Сломанная сталь

— Ты был готов на всё ради неё? Его янтарные глаза, чертовски похожие на мои, смотрят прям в душу. Взгляд пронизывает меня, как сотня мелких иголок, и они впиваются глубоко под кожу, причиняя адскую боль. Грудь сдавило тисками, а к горлу подкатила тошнота. Мои руки, сжимающие оружие задрожали, и катана выпала из рук с тихим звоном. Да, я был готов на всё ради неё. Я хотел стать героем ради неё, и защищать её. Она была так слаба и хрупка, её худой и уставший силуэт до сих пор мерещится мне во снах, или когда я закрываю глаза. Прикосновение ее холодных рук к моим шрамам, и нежный голос, который без устали повторяет: «всё хорошо, пока я рядом.» Но тебя больше рядом нет, и больше ничего не хорошо. Всё ужасно. Всё просто отвратительно. Я скучаю и хочу снова обнять тебя, хотя бы в последний раз почувствовать тепло твоего тела. Всё, что осталось от тебя — хладный труп и лужа крови. Этот мир, эти люди, эта жизнь. Жизнь, которую ты мне дала, она не нужна мне. Я не смог тебя спасти и защитить. Прости, мам. Прости пожалуйста. Прости, если сможешь. Я — не любимый ребенок Божий, но почему же он решил забрать самого дорогого моему сердцу человеку? Моё сердце бьётся в бешеном ритме, гоняя кровь по всему телу. Но мне холодно — меня бросает в холодной пот, и я чувствую, как по острым скулам текут обжигающие кожу слёзы. — Это ведь ты её убил, малыш тень, — я не смотрю на него, но знаю, что он ухмыляется. Самодовольно, издевательски и я знаю, что он доволен тем, до чего довёл меня. Моё детское прозвище, которое так любила мама, больно бьёт по сердцу, нанося глубокую рану и в носу щиплет ещё сильнее. Я не нахожу, что сказать, потому что он прав. Этот мерзкий ублюдок, который испортил мне и матери жизнь, прав. Если бы я не пошел против него, если бы я только послушался и не поступил в Юэй... Этого бы всего не случилось. Она бы была жива, я бы по прежнему ел её вкусную еду, и помогал с уборкой по дому. Мама бы переживала из-за тренировок, боялась бы пойти против отца, но она бы была жива. Мам, я так хочу снова выпить с тобой чаю, обсудить свои тренировки и учебу... Опять заглянуть в твои полные любви глаза, и зарыться носом в черные, как ночное небо, волосы вдыхая аромат сандала. Прям как детстве. Я не хочу принимать реальность, где тебя нет. — Это твоя судьба — причинять боль тем, кого ты любишь. Ты погубишь всех, кто тебе близок. Ты не станешь героем. Мои руки в крови. Она алая и противно пахнет металлом. Прям как моя причуда. Я ненавижу запах крови и её вид. Она впитывается в ткань моего костюма, залезает мне под кожу, зудит и остаётся на моих руках грязью, которую хочу смыть. Но она въелась слишком глубоко и будет служит напоминанием о том, что я погубил всех, кто был мне когда-то близок. Не хочу жить. Не хочу жить, потому что погублю даже их. Я хотел всё завершить. Я чувствовал себя попавшим в ловушку. Мой отец, который породил меня и когда-то давно был самым близким человеком, умер. Он умер, до последнего момента проклиная меня и виня в смерти «любимой» жены. Изаму погиб от моих рук, от моей причуды, раненный в самое сердце. Внутри меня что-то сломалось, а сердце, кажется, перестало биться замирая. Слёзы неконтролируемо текли по моему лицу, смешиваясь с дождем, грязью и кровью. Всё казалось мне нереальным и я надеялся, что это всего лишь сон. Но нет. Этот момент — злая шутка судьбы. Как мне поступить, чтобы защитить их?

