальчик, глядя на его вечно юную, смеющуюся фотографию, озарённую светом утра и белыми лепестками его любимых "солнечных цветочков". Тишина кладбища обволакивала их, наполненная теперь не только памятью и болью, но и тихим присутствием трёх сердец – ушедшего и двух оставшихся, нашедших в этот миг незримую связь через бездну потери.