Со Чанбин, иди домой!

Дома резко похолодало. И дело вовсе не в погоде за окном. Там ранняя весна, еще сырая и промозглая, с ней все понятно. А вот что такое в последнее время творится с Чанбином — загадка. Того как-то странно перемкнуло. Его сосед стал молчаливым, взгляд постоянно отводит в сторону, как будто прячется от него. Хёнджину эту загадку хочется разгадать. Но сколько он ни пытается понять, в чем причина такой перемены, путного ничего в голову не приходит. Отговорки у Чанбина сомнительные такие, в лучшем случае что-то невнятное про усталость бросает, в худшем — молчит… А еще Чанбин теперь постоянно пропадает вне дома, обедать ходит в соседние общежития. Более того, Хёнджина стали игнорить даже на сцене. Буквально вчера — Хван ладонь к нему протянул, подмигнул игриво, а тот прошел мимо. Даже на публику не подыграл. И ладно, будь Чанбин внезапно такой студёный со всеми, так ведь нет же! На совместном номере с Йени оба веселятся, приобнимают друг друга, в глаза смотрят с широкими улыбками. Хван себя сумасшедшим чувствует, когда наблюдает из-за кулис, жадно проглатывая каждый маленький момент, как доказательство своей правоты. Чанбин хлопает по плечу Чани-хёна, смеется над дурацкой шуткой Феликса, помогает Сынмину, споткнувшемуся об провод, меряется бицепсами с Джисоном, обнимает вырывающегося Минхо-хёна, ну как обычно все. А ему, Хёнджину… ничего. Он будто прокаженный теперь. Еще и домой ехать с этим сухарем квашеным, а потом вздрагивать от стука двери. Ни «спокойной ночи», ни вежливого кивка головой, ни-че-го. Чем же он заслужил такое? В очередной день, когда от зябкой тишины звенит в ушах, Хван не выдерживает. Появляется на пороге чужой комнаты без стука и без приветствий. Зато с решительным блеском в глазах… наверное. — Чанбин, что все-таки с тобой происходит? — Ничего. Тот даже не повернулся к нему. Сидит за столом, склонившись над ноутом. Печатает что-то. Выглядит неприлично хорошо сегодня. Ужасно ему идут эти очки в толстой черной оправе (диоптрий ноль, чисто для крутости образа) и короткие рукава домашней футболки. Хёнджин плывет от вида мускулистых рук, забывает на момент, зачем вообще сюда заявился. Но мысленно одергивает себя. Он пришел, потому что между ними все стало странно. И от этого злосчастного «ничего», которое Чанбин выдает вместо ответа в последнее время, Хвана уже корежит. — Но это же неправда, хён. Ты меня как будто избегаешь. Нет? — Мы в одной квартире, куда мне от тебя бежать-то, — нарочито-страдальческий вздох. — Ты даже не смотришь на меня. — Непривычно тебе такое, да? Хёнджин зависает. Больно резанула неожиданная нота издевки. Его Чанбин так не разговаривает. Колени испуганно подкашиваются. Как будто он вдруг наедине с незнакомым человеком, от которого не знаешь, чего ждать. — Что… это значило сейчас? — Прости, — тот опускает голову, — Это было лишнее. И тишина. Хёнджин все прожигает взглядом чужой профиль, глотая слёзы обиды. — Пожалуйста, скажи мне, в чем дело. Я же твой друг. Мы живем вместе. Друзья делятся тем, что болит. — А что еще делают друзья? — какая-то странная усмешка. Да много что! Обнимаются, ржут над тупыми приколами, иногда засыпают вместе на диване под кино. Еще шутят о том, что женаты. Правда, их уютная идиллия оборвалась, а привычно-доброе лицо Чанбина загадочно прокисло. Потухли ласковые глаза. Пора про развод шутить, получается. Обхохочешься. — О чем ты, хён? — Я немного занят, — как удар под дых. — Не понимаю ничего. Ты же со всеми обычный. Почему только я? Вопрос остается без ответа. Его прямо-таки наказывают этим упрямым молчанием, вот только непонятно, за что. Хёнджин вспыхивает. Шагает прочь из холодной комнаты, с силой хлопая дверью.