***

Я ненавижу это место всей душой, и терпеть не могу находится здесь. Тут всегда тихо, потому что покойники не разговаривают. Настолько тихо, что становится жутко. В этом месте словно замерло время для всех: для мёртвых и живых. Я знаю, о чем говорю, ведь на кладбище проводил большую часть своего свободного времени, пустым взглядом впиваясь в надгробье из мрамора. Интересно, в раю так же тихо, как тут? Наверное, там все ходят в тапочках. Надеюсь, ей там хорошо. Тишина поглощала мой разум, а вместе с ней, его уничтожали чувства и эмоции. Я чувствовал смятение, страх, печаль и гнев. Эти эмоции бурлили в моем адским пламенем, и я не знал, что мне делать. Как поступить? Я всю жизнь пытался убить в себе эти чувства, потому что они мешают жить. Но у меня не получилось. Как бы я не пытался быть холоден и без эмоционален, моя душа — клубок доброты и любви, уничтоженный страхами и печалью. Мраморной надгробье начинает мозолить глаза, и мне хочется его убрать, растоптать, и избавиться навсегда. Изаму не заслужил быть похороненным со всеми почестями, так ещё и рядом с моей матерью, но этого возжелали люди. Ненавижу. Каким-то образом, в общественность проскользнула новость о том, что ученик Юэй убил человека. И это стало началом конца. Никто не знает, кто и как раскрыл эти данные и откуда они знают все подробности, но факт оставался фактом — я был преступником в глазах людей. Герой не имеет право лишать кого-то жизни. Даже если это злодей. Даже если гнилой человек, который испортил жизнь собственной семье. Он убил свою жену, но был признан обществом, как «жертва». Я с каждым днём всё больше ненавидел этот мир, особенно — мир героев. И пусть Юэй пытались замять этот инцидент, а я, на время разборок был под строгим домашним арестом, как и Бакуго, которого украли злодеи.... Всё было безуспешно. Едва удавалось замять конфликт, как назревал новый, с ещё более шокирующими подробностями. И с каждым днём я становился не просто преступником или убийцей. Я становился грязью, мусором и ничтожеством. Это конец моей геройской карьеры, которая ещё даже не началась. Летний лагерь закончился полным крахом: одного ученика похитили, ещё один стал преступником, а Символ Мира ушёл в отставку. — Снова... Снова... — тихо шепчут губы, а руки сжимаются в кулаки. Вены на руках и шее вздуваются от крови, которая бурлит в моем теле. —.... Снова ты испоганил мою жизнь! Я проиграл. Из этой ситуации нет выхода, и повезёт, если меня посадят на несколько лет под домашний арест, исключат из академии, и запретят доступ в мир героев. А ведь, меня могут и посадить в тюрьму, и срок будет не маленький. Прекрасно. Просто чудесно. Своей смертью отец подарил мне не свободу, как я думал. Он подарил мне полное отчаяние. Люди жалели его и ненавидели меня. Я оказался там, где боялся больше всего. И я был совершенно один — моя мать мертва, тётя занята работой и у меня нет больше семьи. Мне пришлось оборвать все связи с классом, в частности с Ашидо, Бакуго и Тодороки. Так будет лучше для всех, в первую очередь — для них. Общаясь со мной, они рискуют попасть в неприятности. Я не хочу этого. Мне хватило, когда Бакуго похитили у меня на глазах, и я не смог ничего сделать. Чувствовать свою беспомощность отвратительно. Чувствовать, как твоя жизнь катится на дно — страшно. Знать, что ты ничего не можешь с этим сделать, и у тебя больше нет сил сражаться — ещё страшнее. Я сломан. Мой путь кончается здесь. Мраморное надгробье разбито в дребезги. Ты не заслужил этого. — Пу-пу-пу, нелегко тебе конечно пришлось, — волосы на затылке встают дыбом, и я резко оборачиваюсь, за долю секунды создавая нож с помощью причуды. Обернувшись, в меня впиваются бирюзовые глаза, полные ненависти. Ненависти к этому миру. — Тяжело наверное, быть изгоем. Я знаю его и видел среди членов Лиги Злодеев. И он был тем, кто похитил Бакуго со своей мерзкой, противной ухмылкой на губах. Уродливое лицо с ожогами по всему телу и яркие, бирюзовые глаза. Они напоминают мне о Тодороки. Я так задумался, что совсем не заметил его приближения. Даби, кажется, так его звали, самодовольно улыбается и даже не боится ножа, который находится в опасной близости от его шеи. Он вытягивают свою правую руку, покрытую такими же ожогами, и на ней вспыхивает синий огонь, едва не опаляя мне всё лицо. Очень горячо. Так это и есть, то самое синее пламя? — Ну, что скажешь? Какого это, когда ты изгой и общество тебя ненавидит? — кожу лица жжёт от жара огня, хотя он даже не старается нанести мне вред. Хотел бы — убил бы меня за долю секунды. Сжимаю губы от боли, и стараюсь не отпускать нож. Кто знает, что случится тогда. — Да что ты знаешь обо мне вообще? — шиплю сквозь плотно сжатые губы, и боль только усиливается. Ещё немного, и он мне просто подпалит лицо. — О, много чего. Я ведь должен знать о человеке, в которого влюблен мой младший брат. От его слов, пальцы разжимают оружие в шоковом порыве, и в эту же секунду голубое пламя вспыхивает, задевая моё лицо. Вскрикиваю, прижимая руку к ране, но тут же отдергиваю. Чертовски больно. — Думаю, он будет не против, если я немного украшу твое лицо. Тебе так даже лучше, знаешь, — Даби ухмыляется ещё шире, смотря на меня свысока. — Шрамы украшают мужчин, не слышал? Он брат Тодороки? Это шутка? Хотя, если присмотреться, у них есть схожие черты лица, похожие причуды, но особенно глаза... Они даже смотрят одинаково. Когда я только встретил Тодороки, он так же смотрел на окружающих его людей. С того момента минуло много месяцев, и я уже позабыл об этом взгляде, пока не столкнулся с ним вновь здесь и сейчас. Ошибки быть не может, и Даби мне точно не врёт. — Тебе это явно не помогло, Даби. Что тебе от меня надо? Щёку адски жжет, и я чувствую запах горелой плоти. Я не знаю, каков этот запах на самом деле, ведь не сталкивался с ним раньше, но ошибки быть не может. Мне только что подпалили лицо. Даби представляет для меня слишком большую опасность, и ввязывать с ним в бой — себе дороже. У меня нет разрешения пользоваться причудой, и права на ошибку. Более того, по логике, я сейчас должен быть на домашнем аресте. На деле — я успешно сбежал через окно. — И почему Шигараки захотел тебя переманить на нашу сторону? У тебя ведь неинтересная причуда, да и язык слишком острый. Такие как ты, меня бесят. Он убирает руки в карманы своего черного пальто, пренебрежительно пиная нож под своей ногой в мою сторону. Тот с лязгом, падает прям на осколки мрамора, которые валялись по всей земле в полнейшем беспорядке. — Знаешь, подпортить твою репутацию было не так сложно. Да и папаша твой, отлично сыграл свою роль. Я храню молчание, думая о чем угодно, кроме боли. Оказывается, когда тебе действительно чуть ли не подпаляют все лицо, это очень больно. Знать об этом я хотел меньше всего. Даже свыкаясь с болью, ты не перестаешь её чувствовать. Мне хочется использовать причуду, кинуться в бой и сразиться с этим злодеем, но я не могу. — Так это ты сделал так, что я стал убийцей в глазах других? Зачем тебе это, Даби? — Ну, как тебе сказать... Сделал это не я, а твой папаша, который желал подпортить тебе жизнь даже перед смертью. Не припоминаешь? Это же он кинулся прям на твой клинок, и сдох, проклиная тебя. Он явно за мной следил, чертов кусок говна. Он знал всё о моей жизни за последние пару недель, вплоть до того, что выследил меня на этом кладбище во время моего побега. Даби знал обо мне абсолютно всё, и это пугало. Он знал то, что не должен знать никто. Изаму правда кинулся на лезвие сам, хотя мог легко уклониться. Зачем? Я не знаю. Точнее, не знал. Моя причуда так и осталась в нем до момента, когда его нашли медики. Мне даже в голову не пришло, что это сочтут за убийство. С их стороны — это продуманный план. — Ты нужен Лиге злодеев, точнее Шигараки. Видимо, ты ему понравился. Когда он мне сказал, что ты — идеальный злодей, я сначала не понял, но... — Даби прикрывает глаза, словно что-то вспоминает, и когда открывает их, я вижу там удовлетворение. Он доволен тем, что я загнан в тупик и не знаю, что делать. Я уже не хочу ничего делать, у меня просто нет сил... — Однако, ты действительно злодей. Разве я не прав? — Не понимаю, о чем ты. Даже если сейчас я в дерьме, то никогда не стану таким же, как и ты. Я не могу просто так пойти против своих принципов. Годы тренировок, попыток стать лучше, и всё ради чего? Ради того, чтобы стать тем, кого я презирал? Сдаться в один момент? Но я не могу. Я должен... — Нечего терять, когда ты — последний винтик в этом мире, мусор под ногами у людей, — он делает несколько шагов ко мне, и протягивает руку. Если я сейчас её пожму — всему придёт окончательный крах. Вот только... Мне терять нечего. Я пытался придумать, вспомнить хоть одну причину, почему всё ещё держусь за свои хрупкие цели и мечты. Глаза лихорадочно метались из сторону в сторону, к горлу подкатывала тошнота от накрывающей меня волной безысходности. В голове было пусто — ни одной причины. У меня нет ничего и никого, чтобы я продолжал быть сильным. Внутри меня что-то треснуло, и взорвалось на мелкие осколки. Сердце, что трещало по швам до этого, не выдержало. У меня нет семьи. Я осознанно отвернулся от самых близких мне людей, желая их защитить: не отвечаю на их звонки, не открываю двери и не показываюсь на улице. Я потерял всё, ради чего жил и мои амбиции стали пылью под ногами. Отходом Вселенной. Я бы продал душу дьяволу, чтобы вернуть всё обратно, вот только она не нужна даже ему. Быть может, весь род человеческий — бесполезная штука. И мир в котором мы живём, вообще не имеет смысла. — Мы с тобой сработаемся, Тамахаганэ. В этом и состоит свобода. Когда теряешь всякую надежду. В тоже мгновение его пустые глаза вспыхивают, и мы растворяется в жаре синего пламени. На кладбище остаётся только нож, созданный моей причудой и разбитое надгробье. Ничего более, что говорило бы о моем присутствии в этом месте. Хеби Куроо пропал в один момент не только из жизни близких людей, но и с радаров. Спустя несколько дней, общественность признала меня сбежавшим злодеем официально. Все, чем ты гордишься, дорожишь и любишь, рано или поздно будет выброшено на помойку. Я утешался себя той мыслью, что так будет лучше для всех. Для Бакуго и Тодороки тоже. Я не должен ставить их под угрозу, и мешать им двигаться к своим мечтам. Лучше стану тем, кого ненавидят. Но я боялся признаться, что мне было страшно и до слез печально. Выбрал неизвестность, а не то место, где меня всегда примут. Немо шепчу «простите», стоя напротив заклятого врага Юэй. Томура Шигараки был рад меня видеть, как никогда. — Заблудшая душа нашла пристанище, так ведь, Тамахаганэ? Я не могу ничего ответить, опуская взгляд в пол. Волосы растрепались, и лезли в лицо, закрывая его. Они не видят, как сильно я кусаю губы до крови, и жмурю глаза в попытках успокоить себя болью. Боль отрезвляет разум. Ожог болит ещё сильнее, приводя в сознание. — Чем ниже падешь, тем выше взлетишь. Чем дальше уйдешь от Бога, тем больше он будет желать, чтобы ты вернулся, — Шигараки встаёт с барного стула, и его грязные, старые кроссовки мерзко шорхают по полу. Его силуэт худой и уставший, а ещё вызывает жуткие ощущения. Он — олицетворяет отчаяние. Томура подходит ко мне, и протягивает покрытую шрамами, уродливую руку к моему лицу. Он убьет меня здесь и сейчас. По крайне мере, так я думал. Вместо этого, он указательным пальцев убрал волосы с моего лица, заглядывая своими красными глазами в мои янтарные. Шигараки смотрит мне в душу, и хочет знать мой окончательный ответ. От него зависит: выживу я или нет? — Вместе со свободой приходит неопределенность, неуверенность и беспокойство, и это нормально. Что выберешь ты? Сделай свой выбор. — Не верю я в Бога, Шигараки. Но свой выбор уже сделал.

***

Ничего не слышно. Бакуго слышит только звон в ушах, и гул сердца, которое с каждым ударом замедляет сердцебиение. Айзава-сенсей что-то продолжает говорить с максимально наигранным, бесстрастным лицом, но даже ему даётся эта новость тяжело. Алые глаза смотрят за спину мужчине, словно надеясь там увидеть знакомый силуэт. Этого не происходит. Почему его там нет? Почему Бакуго не видит знакомые бесстрастные, пустые янтарные глаза с искрами любви. Где тот худой, высокий силуэт? Черные волосы, бледная кожа, шрамы на лице. Где тот, кого он любит? Сердце замирает внутри, и спустя секунду начинает биться в бешеном ритме от злости, которая кипит внутри его тела: — Он не мог на это пойти! Хеби, будь он проклят, самый упертый человек из всех, кого я знаю. И он блять, не мог стать злодеем! Что за херню вы все несёте?! Бакуго на взводе, и впервые он не знает, что ему делать, и как поступить. Даже когда его похитили, он смог собраться с мыслями. Так почему же сейчас? Почему сейчас он только и может, что перебивать учителя, не желая его слушать более. Он врёт. Нагло и бессовестно лжёт им в лица. — К сожалению, это правда. Хеби Куроо был официально признан сбежавшим злодеем. Мы не смогли его обнаружить, — Айзава тяжело вздыхает. Так, будто ему упал на плечи огромный груз и он не далек от истины. Он не может спать уже несколько дней, всё думая о том, как сообщить эту новость ученикам. Что ему делать? Классный руководитель не смог защитить своего ученика, и уберечь от такого будущего. Хоть в отставку подавайся со стыда. — Его могли похитить, почему сразу сбежал? Тодороки не хочет в это верить, поэтому несколько раз в голове прокручивает слова учителя. Это не могло произойти. Разве могли они вообще допустить когда нибудь мысль, что всё обернётся именно так? Хеби просто так не мог стать тем, кого ненавидел. — Следы борьбы не обнаружены. Поймите, мне самому жаль об этом говорить об этом, но... — Засуньте свою жалость знаете куда?! Вы даже не смогли защитить его репутацию, и в чужих глазах он стал отбросом общества, так почему ... — Бакуго не стесняется перечить даже учителю, не сдерживая эмоции. Он не признаёт тот факт, что Хеби... черт — Каччан, успокойся... — раздается противный голос Деку совсем рядом, а после Бакуго чувствует лёгкое прикосновение к запястью. Там, где его часто касался Хеби. Но это была не его рука. Руки Хеби — холодные и бледные, а пальцы длинные и изящные, и покрыты мелкими рубцами. Кацуки выучил каждый шрам наизусть. — Завались, Деку, — Кацуки отдергивает руку, не терпя чужих прикосновений. Они ему противны. Он медленно подходит к Тодороки, который стоит возле стены общежития. На его лице нет никаких эмоций, и это бесит. — А ты, двумордый? Неужели на твоём лице не появится даже тени сожаления? Тодороки молчит, даже не смотря на одноклассника. Бакуго едва сдерживает порыв втащить ему по морде, но наверное, Хеби был бы не очень рад такому исходу событий. Он ненавидел, когда они ссорились. — Тц, да пошли вы все, — цокает Бакуго, и его сгорбленный силуэт удаляется в коридоре. Он не хочет признавать, что Хеби стал предателям. Хеби, несносный кусок говна, с отвратительно упёртых характером и язвительным языком. Бакуго всегда говорил, что из него не выйдет никакой герой с такими речами и внешностью, но тот только ухмылялся, отвечая так же. Они были совершенно разные и в тоже время — слишком похожи. Куроо был неотъемлемой частью жизни Кацуки. Бакуго не желал признавать мир, где его не будет. Не будет язвительных речей, холодных пальцев рук и искусанных в кровь губ. Янтарные глаза теперь мерещатся по всюду. Он сам найдет этого идиота, и вернёт в академию. Бакуго его никуда не отпускал, и отпускать не собирается. — Айзава-сенсей, это правда?... — в который раз переспрашивает Ашидо, не желая признавать это. И с каждым положительным ответом, в ее глазах появлялись слезы, а руки опускались. — Но... Куроо-чан не мог. Он же... Он не такой! На последних словах девушка срывается, начиная рыдать, и одноклассники тут же начинают её успокаивать. Аура печали и сожаления, повисла над общежитием класса 1-А. Одна комната в мужском корпусе так и осталась не заселённой, и никогда таковой не станет. Тодороки молча за этим наблюдая, прокручивая в голове всё, что сказал Айзава по десятому кругу. Не хотелось в это верить, и это казалось плохой шуткой. Неужели, они больше не увидятся? Всё, что он помнит от их последней встречи — печальный взгляд янтарных глаз, под которыми снова залегли глубокие синяки от недосыпа. Хеби тогда был первый день на домашнем аресте, и новость о том, что он стал убийцей, только просочилась в СМИ. Но уже тогда, если так подумать, он был в отчаянии. — У них не получится замести это дело, Бакуго, Тодороки, — Хеби жмурит уставшие глаза, откладывая планшет с открытой статьей. Статья, где его обвиняют в убийстве гражданского. И трёт нос. Так, словно сейчас заплачет. Шото чувствует вину, ведь не смог даже слова тогда сказать. Возможно, если бы он тогда хотя бы погладил его по спине, и сказал «всё будет в порядке», их судьба сложилась бы иначе. Он виноват, что не смог поддержать близкого человека, когда тот в этом нуждался. И как ему поступить? Тодороки уже молча смотрел на то, как его любимый человек падает во тьму, и больше не желал сидеть, сложа руки. Опять самый близкий человек покинул его. Он найдет Хеби и вернёт его.