***

На следующий день Хван просыпается больным, что для него настоящая редкость. Приходится менеджеру звонить, объяснять, извиняться. Он пропустит сегодняшнюю съемку. А может и не только. Когда к нему в комнату неуверенно заходит Чанбин, Хёнджин притворяется спящим. Детская вредность проснулась. Ты меня игноришь, вот и я буду. Как тебе такое, м? — Я видел сообщение в чате, — сухо говорит Бин, — Выздоравливай. Хёнджин швыряет тапок в закрытую дверь. Ему страдать весь день в одиночестве. Лекарства и витамины дома есть. Менеджер присылает гигантскую корзину ароматных фруктов, экзотика сплошная. В другой день Хёнджин уплетал бы их радостный под какой-нибудь «Ноттинг-Хилл», ждал бы домой своего мужа. Тот бы вернулся с горячим бульоном, подставил бы плечо, в которое можно шмыгать раскрасневшимся носом. Его теплый заботливый кот. Даже мяукать умеет! Он всегда ласковый, внимательный друг… кто подменил? Хёнджин глотает жаропонижающее и выключается, сердито завернувшись в три одеяла. Ожидаемо просыпается посреди ночи. Вспотевший и несчастный. Голова мутная, тяжелая, перед глазами плывет. В комнате незваный пришелец. — У тебя температура, — с тревогой говорит Чанбин, касаясь его лба пальцами, — Вызовем врача. — Не надо. Это обычная простуда. Я не хочу… — А чего хочешь? — Не быть одному, — с губ срывается жалобный хнык. Долгое тупое молчание. Вздохи тяжеленные. — Кого мне позвать? Господи! Выдающийся тормоз! Второго такого поищи! Хёнджина пробирает на истерический смех, он аж сгибается весь, ногами дрыгает. Его бедное саднящее горло сейчас закровоточит от такой пытки. — Что с тобой? — пугается Чанбин. — Ты издеваешься? — Хван ловит его растерянный взгляд в темноте. Тот еще красивый такой после съемки, накрашенный, ууу, бесит еще больше, — Кого мне позвать? Даже не знаю, хён! Иди, найди желающих. В доме же нет никого. Пусто! Некому меня обнять! Господи, зачем ты пришел. Мне сейчас только хуже станет. Хёнджин отворачивается к стене, дрожа от обиды. Он ждёт звука вялых шагов и хлопка двери. Чтоб хорошенько расплакаться в одиночестве. Утопиться в жалости к себе. Ну или в соплях, как получится. Но позади вдруг прогибается матрас. Его укутывают в объятия, так бережно, будто боятся сломать. На затылке неровное горячее дыхание, плачущее сердце накрывает ладонь. Под ее лаской рассеиваются рыдания. Остается только тепло.

***

На следующее утро Хёнджин здоров и полон сил, радуйся — не хочу, но… Болезнь нагло прихватила с собой и вчерашнее тепло. Хван уже наивно решил, что в их с Чанбином дом вернулся прежний уют, не тут-то было. Тот снова маску отчужденности нацепил и включил свой несносный игнор. И это после ночи в крепких объятиях, лицом к лицу. Во время съемки Хван стреляет глазами в его сторону, все пытается поймать ответный взгляд, бестолку. Нет, Чанбин разговаривает, улыбается даже, со всеми, кроме него. Хёнджина как человека снова не существует. Так с ума сойти можно. Настало время отчаянных мер. Хёнджин сам не понимает, что творит, когда наряжается у большого зеркала в своей комнате. Подвел глаза погуще, одежду выбрал тесную, надушился. Обычные разговоры не помогли ведь? Значит, нужен нестандартный подход. Сколько раз они шутили между собой, что женаты, а ни одного свидания у них не было. Пора исправлять. Он выплывает из комнаты, уверенно приподняв подбородок. Сейчас покорит неприступного своего… А что Чанбин делает? В прихожей одевается почему-то. — Ты куда? — В студию с Чани и Джисони, — так бросает, будто это очевидное что-то. Еще и ласковыми обращениями задевает как следует, когда сам Хёнджин по-прежнему даже простого взгляда не достоин. — Но на вечер было окно. — А я предложил собраться. — Зачем. Тот вовсю наматывает шарф, смотрит под ноги себе. — Ты не знаешь, зачем мы собираемся в студии, Хёнджин? — Как тебе мой лук? — боже, какой он отчаявшийся… — Как всегда. — Ты даже не посмотрел. Чанбин показательно разворачивается в его сторону и медленно обводит взглядом сверху-вниз, чуть поджимая губы. Хёнджин расплывается в улыбке, как дурак. Ждёт. — Как всегда, — равнодушно повторяет Чанбин. — И что это значит? Молчание. Звук завязывающихся шнурков… — Не хочешь сказать, что я красивый? — раньше всегда говорил. — А ты не в курсе? В чужой руке звенит связка ключей. Он сейчас просто уйдет. — Чанбин, да что же ты делаешь, а? — Хван складывает ладони в умоляющем жесте, — Я видел, что твое расписание свободно, хотел поужинать вместе. Вниз по улице новый ресторан японский открыли, думал, мы сходим. Нарядился, смотри. Я прочитал их меню специально, там твои любимые есть, в тесте с осьминогами которые, как их… — Мне пора, Хёнджин. Закрывается дверь… Хёнджин бежит в ванную смывать макияж.

***

Им пора разъезжаться. К такому грустному выводу приходит Хёнджин, когда странностям в поведении Чанбина исполняется месяц. Да, он считал. Их гнездышко перестало быть уютным, молчание давит и треплет без того хлипкие нервы. Ну невыносимо жить так, с грузом вины непонятно за что! Хоть съезжай, под кустом уличным спи, все теплее будет. В серый дождливый день, когда они оба дома, Хёнджин ловит соседа на кухне. Тот стоит спиной к нему, кофе себе варит. Лёгкие наполняются густым ароматом зерен. Хёнджин буравит взглядом чужой затылок и сжимает ладони в кулаки, набираясь смелости. Он так больше не выдержит. — Чанбин, я улетаю в Милан на три дня. — Знаю, — быстрый ответ. Знает он, молодец какой. А о том, насколько больно просто стоять рядом с ним, знает? — Я подумал, что это хорошая возможность, кхм. Будет проще нам обоим, пока меня нет… — Проще что? — Чанбин вовсю мешает кофе ложкой. Какая ж везучая ложка… — Съехать. Тебе. Звяканье ложки затихает. Бин медленно поворачивается к нему, хмурясь. — Что? — Я не могу так больше, Чанбин, — голос Хёнджина дрожит, — Если мы теперь не друзья, нам незачем жить под одной крышей. Пока меня не будет, ты… поменяйся с кем-нибудь, пожалуйста. Мне все равно, с кем. Я со всеми в хороших отношениях. Кроме тебя, застревает в его горле. Застывший Чанбин смотрит на него, не моргая. — Мне кажется, будет честно, если съедешь именно ты. Потому что я… так ничего не понял до сих пор. И как будто не пойму уже. Его скоро бывший сосед продолжает молчать. Никаких замечаний или возражений. Безразличная тишина. Здорово так, замечательно. На что Хёнджин только надеялся? А ведь в глубине души правда ждал, что вот сейчас-то гнетущее молчание между ними лопнет наконец. Наивно это было. — Так что, когда я вернусь… Жду, что здесь уже будет кто-то другой. Хорошего дня. Он убегает к себе, чтобы поскорее спрятать лицо. Сейчас опять расплачется…

***

Когда спустя три дня Хван едет домой на такси из аэропорта, он понятия не имеет, чего ждать. Специально в телефон почти не смотрел, чаты игнорировал. Да и времени не было… Все уже случилось? Дома его ждет Ёнбок-а с утешительными обнимашками? Или, может, Чани-хён на кухне вовсю готовит ужин? Надо ему написать. Тот всегда в курсе.

Вы:

Чанбин съехал?

Крис-лучший-хён В смысле? Куда?

Вы:

Ясно...