***

Бессонница – это очень серьезно. Все вокруг кажется таким далеким, копией, снятой с копии, сделанной с еще одной копии. Бессонница встает вокруг как стена: ты не можешь ни до чего дотронуться, и ничто не может дотронуться до тебя. Ты начинаешь плохо различать, где реальность, а где сон, и постепенно, это всё смешивается в одно пятно. Бродишь по улицам часами, не слыша ничего вокруг себя. Ты походишь на зомби, который просто существует. У тебя нет целей или желаний. Ты не чувствуешь абсолютно ничего. Медленно сходишь с ума. И только боль отрезвляет тебя. Горячая рука обжигает шею, и я прихожу в себя, чувствуя, что живой. Ещё не умер... Бирюзовые глаза смотрят на меня с привычным безразличием. Даби делает это из раза в раз, когда понимает, что я не в этой реальности, а где-то за гранью. Между жизнью и смертью. — Ты опять не тут, Куроо. — Я ведь просил не называть меня по имени, Даби. Ты не мой друг или близкий человек, — касаюсь ожога на теле, и тот отзывается неприятной болью. Уже терпимее, чем первый раз, но всё так же неприятно. Даби разводит руками, предавая своему голосу нотки фальшивой жалости: — Да ладно тебе, мы ведь столько времени проводим вместе. Тем более, у нас столько общего. Мог бы проявить милосердие. — Но это не делает нас близкими людьми. — Как жаль, а я хотел подружиться с любимым парнем, моего младшего брата. И смеётся мне в лицо, закуривая сигарету. Лёгким огоньком своей причуды из пальца, поджигает мою. Лёгкие тут же начинает отравлять едкий дым, но я даже не морщусь. За последние пару недель, я уже привык к сигаретам: мои руки и одежда полностью провонялись ими, смешиваясь с запахом крови и металла. Даби говорит, что это самый отвратительный запах, который он чуял. Даже горелая плоть пахнет лучше для него, мерзкий говна кусок. В отражении окна я вижу красный шрам на шее, напоминающий ладонь своей формой. Если посмотреть ниже — моё тело покрыто ожогами. Маленькими, большими, странной формы или несуразные. Они повсюду — на животе, там где бьётся сердце, и особенно на спине. Ожоги не болят, по крайней мере, уже. Раньше — было очень больно, но это помогало мне приходить в себя, а не жить, бесцельно бродя по улицам и проживая день за днём. Даби оставлял на моем теле ожоги, чтобы я приходил в себя. В чем-то он действительно был прав — мы проводили много времени вместе, и у нас правда достаточно большое количество общего. Но это не делает его моим другом. Скорее, он просто напарник и мой надзиратель. В какой-то момент это всё дошло до того, что мы спали в одной кровати. Просто спали, без продолжения. В первый же день, Шигараки сказал, чтобы Даби не спускал с меня глаз и помогал адаптироваться. Ведь я мог запросто их предать, и слить всю информацию героям. Но в этом не было смысла, и Даби об этом знал. Он, как и я — разочаровался в героях, людях, и этом мире. Спустя неделю, Даби заявил, что ему просто надоело вставать рано утром, чтобы следить за мной, так как изначально, меня посилили в главном убежище Лиги. Но ослушаться приказа он не мог. И сказал жить с ним, поставив перед фактом. Сопротивлялся ли я? Да мне вообще было всё равно. Я едва ли спал, и от места моего нахождения, ничего не менялось. Что у нас общего?... Больше, чем могло показаться изначально. Мы оба не любили говорить о своем прошлом, но за сигаретой все разговоры идут очень просто. Ты не изливаешь душу, а скорее... Делишься историей своей жизни. Мол, вот, я прожил такую жизнь бесполезную, наверное, тебе будет интересно знать, и не повторяй мои ошибок. Даби, как и мне, не повезло с отцом. Кто бы мог подумать, что Старатель будет так жесток. Он не был наделён талантом, а его причуда буквально с каждым использованием разрушала тело, и убивало самого носителя. Прям как меня. Мы оба — изгои, отвергнутые обществом. И мы оба приняли осознанное решение погрузиться во тьму. Даби, как и я — разочарован в этом мире, людях и самом себе. Только отличие в том, что в глазах Даби я видел ненависть к окружающему миру, и он считал, что это они виноваты в его боли. В свои глазах я видел ненависть к самому себе. Я сам себя довел до этого, потому-что не справился с болью. Даби — это разговоры за сигаретой, запах гари, и пощёчины по лицу, чтобы прийти в себя. Бессонные ночи, провонявшая вонью сигарет квартира и жёсткий, скрипящий матрас. Даби — синее пламя, которое держит меня в плену, и не даёт из него выбраться. Он знает меня наизусть, и умело этим пользуется. Ему нравится видеть, как я каждый день иду на дно. Он сам был таким. У меня нет сил сопротивляться этим манипуляциям. Даби фыркает пренебрежительно, и выкидывает окурок прям в окно, туда, где ходят люди. Его мало волнует, что сигарета может упасть на человека, и испортить его одежду. Может, это будет жакет, на который среднестатистический японец копил несколько недель, а Даби взял и испортил его. — Я сегодня пойду выполнять поручение Шигараки, нужно встретиться с поставщиком. Можешь валить хоть на все четыре стороны, только чтобы вернулся к ночи, — он широко зевает, накидывая на оголенное по пояс, покрытое ожогами и шрамами тело, черную футболку. И даже не умывшись с утра, покидает квартиру, на прощание хлопнув дверью. Кажется, в коридоре немного посыпалась штукатурка. Интересно, как скоро этот дом подпишут под снос? Он едва ли младше исцеляющей девочки. Докурив сигарету до фильтра, так же выкидываю её в окно. Нужно хотя бы умыться, перед тем, как куда-то идти. Мама бы ругалась, если я не сделаю этого. В ванной холодный свет из-за одной единственной лампочки, плесень в углу душевой, и ржавая раковина. Не жизнь, а сказка. И честно говоря, увидь я это раньше, то тут же схватился бы за щётку и химию, и начал бы тут убирать. Но мне было плевать сейчас абсолютно на всё в этой жизни. Моя жизнь стала одним, большим, без сюжетным и третьесортным фильмом. Знаете, это когда сценарий интересен по задумке, но не хватило бюджета. Прокат провалился. В уборной два зеркала — одно над раковиной, второе — сбоку от душевой. И то, которое слева от душевой, было во весь рост. Я старался не смотреть в него, на каждый раз глаза падали на бледное, измученное тело и уставшее лицо. Под моими глазами залегли синяки, и пропал намек на искру. Они стали пустыми и безжизненными, и больше не сияли. Моё лицо осунулось — я не спал ночами, практически не выходил на улицу, и злоупотреблял курением. Плюс ко всему, тело начали покрывать не только шрамы, но и ожоги. Увидев это зрелище, вряд ли бы Бакуго или Тодороки стало приятно, да? Наверное, я вызвал бы только омерзение и жалость, и на большее я не заслуживаю. Интересно, как они поживают? Надеюсь, уже свыклись с отсутствием меня в их жизни, и прикладывают все усилия для становления героями. Было бы замечательно. Но я скучал — прошло четыре недели, но закрывая глаза, я все так же видел их двоих перед собой. Я тосковал по ним, как брошенная собака, которую выкинули на обочине. Я выбрал не бежать за старыми хозяевами, а выбрать нового. Жалел и пытался утешить себя тем, что это для их же блага. — Пойти на все четыре стороны? Что ж... — умываюсь холодной водой, потому что горячую тут давно отключили, и поднимаю взгляд на зеркало над раковиной. Оно треснуло в углу, и пошло трещинами, различными узорами. Если так подумать, я давно не был дома... Наверное, стоит наведаться в место, где я вырос. Я всё равно бесцельно бродил по улицам из дня в день, и от того, что я съезжу куда-то, мало что измениться. Да и от Шигараки никаких поручений вроде не было, поэтому, сегодня у меня официальный выходной. Наконец-то, ато надоело уже. Работа у меня пусть и была не пыльная, но удовольствия приносила мало... Запугивать важных шишек в злодейском мире, чтобы те продолжали нас поддерживать, и даже не думали отказываться. Как сказал Шигараки — я идеально для этого подходил. Мне было все равно, подходил или нет. По крайне мере, меня не заставляют убивать людей. После смерти отца, меня начали мучить кошмары. Каждую ночь я просыпался с потом на спине, и ужасной отдышкой — мне было страшно. Кошмары были настолько реалистичны, что я не различал, где сон, а где реальный мир. Постепенно, это превратилось в бессонницу. Я боялся заснуть, и снова увидеть тот момент. Оглядываясь назад, я бы никогда не подумал, что начну бояться крови. В том сне — мои руки, лицо и весь я — в крови. А под моими ногами — трупы самых близких людей. Они смотрят на меня угасшим взглядом, а из их тел вытекает красная жидкость. Это чертовски страшно, до такой степени, что каждый раз видя это, я срывался на крик. И просыпался в холодно поту. От меня пахло кровью из-за моей причуды, и я ненавидел этот запах, меня от него выворачивало. Мне хотелось смыть его, вместе с моей кожей. Из-за своей фобии крови, я больше не мог держать в руках оружие нормально. Я боялся навредить кому-то. Как долго это будет продолжаться? Моя жизнь стала одним большим, непроходимым клубком тьмы. Моё существование обернулось кошмаром. Когда это закончится? Кто-нибудь, убейте меня. Я хочу закончить это всё.

***

Его руки всё такие же — горячие до такой степени, что обжигают. Хеби не может почувствовать, какие у него ладони: мягкие или грубые, шершавые или мозолистые, из-за одежды. Но он помнит всё. Руки Бакуго — горячие, покрыты небольшими мозолями и сильные. Сильные настолько, что ему наверное, даже напрягаться не надо, чтобы сломать парня напополам. Но он всегда был осторожен, и старался не причинять нежной, бледной коже боль. Бакуго не хотел оставлять новые синяки или шрамы, на его теле. Но сейчас, он думал явно не об этом. Это была обычная прогулка по родному району, да и «прогулкой» это назвать сложно. Больше напоминало бесцельное брожение, не имея точной цели. Хеби просто шёл, куда глаза глядят, и пришел в небольшой круглосуточный супермаркет недалеко от своего бывшего дома. Тогда, осознав, где он оказался, парень замер, осматривая яркую, неоновую вывеску. Солнце медленно садилось в небе, скрываясь за горизонтом. И вошёл в магазинчик, даже не здороваясь с продавцом. Бродя между прилавками, в голову так и лезли воспоминания детства. Мама очень любила этот магазинчик, ведь тут было дёшево, большой выбор и находился он прям возле дома. Удобно. Если память Куроо не подводит, она всегда набирала полную корзинку продуктов, и всегда набор был разный. Но не менялось одно — мама каждый раз покупала Хеби кислый мармелад. И это стало традицией. Почему кислый мармелад? Да кто его знает. Хеби в детстве обожал сладкое, и всегда просил у мамы что-нибудь вкусное купить ему. Видимо, особенно сильно он любил эти желешки. Хеби просто стоял возле прилавка со сладостями, смотря на упаковку тех самых мармеладок. Ему пришлось наклонить голову, чтобы смотреть на них, ведь прилавок был довольно низок, по сравнению с его ростом. Если так подумать, раньше ему приходилось вставать на носочки, чтобы дотянуться до них. Время ускользало сквозь пальцы слишком быстро. Мать мертва, и больше никогда не купит ему этот мармелад, Хеби вырос, и больше не должен тянуться на носочках за заветной сладостью. Они более никогда не сходят вместе в магазин, и не поговорят по душам. Руку обожгло чужим прикосновением. Упаковка сладости упала на пол с шелестом, а запястье оказалось в тисках. Хеби пришел в себя, и осознал произошедшее, только тогда, когда услышал до боли знакомый голос. — Наконец-то я нашёл тебя, — он сжимает запястье ещё сильнее, словно боится, что упустит Хеби. Тот пытается вырваться из крепкой хватки, но безуспешно. Бакуго всегда был физически сильнее его. Бакуго тянет свободную руку к его капюшону, сдергивая его с головы резким движением. — Я не ошибся. — Не понимаю, о чем ты, — Хеби прячет глаза за отросшей челкой, и старается сохранять спокойствие. Они не должны были встретиться. Это очень плохо... Если Шигараки узнает, Бакуго будет в опасности. — Я твой силуэт узнаю даже в толпе. Бакуго протягивает руку, чтобы поднять голову Хеби за подбородок, и заглянуть в глаза, за которыми так скучал. Но он отдергивается от него, словно от огня, не теряя надежд вырвать руку из сильной хватки. Бесполезно. — Тц, чего ты дёргаешься? — Бакуго хмурится, второй рукой придерживая Хеби за талию. Он кажется, за этот месяц, вырос ещё больше... Или Куроо просто сильно осунулся. Хеби чувствовал себя чертовски маленьким и хрупким, но он же не был таким. Но становился таким, в руках Кацуки... Куроо не находит в себе сил поднять на него взгляд. Они не должны были встретиться, тем более, в таком месте... Сейчас же даже не каникулы, так что же он тут забыл? Всё должно быть совсем иначе... Сама их встреча несёт за собой опасность. Опасность для Бакуго. Он отказался от всего, что было, лишь для защиты близких. И своими действиями, ставит их снова под угрозу. Ничтожество. — Бакуго, отпусти меня. Но Бакуго не отпускает его. Ни в каких смыслах. Он не хотел отпускать того, кто ему дорог, и кого он искренне любит. Он наконец-то нашёл его, спустя долгие недели попыток высмотреть в толпе знакомый, худой и высокий силуэт. Можете называть Бакуго эгоистом, но ему было плевать, что скажут или подумают другие. Хеби преступник в их глазах, но в глаза Бакуго — это нечто большее, чем любовь. Это связь. И он так просто разрывать её не желает. Кацуки не хочет забывать Куроо. — Не отпущу, идиот, — Бакуго всматривается в знакомые до боли черты, подмечая для себя, что лицо стало бледным, как поганка, а под глазами появились глубокие синяки. Здесь явно что-то не так. — Пошли-ка выйдем. — Да стой же ты, дебила кусок! — парень упирается, пытается притормозить пятками в пол, и выдернуть руку. Их не должны видеть вместе! Это опасно! — Сдачи не надо, — Бакуго небрежно кидает на прилавок смятую купюру в пять тысяч йен, и забирает с собой ту самую пачку мармелада. И даже не оборачивается, когда Хеби просто напросто отказывается идти с ним, волоча его за собой. Никакие просьбы остановиться на него не действовали: парень шёл быстрым и широким шагом туда, куда только он знает. Он не реагировал на чужие просьбы, попытки остановиться, и на оскорбления в свою сторону. И оборачивается лишь тогда, когда с чужих уст срывается ласковое прозвище, которое Куроо использовал крайне редко. Но оно от этого было только дороже. Кацу. Его так даже мама не называла. Только Хеби, и с его уст это всегда звучало чертовски ласково и любяще. Настолько, насколько это было возможно со сдержанным характером парня, и его замкнутостью. Но сейчас он говорил это обречённо, и Кацу это напрягало. —... Нас не должны видеть вместе, это опасно для тебя, — Хеби опускает голову, и смотрит на носки своих поношенных кроссовок. Они не должны привлекать внимание, если есть возможность. Они стоят посреди улицы: окружённые домами из кирпичей и бетона, в закате яркого солнца. Скоро наступит вечер, а Хеби нужно быть на месте к ночи, иначе — беды не миновать. И Бакуго отпускает его руку. Парень чувствует на себе пронизывающий взгляд и его тяжёлое дыхание, как будто Кацуки пробежал огромный спринт. Он сжимает во второй руке пачку мармелада, которую рассматривал на прилавке Хеби. Бакуго отпустил его руку, а значит — появилась возможность сбежать. Так почему же он стоит на месте, не смея двинуться? Почему ноги его не слушаются? Куроо так соскучился за ним, и за Тодороки. За Ашидо. Он скучает по крикам Кацуки, спокойствию Шото, и глупым шуткам Мины. Хотелось вернуть всё назад, и Куроо не отказался бы, если б всё, что произошло за месяц — оказалось долгим, страшным кошмаром. Но это была реальная жизнь. Ему нужно бросить всё, ради их безопасности и счастья. Жертва во благо других — хоть напоследок он поступил, как герой. Тишина затягивается, но парень наконец-то подаёт голос: — Да насрать мне, — его тон непривычно спокоен, и Хеби не может видеть его эмоций сейчас, но уверен — он до последнего сдерживает свои эмоции, которые спустя пару секунд вырываются наружу: — Ты хоть понимаешь, что исчез на месяц?! И заявляется Айзава-сенсей, и говорит, что ты стал злодеем. Какого хрена?! Ты совсем с дуба рухнул, Хеби Куроо?! В ответ —молчание. И Бакуго это бесит. Он всё своё свободное время тратил на то, чтобы найти Куроо. Искал о нем, хоть какую-то информацию, ходил по местам, где он предположительно мог быть, и правда надеялся, что тот вернётся. У Кацуки сердце в груди замерло, а потом — сделало кульбит, когда он увидел его снова. Он хочет столько всего спросить, сказать, но Хеби даже не смотрит на него. Больно и невыносимо до скрипа зубов. — Я тебя спрашиваю. Отвечай! Худощавый парень дёргается от крика, делая первый, неуверенный шаг назад. — Я... Я не знаю, Кацу... — в его голосе паника и неконтролируемо дрожит. — Что мне сказать? Так будет лучше для нас всех! Для тебя, для Тодороки... Так ведь правда лучше... Хеби твёрдо убежден — он проклят. Он погубит всех близких, не желая этого. Лучше будет без него... И так слишком много проблем он доставляет всем. — А ты меня спросил?! Спросил, чего я хочу? Ты всегда был таким — думал головой, но не сердцем. Ты ебаный эгоист. Я не просил тебя уходить! И поэтому верну обратно! Слова парня — как нож по сердцу. Режет беспощадно, оставляет раны на том месте, которое как ему казалось, уже уничтожено, и от него ничего не осталось. Но он прав, и Хеби не может даже возразить. Просто молчит, поднимая наконец-то голову. Картинка перед ним размыта — то ли из-за отсутствия линз и очков, то ли из-за слёз, которые скопились в уголках глаз. Только это не мешает Куроо увидеть знакомые, грубые, такие любимые черты лица: алые глаза, острую линию челюсти, слегка смуглую кожу... И эти волосы, напоминающие один большой взрыв. Он помнит, какие они мягкие на ощупь. Прям как у Тодороки. Хеби так любил гладить их по голове, перебирая пряди волос, и пропуская их сквозь пальцы. Как жаль, что это в прошлом... Его, словно не живую игрушку тащат за руку и Хеби может только смотреть на мускулистую, широкую спину, обтянутую черной футболкой. Куда они идут? Что им это даст? Даже если они поговорят, это ничего не даст. Его уже не спасти. Хеби Куроо — злодей и преступник, который представляет угрозу обществу. По крайне мере, так говорит общество. И он должен сидеть в тюрьме, а не гулять по городу. Пытаться защитить его — тоже самое, что стать преступником. Вы ведь идете против правил, а это неправильно... Они бродят между кварталами и домами до того момента, пока солнце не садится, и на небе не появляются первые звёзды. Ноги гудят от такой быстрой, непривычной ходьбы, а бок предательски