Крис-лучший-хён Хёнджини, о чем ты? Я чего-то не знаю? Хёнджин выругивается, сует телефон в карман, оставляя хёна без ответа. Чанбин не съехал. Бывший друг (и бывший муж, ха-ха) наплевал на его просьбу. Да почему?! Гнев и обида нагоняют тошноту к горлу, Хёнджина вдруг укачивает, хочется выбежать из машины прямо сейчас. Он просит водителя остановиться. Ничего страшного, до их общежития минут десять пешком. Выбирается, тащит чемодан и думает лихорадочно, кутаясь в колючий шарф. Весь вымок и продрог, хотя с неба ни капли. Сердце стучит тягостным волнением. Ладно, Чанбин дома. Значит, пусть все решится сегодня! Он нашептывает под нос слова, репетирует, как перед выступлением. Сейчас ворвется эффектно, посмотрит отважно ему в глаза и… признается. Давно стоило. В зябкой квартире тишина. Хёнджин стаскивает ботинки и топает к двери в чужую комнату, стучит торопливо. Ответа нет. Открывает, сует лицо в проем. Пусто. Так и стоит зачем-то, на пороге в темноту. Как будто его непутевый муж все-таки появится, если сильно захотеть. Дурак. Понурый и ссутулившийся, как собака бродячая, Хван бредет на кухню. Включает свет, пинает ни в чем не виновный стул, морщась от боли. Дурак! Зачем вообще на кухню пришел… не голодный же. Хёнджин таскается туда-сюда без цели, губу жует, ладонями водит по ежику волос. Обычно это как-то релаксирует, нервы собирает в кучу. Сейчас — нет. Он вдруг замечает яркое пятно. И замирает на месте. На их обеденном столе букет. Нежно-розовые бутоны в обрамлении пушистого хлопка. Глянцевая упаковка цвета фуксии, аккуратный крошечный бантик. Рядом лист, сложенный вдвое. Видна надпись карандашом… «самому красивому цветочку». Хван отскакивает в угол кухни, растерянно глядя на эту картину. Что это такое? Это ему? В горле сушит. Он подходит к столу, наклоняется, вдыхая сладковатый аромат. Взглядом боязливо бегает по листу. Бумага тонкая, видно, что вся исписана внутри. Они с Бинни и раньше оставляли друг другу дурацкие милые записки, но это другое. Это целое письмо. Хёнджин хватает его, задыхаясь от волнения. «Я долго подбирал верные слова. Смелости, чтобы поговорить с тобой лицом к лицу, у меня так и не нашлось. Поэтому я пишу. Прости меня, Хёнджин. Я вел себя, как трусливый болван, и мне очень стыдно. Ты был прав. Я действительно тебя избегал. Но и съехать из нашего дома тоже не смог. Не буду утомлять долгим письмом, скажу прямо — я тебя люблю. Вот в чем дело. Люблю, как товарища по группе, как близкого друга, как своего соседа. И как человека люблю, с которым хочу быть. Я конкретно разочаровался в себе. Не знал, что способен так ревновать. Мне стало невыносимо из-за того, как к тебе прикасаются другие. Это ощущалось, как пытка. Но ты ни в чем не виноват. Это всего лишь часть выступлений, а я кретин. Хёнджин, я счастлив просто потому, что ты есть. Ты не знаешь, насколько я благодарен за радость, которой ты наполнил мою жизнь. Больше всего мне хочется сделать тебя счастливым. Я хочу баловать тебя. Хочу быть рядом. Хочу обнимать по ночам, как тогда. Наверное, я молчал бы и дальше, но я не могу больше мучить нас обоих. Если шансов у меня нет, пожалуйста, проигнорируй моё откровение. Клянусь, эта тема закроется навсегда, и мы будем друзьями, как прежде. Но если… Я буду у Чани-хёна весь вечер. Просто дай мне знак. Твой Чанбин». Листок падает обратно на стол. Пальцы дрожат, когда Хёнджин торопливо достает телефон из кармана. Гудок. Второй. Молчание на том конце. Какой же дурак. — …Джинни? Хёнджин шмыгает носом, вытирая со щек глупые слезы счастья. — Со Чанбин, иди домой!