ноет. Тело Хеби медленно, но уверенно отвыкало от тренировок и физических нагрузок, и это явно шло ему не на пользу. Завернув за очередной поворот, они выходят напротив очень знакомого дома... Глаза Хеби шокировано распахиваются: янтарные зрачки сияют в искусственном свете фонарей. — Кацуки, что ты делаешь?! Это опасно! — Закрой рот, — Бакуго даже не дёргается, когда слегка отросшие ногти впиваются в его руку, оставляя там отметины, в попытка остановить его. Он распахивает двери дома, силой затаскивая Хеби туда. Ноги его не держат, и Куроо падает на колени прямиком на пороге, заглядывая в алые глаза, которые смотрят на его лицо: осунувшееся, уставшее и в шрамах ожогах. — Это твой дом! Если нас увидят... Твои родители будут в опасности, неужели ты не понимаешь? — Они уехали, — парень включает свет в гостиной, помогает Куроо подняться, придерживая за тонкую талию, ведя к дивану. — Хватит, Хеби. Я хочу с тобой просто поговорить, пока не приедет Тодороки. — Кацуки, почему ты не хочешь меня слышать?!.. — Хватит меня считать за слабака. Перестань нас считать за слабаков. Они стоят к друг другу вплотную, и Хеби может почувствовать горячее дыхание на своем лице, и аромат мужского одеколона вперемешку с сладковатой, жженой карамелью. Запах Кацуки — всё такой же. Специфический, но Хеби он нравится. Тодороки пахнет морозной мятой, и этот контраст ароматов всегда влиял на Хеби очень странно... Алые глаза смотрят на его лицо, и Куроо становится неловко. Пытается прикрыть лицо отросшими волосами, но получается плохо. — Я терпеть не могу двумордого, но неужели ты не понимаешь? Мы можем тебя защитить, а ты просто взял, и исчез. Это совсем на тебя не похоже! Не похоже... Он прав. Теперь Куроо — совсем другой. Сломанный, без сил сражаться дальше, потерявшийся какую-либо надежду. Живёт лишь потому, что не может умереть. Ему не хватит смелости убить себя, и никто не хочет его убить. Даже Даби, который его терпеть не может. — Где тот Хеби, которого я помню? Ты столько сил и времени потратил на то, чтобы стать сильнее, и в итоге всё бросил?! —... Прости, Кацу. Глаза панически бегают по комнате, смотря куда угодно, только не на Бакуго, который стоит ему вплотную. Кацуки скалится, а его красные глаза пускают молнии: гнев захватывал его, и бурлил внутри адским пламенем. Вены на шее и руках вздулись, и его лицо перекосило от злости. И был у Бакуго явный минус, когда он на взводе — он совсем не контролирует, что говорит в этот момент. — Простить?! Да я ненавижу тебя всеми фибрами души! —... Мне жаль, — голос слегка дрожит, и Хеби отворачивается, зажмуривая глаза. Больно. Огромный ком сдавил горло, мешая сказать хоть слово. Больно в груди, там, где сердце. Рука сжимает толстовку в районе груди, и чувство страха медленно накрывает его. Паника, испуг. Бакуго его ненавидит? Но он имеет же на это право... Куроо заслужил, чтобы его все ненавидели. Даже самые близкие люди. — Жаль?! Почему же, когда ты оставил все, что было между нами, тебе не было жаль ни капли?! Бросил всё: неловкие взгляды, случайные прикосновения, и поцелуи. Неловкие, неопытные и глупые поцелуи. Разговоры обо всем и ни о чем; препинания Бакуго и Тодороки, и попытки Хеби их игнорировать; жаркие споры Кацуки и Куроо, и Шото, который за этим молча наблюдал, не желая попадать под удар. Тренировки вместе, помощь друг другу в учебе, и попытки вытянуть брюнета на улицу, чтобы погулять. Оставил позади невыносимого Бакуго, и родственную душу Тодороки. Это всё — было частью его жизни. Неотъемлемой, обязательной. И Хеби мог двигаться дальше, благодаря им. Теперь, когда их не было рядом, связи оборваны, а отношения — в прошлом... Он не мог просто жить в этом мире. Ел, чтобы желудок не выл: Бакуго постоянно ругался, что Хеби плохо питается, особенно в летнем лагере. Купался, потому что не любит грязь. Жил, потому как не мог умереть. Даже не так — существовал. Бессонница убивала его мозг, разум и тело. Походил на пустышку, и пустышкой являлся. Даже до поступления в Юэй, Хеби не чувствовал себя так паршиво. — Мне... — Да заткнись ты уже. Его хватают за ворот толстовки, и пальцы Бакуго — шершавые, мозолистые из-за тяжёлых тренировок, хватают его за бледные, исхудавшие скулы. Горячие, сладкие на вкус губы, сталкиваются с холодными и искусанными. Бакуго напористый и сильный: кусает чужие губы, чтобы тот разомкнул их, дал языку попасть в чужой рот, исследуя его и беспорядочно хозяйничая там. Куроо задыхается, ему катастрофически не хватает воздуха. Он чувствует, как повышается температура тела: в толстовке слишком жарко, а уши горят. — Кацу... Между ними — ниточка слюны, пару сантиметров разделяет их губы, и Хеби знает — ему дают лишь пару секунд для отдышки. — Я же сказал заткнуться. Хочется нагрубить в ответ, послать куда подальше, оттолкнуть от себя и уйти. Но это говорит мозг. Тело и сердце — гласит совсем другое: они хотят остаться тут, целоваться, вдыхать запах Бакуго и ощущать всем своим телом чужой жар. Куроо так скучал за этим... Руки Бакуго — мозолистые и сильные, залезают под толстовку, прикасаясь к тонкой талии, и впавшему животу. И замирают, касаясь относительно старого ожога. Его взгляд тут же меняется: брови сходятся на переносице, а слегка распухшие, порозовевшие от поцелуев губы, сжимаются в тонкую полоску. Плохо. Это очень плохо. Не слушая Хеби, который пытается его остановить не только словами, но и сжимая низ толстовки, Кацуки поднимает её вверх, а после — снимает вовсе одним резким движением. И застывает, открыв рот. Ожоги по всему телу и шрамы. Новые, свежие, и относительно зажившие: большие и маленькие, самых разных форм и размеров. Худое и бледное тело напоминало мозаику для чужой причуды. Бакуго откидывает толстовку в сторону, тяжёлым взглядом проходясь по всему телу. И кончиками пальцев осторожно прикасается к ожогу под ребром, который выглядит относительно свежим: Куроо слегка дёргается, но скорее от неожиданности. Уже не так больно, как раньше, потому как привык. — Кто это сделал? Молчит. Вполне ожидаемо. — Тц, — Бакуго цокает, и теперь, с непривычной нежностью, взяв его за запястье, ведет его куда-то наверх по лестнице. Очевидно, в свою комнату, судя по различным плакатам рок-групп. Он впервые тут. Его усаживают на кровать, и говорят не делать лишних движений. Куроо молчит, наблюдая за хозяином комнаты: он перебирает вещи на полках, в ящиках, и что-то ищет, бурча под нос, как злой дед. И довольно кивает, когда все же находит нужную вещь. Садится напротив своего гостя на колени, кладя рядом аптечку. Куроо зябко ёжится — на улице сентябрь месяц, уже вечер, и ночи тут прохладные, а он сидит с голым торсом посреди комнаты. — Убери руки. На этот раз в его голосе нет ноток злости или недовольства, а алые глаза смотрят спокойно. И Хеби медленно, словно оттягивая момент, убирает руки. Комната погрузилась в тишину, разбавленную иногда лишь звуком проезжающих машин: время неумолимо утекало сквозь пальцы, и у него осталось не так много времени, чтобы оставаться тут. Нужно что-то делать... Но он не может даже сдвинуться с места, едва ли не дыша, наблюдая за тем, как пальцы Бакуго мягко обводят ожог на ребрах, пару недель назад оставленный Даби. Он тогда, кажется, снова не спал всю ночь, уже который день и просто бродил по улицам, словно зомби. И тогда Даби вспылил на него, оставил ожог, сказав, что пока тот не выполнит свою миссию — может домой не возвращаться. Даби знал, что это действие возымеет эффект, ведь до этого проворачивал такое. Тело Куроо — тому доказательство. Дом... он уже давно его потерял, и "дом" он называл то место, где ел и лежал на кровати. Даже не спал. Боль отрезвила разум, и Хеби, едва волоча ногами в тот день, придерживаясь за больной бок, пошел выполнять задание от Шигараки — сопроводить Даби на переговоры с важными поставщиками оружия: Шигараки что-то задумал. И Хеби в теории, мог слить всю информацию героям, но... Это всё потеряло смысл ещё в тот момент, когда он встретил Даби. Горячие пальцы Бакуго поднимаются выше, к лицу Куроо, и тот хочет отодвинуться, но его держат за запястье. Бакуго слишком хорошо его знает: привычки, реакции на те, или иные ситуации. Хеби не любит, когда его лица кто-то касается: Кацу прекрасно это известно. Алые глаза исследуют каждый сантиметр кожи, не желая пропускать ни одной детали, в попытках запечатлеть это в памяти. Хеби отворачивается, не желая показывать уродливый ожог на щеке. — Я выгляжу уродливо, не так ли? — С чего ты взял? — Ты ведь не просто так пугалом меня называл. Они столько лет знакомы, и любимым оскорблением Бакуго было «пугало огородное», так что нет ничего удивительного, что Куроо чувствует себя уродливым из-за ожога. Заместо того, чтобы вспылить и накричать, как он это всегда делал, Бакуго только слегка улыбается, доставая из аптечки мазь и марлю. — Но я никогда так не считал. Он осторожно наносит мазь на ожог, едва касаясь, будто боится сделать больно. Или не хочет его касаться, потому что он действительно выглядит отвратительно... Бакуго осторожен и сосредоточен, и парень послушно терпит, наблюдая за чужими действиями. Ощущает тонкий аромат одеколона парня, жар его тела и прикосновения к холодной, бледной коже. Зная, что совсем скоро они должны будут расстаться вновь, но уже навсегда, сердце замирает. Хочется оставить место для этого момента, глубоко в своей памяти. Куроо будет скучать, как и раньше. — Бакуго, я не хрустальный, — Куроо убирает чужую руку, которая заботливо наклеивала марлю на щёку. Теперь она держалась на лице, за счёт забавных пластырей с котиками. Хеби не хрустальная ваза, по крайней мере, он так считает. Он не считает нужным заботиться о себе, своем теле. Уже не ребёнок, которого мама защищала от нападок отца. Ему не нужна эта забота: он ее попросту не заслуживает. Если это последний момент их близости, Куроо хочет сделать всё, чтобы он стал действительно запоминающимся. «— Не знаю, чем я думал в этот момент. Возможно, мной двигало какое-то отчаяние, или желание почувствовать тепло чужого тела. Я просто сделал то, что хотел, и о чем думал мой мозг.» Прикоснуться к его горячему телу, которое обжигает кожу; снова попробовать его губы на вкус — сладковатые, слегка шершавые; обвести пальцами синие вены, что выпирают под кожей, напоминая узоры; уткнуться носом в шею и вдохнуть аромат мужского одеколона, вперемешку с сладковатым запахом пороха от причуды, когда его укладывают на узкую кровать, нависая сверху. Рваные вдохи, тихие полустоны срываются с их распухших от поцелуев и укусов губ. В полумраке комнаты, они видят только друг друга. Эта минута, эта секунда, и этот момент оставит свой отпечаток в памяти. Темные, длинные волосы беспорядком лежат на подушке, бледная кожа словно сияет в свете луны идеально контрастируя с черными простынями, и грудь быстро и тяжело вздымается. Никакие шрамы на теле, ожоги или синяки, никогда не испортят красоту Хеби, и Бакуго в этом убежден на все сто. Никто, черт возьми, не будет выглядеть так красиво и искушающе на его кровати, как он: голый по пояс, с блестящими от возбуждения янтарными глазами и румянцем на щеках. Никто и никогда, не заменит Хеби. Внизу так ноет, так горячо и мокро, как никогда. Куроо хватает Бакуго за ворот футболки, сталкивая их губы, постанывая от ощущений: мускулистые руки хватают его за бедра, вжимая в себя. Тонкие пальцы сжимают волосы на чужом затылке, зарываясь в блондинистые, мягкие пряди. Бакуго слегка шипит от боли, сжимает бедра сильнее, но ничего не говорит. Язык Кацуки обжигает кожу — обводит каждый шрам, оставляя след от слюны, а губы целуют родинки осторожно, с нежностью. Старается не трогать ожоги, не прикасаясь к ним. И Куроо впервые громко стонет, когда зубы парня задевают его сосок, слегка прикусывая и тут же облизывая. Красные глаза Бакуго, словно светятся в полумраке комнаты: они беспрерывно следят за парнем на кровати, который сдерживает стоны и рваные вдохи от поцелуев по самым чувствительным местам своего тела, и от сильных рук на своих ягодицах. Рука блондина, незаметно для Хеби, опускается на бугорок в штанах, слегка поглаживая его. Куроо старается игнорировать тот факт, что от чужих прикосновений у него невольно поджались пальцы на ногах, а руки сжали тонкие простыни. Слишком приятно и горячо, настолько, что ему мало. Чертов Бакуго, который дразнит его своей осторожностью и нежностью. Губы искусаны едва ли не в кровь, а всё лицо горело. Хочется большего, но этот наглый блондин даже и не думает о том, чтобы перестать его дразнить своими поцелуями и прикосновениями. Хеби надолго запомнит, как руки Бакуго сжимали его бедра и ягодицы, как их тела практически не разделяла одежда, и они целовались. Долго, страстно, до момента, пока не кончался воздух в лёгких. Кацуки не сразу понял, как в один момент мир перевернулся: он только что, был сверху, и с удовольствием наблюдал за чужой реакцией на свои поцелуи, как уже лежит на кровати, прижатый к черным простыням без футболки. — Чё за х... — и замолкает на полуслове, закусывая нижнюю губу, чтобы сдержать стон. Слегка отросшие, окрашенные черным лаком ноготки, проводят линию от груди и вниз, останавливаясь в последний момент возле резинки штанов; зубы впиваются в шею, наверняка оставляя там засос. Чертова змея. И ведь ухмыляется, сволочь. Хеби сам начинает действовать — не тянет время, как это хотел бы Бакуго. Кусает крепкую шею, ноготками впивается в горячую, словно лава, кожу и проводит влажные дорожки языком по всему телу. Кацуки под ним только тяжело дышит, но даже не стонет: запускает руки под штаны, сжимая поджарые ягодицы, от чего внизу ноет ещё сильнее. Он не хрустальная ваза, и вся эта нежность ему не нужна. Первые толчки внутрь вызывают тяжёлые вдохи у обеих. Куроо вжимается носом в чужую шею, пытаясь успокоиться с помощью аромата Бакуго — сладковатый, вперемешку со свежестью и потом. Его, как будто, разрывает изнутри, но он сдерживает стоны боли, которые так и хотят вырваться наружу. Кацуки оставлял поцелуи на его шее, кусал за узкие плечи оставляя следы и сжимал волосы на затылке. Боль смешивалась с удовольствием и затуманивала разум. Секс с Бакуго — это страсть вперемешку с грубостью. И Хеби это чертовски нравится. Его заводит ещё сильнее, когда Бакуго без особых усилий переворачивает его на спину, а после — ставит в позорную позу задницей к верху, оставляя на ягодицах шлепок. Кожа тут же краснеет и горит огнем от удара. Но это ни капли не больно. Толчки сильные и быстрые, и кровать под давлением начинает жалобно скрипеть; комната освещённая только сиянием луны и уличных фонарей, заполняется звуками влажных шлепков, жалобного скрипа мебели и хриплых стонов в подушку. Толчки замедляются, пока не становятся медленными и ленивыми, что вызывает у Хеби интерес, вынуждая его обернуться. Краем зрения он видит Бакуго: голый по пояс, с полуспущенными штанами и капельками пота, которые стекают по его мускулистому телу. Черт, иметь такую форму в столь юном возрасте, это надо постараться. Он кусает губы до крови, тяжело дышит, а его красные, выразительные глаза горят в темноте, будто два рубина. Уши Куроо тут же краснеют — Бакуго смотрит прям на него и выглядит, как кот, объевшийся сметаны. Очень довольно. И ухмыльнувшись, снова вжимает его голову в подушку, делая грубый толчок, от чего Куроо едва не забывает, как дышать. — Б... Бакуго, ст... Стой, это слишком!.. — тонкие пальцы сжимают наволочку подушки, и Хеби пытается развернуться, возразить, только вот разница в силе у них большая. Бакуго, ебаный садист, вжимает его в кровать всем телом и целует его острые лопатки, тонкую шею и изящную, рельефную спину. Каждую родинку, которая покрывает тело. Член трётся об простынь и его тело, и Хеби протяжно стонет, закатывая янтарные глаза от удовольствия. Его кажется, накрывают галлюцинации, потому что Куроо сквозь дымку удовольствия и возбуждения слышит, как Бакуго рычит у него над ухом, прикусывая его и обводя языком украшение в хряще. Бакуго вдруг останавливается и выходит из него, и Хеби сначала было подумал, что тот кончил. Поднимает голову, пытаясь отдышаться и успокоить свое сердце биение, но его хватают за руку и словно пушинку, усаживают сверху. — Что ты делаешь, иди... — парень запинается на полуслове, когда член Бакуго снова в него входит, растягивая и вызывая тихий стон. Удается выдавить из себя только тихое «идиот», двигая бёдрами навстречу чужим. Мокро, жарко, темно и приятно. До такой степени приятно, что перед глазами едва ли не звёзды летают. Ягодицы жжёт от шлепков и того, что их сжимают с силой; шея горит от укусов, а ключицы — от засосов. Красные глаза Бакуго смотрят в его янтарные не отрываясь, даже когда губы блондина обхватывают его порозовевшие от трения соски и слегка прикусывая. Бедра ноют от таких движений, а сердце бешено бьётся в груди, и это всё кажется сном. Очень хорошим, ужасно приятным сном. Они кончают почти одновременно — рука Бакуго пару раз гладит член Хеби, и тот кончает, попадая семенем на торс парня, протяжно простанывая в его губы и прикусывая так сильно, что тот шипит от боли и изливается ему на ягодицы. — Прости. — Ты так говоришь, как будто тебе действительно жаль, — Бакуго ухмыляется, языком слизывая капли чужой спермы, что попали ему на подбородок. — Извращенец. Бакуго не отпускает его даже после такого: отдает ему свою футболки и штаны из шкафа напротив кровати, которые если честно, висят на Хеби мешком. Он даже не уходит в ванну, чтобы смыть с себя всю грязь — небрежно вытирает об простыню, вызывая у парня недоумение. И прижимает к себе, уложив на грудь. Повисла тишина, но она была успокаивающая и вгоняющая в дрёму. Возможно, именно поэтому, спустя пару минут, Хеби услышал тихое сопение над ухом, а ритм сердца Кацуки замедлился. Он действительно заснул... Хеби накрывала тоска — у него осталось чертовски мало времени, прежде чем он должен будет уйти. Он должен сделать это сейчас, пока Бакуго беззаботно спит. Возможно, Хеби совершил ошибку отдав ему свою девственность и решив покинуть его на такой ноте. Но если честно... Ему хотелось, чтобы последняя их встреча запомнилась навсегда. Кацуки проснется, осыпет его проклятиями, будет зол и разочарован, но это жизнь. Хеби пожертвует собой, своей честью и жизнью, чтобы защитить тех, кто ему дорог. Защитить от самого себя. Как не смог это сделать с матерью. «— В последний раз мы снова проведём время вместе, как раньше. Эти мысли не давали мне уснуть.» Хеби осторожно приподнялся на локтях, всматриваясь в расслабленные черты лица. Он будет скучать, и чувствовать острую нехватку человека рядом собой. Но так нужно — какими бы сильными его любимые не были, они не смогут защитить себя и его, от самого Хеби. Одинокая слеза скатилась по щеке, падая на помятые простыни. Хеби снова исчез ничего не оставив после себя. Его как будто и не было тут. И не существовало вовсе.

***

Даби встретил меня на пороге, задерживая взгляд на предмет в моей руке и приподнимая брови. Его лицо было всё таким же бесстрастным — в глазах не было ничего, кроме безразличия. Осмотрел меня, словно экспонат в музее и задал интересующий его вопрос: — Где ты был? И что с твоим внешним видом? — он указывает пальцем на пластырь на щеке, делая это так пренебрежительно, будто говорил о каком-то мусоре. — А ты мне не мамочка, чтобы такие вопросы задавать. Стягиваю поношенные кроссовки, едва волоча ноги по грязному полу. Поясница и задница ужасно ныли, и я впервые за столько времени хотел поспать по нормальному. Как жаль, что это невозможно. Ненавижу бессонницу. Даби выхватывает пачку мармелада из моих рук и задрав подбородок, смотрел на меня свысока. По крайней мере, пытался, но разница в росте у нас была и явно не в его пользу. — Не мамочка, но не забывай, под чьей ты ответственностью. Мне ничего не стоит поджечь тебя, как спичку и оставить сдыхать в этой мусорной свалке. Он пытался на меня надавить, но получается не очень. Если бы Даби действительно этого хотел — он знал мои слабые места, и умело мог ими воспользоваться. Это походило больше на то, что мне по жопе надают за плохое поведение. Смех да и только. Даже не смотрю на него, протягивая руку. — Да на здоровье. Отдай. Даби только хмыкает, небрежно кидая мне пачку мармелада, и идёт в спальню курить. За столько дней я выучил его привычки наизусть. Квартира, в которой жил Даби казалась теперь слишком пустой и холодной, по сравнению с теплым домом Бакуго. Тут был затхлый запах, плесень в углах и грязные полы; дома у Кацуки — идеально чисто, пахнет уютом. Я снимаю футболку, которую мне отдал парень, рассматривая засосы и укусы. И только смотря на свое тело пришло осознание — Бакуго не касался его ожогов. Вообще. Он ни разу не сделал мне больно, задевая старые и новые ожоги, и был осторожен настолько, насколько это возможно. Вся боль, которую он получил от него — была приятной и возбуждающей, всего-то шлепки и укусы. Уголки губ невольно растянулись в подобии улыбки, но тут же опустились. Какая уже разница, если всё кончено? Единственное, о чем я жалел, так это то, что не успел встретиться с Тодороки. Мне хотелось увидеться и с ним, перед тем, как всё будет кончено окончательно. Лига Злодеев что-то замышляла, и у меня не было права отказаться. Мне придется принять их сторону окончательно, когда начнется война. Мои мечты обернулись пылью, а любимых людей пришлось оставить позади. Пачка мармелада так и оставалась не открытой последующие дни, недели и месяцы. Для меня она стала единственным напоминаем о прошлом. О счастливых днях, живой матери, прикосновениях Бакуго и любимом Тодороки.

***

— Не находишь, что уже поздно? — Не существует такого понятия, как слишком поздно или слишком рано. Тодороки только вздыхает, подходя ко мне поближе, раскрывает руки в приглашающем жесте и слегка улыбается уголками губ. И ждёт. — Что ты делаешь? — не понимающе выгибаю брови, не осмеливаясь сдвинуться с места. Волосы противно лезут в лицо из-за ветра на крыше, и я недовольно поправляю отросшие уже ниже плеч, пряди. — Я слышал, что с близкими, за которыми ты сильно скучал, принято обниматься при встрече. А Тодороки всё такой же — неловкий, осторожный и забавный. Он иногда говорит полную глупость, ведёт себя странно, но мне это даже нравится. Забавно наблюдать за тем, как он социализируется в социуме. К сожалению, с детством ему не повезло, как и мне. И это ещё один факт, почему мы похожи. Я и Тодороки — одиночки, которые всю жизнь привыкли справляться сами. Едва поступив в Юэй, мы выставили чёткие для всех границы, и не желали никого подпускать к себе. Но у судьбы были другие планы. Мы становились ближе незаметно для самих себя — неловкие взгляды, разговоры о причудах и тренировках, помощь друг другу в сражениях. Разговоры о прошлом и будущем. Тодороки как-то поделился ещё в летнем лагере, что у него был старший брат Тойя. И что ожог ему оставила мать. Я взамен — рассказал о своей семье, и я чувствовал, что меня поймут и не осудят. Мы были слишком похожи, и Шото для меня нечто большее, чем просто любимый человек. Для меня Тодороки — нечто вроде родственной души. У Тодороки две противоположные причуды, и это отражалось на его теле странным образом — одна половина тела была всегда холодной, а вторая — горячей. Но сейчас, стоя на крыше здания и прижимаясь к нему, он весь напоминал теплый костер. — Я скучал. Сердце делает кульбит, отзываясь в груди на эти слова. Может, Тодороки и сказал это так, словно ему совсем было плевать, но я знаю — это не так. Ему, как и мне — тяжело показывать привязанность. За нас говорят наши действия, а не слова. Я знаю, что Тодороки меня любит, потому что первое, что он сделал, когда увидел меня — обнял так крепко, что рёбра хрустнули. Проходит пару минут, прежде чем я пытаюсь выпутаться из объятий, но меня держат крепко. — Мы давно не виделись, давай ещё постоим так. Мы не виделись уже полтора месяца... С моменты моей встречи с Бакуго прошло три недели. Засосы и укусы прошли, как бы мне этого не хотелось, а тело перестало ныть спустя пару дней. У Даби мой внешний вид вызвал вопросы, и он очень долго не отставал от меня. Пришлось соврать, что ходил в бордель — подвергать опасности Бакуго хотелось меньше всего. Даби в ответ лишь сказал, чтобы больше туда не лез — могут пойти слухи про их организацию, и тогда Шигараки нам всем снесёт головы одним движением руки. Поцелуй с Тодороки — нежный и полон чувств. Это не грубый Бакуго, который кусает губы и своевольничает у него во рту языком. Тодороки слегка робок, поэтому приходится взять инициативу на себя — слегка прикусить его нижнюю губу, и взять в руки его лицо, заглядывая в гетерохромные глаза. Шото не задаёт вопросы про ожоги на лице, только нежно гладит их кончиками пальцев, используя ледяную причуда. Приятный холодок снимает дискомфорт от них, и я прикрываю глаза, расслабляясь в чужих руках. Я не должен здесь вообще находится, если так подумать. Это здание — заброшенный склад, куда меня отправил Шигараки для разведки обстановки. Он совсем слетел с катушек, и это было явно не к добру. Но была проблема. Тут рядом — несколько агентств героев, среди которых агентство Старателя. Шото просто патрулировал местность, когда столкнулся со мной. Точнее, он решил узнать, что за человек на крыше здания. А в итоге столкнулся со мной. Мы говорим долгое время, и понимаем, что уже время прощаться, когда на небе появляются первые звёзды. Прошло больше пяти часов... Причуда Тодороки не давала мне замёрзнуть в лёгкой толстовке — он согревал меня, приобнимая за плечи. Рассказывал об общежитии, о том, как провалил экзамен на временную лицензию на пару с Бакуго, и как вместе с ним был вынужден пересдавать его. Они уж явно меньше собачились, но всё ещё немного недолюбливали друг друга. Тодороки признался — Бакуго бесит его спокойное отношение к тому, что я покинул их. — Кацуки мыслит поверхностно. Шото выгибает брови, не понимающе смотря на меня. И слегка улыбается, зарываясь пальцами в мои отросшие волосы: — Я правда переживал. Пришлось даже подключить связи отца... — Это того не стоило, Шото. Я сам на это решился. «Почему?» Такой вопрос он задаёт. «Так будет лучше для вас.» И я вижу, что он не согласен со мной. Я принял это решение за всех троих, и это неправильно, знаю. Он может назвать меня эгоистом — окажется абсолютно прав. Может обозлиться или разочароваться — имеет полное право. — Я искал тебя в каждом прохожем, каждый день ждал новости, и надеялся, что ты вернёшься... Я не хотел тебя потерять, как и своего старшего брата. Я бы хотел сказать правду о его брате, но это будет слишком. Это сделает ему больно. Остаётся надеяться, что Даби не решит рассказать ему правду... Я не хочу, чтобы Тодороки проходил через это. Смотря в его глаза, я тону в бездне сожалений и вины. Но пути обратно нет, я не смогу вернуться даже при самом большом желании. Я предатель и злодей для общества. Меня не примут обратно. Вернусь — и окажусь за решеткой. Но возможно, это поможет мне исскупиться... Уходить не хочется, но надо. Я целую Тодороки до того момента, пока губы не начинают болеть, всматриваюсь в любимые черты лица и запоминаю его прикосновения: робкие, нежные и полные любви. И в отличие от Бакуго, он меня отпускает. — Я знаю, что мы ещё обязательно встретимся. И нежно целует в щеку. Туда, где "красуется" ожог оставленный его братом. Я едва сдерживаю ком в горле, который так и хочет вырваться наружу потоком слёз.

***

—... Что тебе известно о Лиге Злодеев? — Я же сказал, что больше ничего не знаю. Серые стены навевают некие воспоминания. В квартире, где я жил с Даби, были такие же сизого оттенка обои. Только, они были ободраны и под ними была плесень, здесь — крепчайший бетон, чтобы никто отсюда не сбежал. Тут холодно, пахнет металлом и почти нет света. Да уж, атмосфера так себе, и больше напоминает эпизод из какого-то детективного сериала. Мужчина напротив меня тяжело вздыхает, пронизывая взглядом сначала отчёт на столе, а после — меня. Я как бы, и не против, но количество глаз, которые наблюдали за нами, превышали все нормы комфорта — камеры, люди за окном-шпионом, двое охранников в помещении и этот следователь. Наомаса Цукаучи кажется. Впрочем, плевать. Плевать на имя этого человека, плевать на людей, которые бдят за мной и моим поведением. На всё наплевать. Достали. — Если ты не скажешь нам правду, мы используем причуду. — Используйте. Специальные наручники, чтобы я не смог воспользоваться своей причудой, жмут запястья и я двигаю руками, в попытках хоть как-то уменьшить дискомфорт. Однако, тут же замираю — одним ловким движение охрана достает оружие, а на камере мгновенно загорелся красный датчик движения. И направляет на меня. Так, будто я опасный преступник, который может убить их в мгновение ока. Забавно. Хотя, они имеют право так думать, так как я — официальный член Лиги Злодеев. Бывший член Лиги Злодеев, но по прежнему преступник. Это походило на сон. Я по прежнему не мог нормально спать, просыпался от кошмаров и походил на зомби. Но прямо сейчас — будто сплю. Даби больше рядом не было, и в чувство меня приводил только настойчивый, надоедливый голос полицейского и чужая причуда, которую использовали на мне. Когда поняли, что я их не слышу и не хочу отвечать на вопросы, им пришлось воспользоваться причудой, которая направленна на добычу информации. После допроса — опять состояние транса, когда ты не различаешь где сон, а где — реальность. Шла уже, кажется, вторая неделя моего пребывания в тюрьме Тартар. И я знал одно точно — мое нахождение тут не было сном, увы. Это происходило наяву — глупое сражение, в котором я был вынужден участвовать, поражение Лиги Злодеев в битве и поимка меня, как единственного, кого удалось удержать. Впрочем, не то чтобы, я сопротивлялся. Холодные наручники, тяжёлые взгляды людей мне в спину, и знакомые силуэты некогда самых близких для меня. Я оказался там, где изначально должен был быть. И даже не сопротивлялся, когда из раза в раз, каждый день, меня вели в допросную, а потом — в медпункт. Мои ожоги нуждались в лечении, а не игнорировании. — Отведите его в камеру. Так и хочется сказать: ну слава Ками-сама, но культурно промолчал, послушно следуя за охраной. Стены моей камеры — белые. Прям как в больницах. Ненавижу больницы, кстати. Потолок комнаты — тоже белый. Я бы даже сказал, белоснежный. Гадость. У тебя не было доступа даже к интернету, поэтому всё, на что ты имеешь право — смотреть в стены и пилить взглядом потолок. Это погружает в некий транс — ты сидишь, смотришь на белые стены, как по углу ползает паук и думаешь. О чем? Ох, да о многом: прошлое, настоящее, будущее. Например, о том, как раньше я был счастлив. Как горели места прикосновений Бакуго, и как билось сердце от поцелуев Тодороки. Вспоминаешь невольно, тот огонь в своих глазах, когда делаешь успехи в учебе... Вкусный ужин матери после тяжёлой тренировки, её мягкий и спокойный голос, и осторожные прикосновения. Увидев меня таким, что бы она сказала? Разочаровалась ли? Кажется, я не спал уже больше двух суток. Наверное, медленно схожу с ума. Я вроде бы, слышал знакомые до боли голоса, но мне скорее всего, кажется. Этого не может быть, и я просто брежу... Нет. Это действительно они. Две пары глаз неотрывно наблюдают за мной, о чем-то переговариваясь между друг другом. И совсем ведь, за столько месяцев не изменились. Но хотя бы уже не собачатся, как раньше и это радует. — Когда тебя выпустят отсюда? — Бакуго складывает руки на груди, нетерпеливо ожидая моего ответа, в отличие от Тодороки. Когда?.. Хороший вопрос. Я знаю на него ответ и он их явно не обрадует. — Не ближайшие пару лет точно, Кацу. Скорее всего, никогда. Кацуки поджимает губы, но молчит, прожигая взглядом стекло, которое разделяет нас. Стены словно сужаются, как будто хотят меня раздавить. Но это лишь мое подсознание сходит с ума. Забавно. — Это бред. Ты ничего такого не сделал, — в глазах Тодороки я вижу отчаянние и страх. Это слова вызывают у меня слабую улыбку — надежда умирает последней, только для меня она уже давно мертва. — Я убийца и предатель, Шото. Я заслужил это. Да, заслужил. Гнить в тюрьме, сутками напролет смотря в белые, бетонные стены. Больше не было добрых и любимых взглядов в мою сторону — на меня теперь смотрели с осуждением. Так, как заслужил того убийца. Возможно, окажись я на смертной одре, я бы признался во всех своих сожалениях перед Бакуго и Тодороки. Я бы попросил прощения у матери, что стал таким, и последний раз взглянул в глаза Ашидо. Но я не умру, не ближайшие несколько лет точно. Мне просто не дадут это сделать. Как жаль, но так ведь это был бы лучший исход для меня. И для них. — Ты заслужил двигаться дальше, жить будущим! Бакуго злостно бьёт бронированное стекло моей камеры кулаком, но на нём не остается ни царапины. Это место — моя тюрьма, мое наказание. Предательство не прощают, как и убийство. И что, если это был отвратительный человек? Я же не Бог, чтобы отнимать чужие жизни! По крайней мере, все так считают. А я должен молчать принять это мнение, заглатывая обиды и злобу. Всегда так было: молча двигаться дальше, не смея сказать о своих чувствах и боли. Это никому не нужно, это только мои проблемы! Я не смог довериться даже самым любимым для меня людям, ради которых был готов умереть. Море сожалений и страданий накрывали меня волнами, мои крики тонули в них. — Нет. Вы двое достойны этого больше меня. Для меня всё уже кончено. Забудьте меня. Возможно, будь Норико жива, она бы покачала головой и сказала, что я — глупый ребенок. Её пустоголовые дитя, раз я так поступаю. Она бы мягко погладила по волосам, поцеловала каждый ожог на моем лице и улыбнувшись, обняла меня. Как жаль, что это всё невозможно наяву, и лишь бред моей мозга, который сходил с ума. Как бы сложилась моя жизнь, не пойди я по такой скользкой тропинке? Стал бы я героем, как хотел этого всегда? Смог бы создать крепкую, любящую семью, как мечтал в детстве? Был бы я счастлив, в отличие от этого момента? Мы бы были всю жизнь вместе, как я желал, Кацуки, Шото? — Где-то я слышал фразу, что люди забывают, чтобы накапливать воспоминания. Чтобы двигаться дальше, вы должны забывать. Я пытаюсь запомнить их образы в своей голове, но плохо получается. Они разочарованы: в глазах боль, губы поджаты, а кулаки сжать с такой силой, что вздуваются вены. Но в моей памяти мы — глупые, влюбленные подростки. С сияющими глазами, распухщими от поцелуев губами, розовыми щеками и нежными прикосновениями к коже. «Я люблю вас», едва шепчу губами, провожая их спины в след взглядом. Вот и наступил конец. День будет сменяться новым днём, и я стану ближе к ней на день. Год пройдет, и я стану ближе к ней на год. Оставаясь тут, проводя время в "гордом" одиночестве и глотая горькие слёзы. Монотонные дни — поесть, убраться на территории тюрьмы, допросы, поесть, покупаться и спать. Постепенно, строгость моего наказания уменьшили — мне дали доступ в люди, и я хотя бы знал, что происходит за стенами тюрьмы. Близилась страшная опасность. Они через многое пройдут, станут сильными героями и людьми, и будут дарить окружающим улыбки. Прям как я мечтал. Не знаю, сколько дней, недель, месяцев пройдет, прежде чем двери камеры откроются, а передо мной будет стоять человек, с уставшим взглядом и сутулыми плечами. — Нам нужна твоя помощь. — Айзава-сенсей?.. Помощь от злодея и предателя? Эти слова вызывают у меня грустную улыбку, но учитель только качает головой: — Я тебя таковым не считаю, Хеби. Ты по прежнему мой ученик. Трепет на сердце, загорается огонь, что угас.