Яблони цветут по весне.

Теплый свет заливал полупустой зал, откидываясь от барельефа прямо на до сих пор скользкие после уборки доски. В ряд стояли трибунные кресла: старые и скрипучие. На одном из них как раз развалился Жан, перебирая в руках новый текст. Он пах краской и неприятно лип к замороженным пальцам, был распечатан буквально минут десять назад. За десять минут удалось выучить десять реплик, но это все еще ничто, поминая огромную постановку, которая была запланирована на ближайшее время. Конечно, на разучивание текста, хореографии и прочей мути давался чуть ли не месяц, а Жан, на деле, и сам не знал, почему просто не сделал это все раньше. Как обычно дотянул до последнего момента. Сплошное разочарование в глазах труппы и препода, хотя, что это все, по сравнению с этими грустными, не то разочарованными, а скорее расстроенными карими глазами? Жан знал этот взгляд и встречался с ним не раз: взгляд полного непонимания. Нет, до тех, чужих, колких взглядов ему дела не было: он к ним привык и приучился не обращать внимания, а только этот игнорировать было невозможно. Жан всегда цеплялся за него глазами, всегда слишком долго думал, что делать, и есть ли шанс отступать сейчас, когда холодные иглы старой раны снова впиваются под кожу. Хрупкое сердце, кажется, не выдержит, и в один момент в зыбкую пыль разобьет стальные цепи ребер. Это необратимое последствие всех тех чувств, которые слишком долго накапливались и слишком долго гнили, перемешиваясь с тупой яростью в кончиках пальцев. Он не понимал, когда стал смотреть на Джереми не как на что-то до одури нежное и любимое, а как на что-то раздражающее, несерьезное и слишком слащаво-идеальное. В средоточии души собрался букет: ненависть, злость, обида, отчаяние, надежда, зависть, зависть и еще зависть; грусть и любовь. Остатки любви скисли и стали так прозрачны, что чувство их существования испарилось в потоке нескончаемой обиды. Возможно, это все было изначально, но как же сильно оно было притуплено на фоне любви. И даже сейчас, ему просто не может быть все равно на него. Даже когда он клялся, что забудет, что просто проглотит, он продолжает возвращаться глазами к нему: неосознанно, но весомо. Джереми как свет: Жан — хрупкий до дуновения мотылек, который отчаянно прихрамывает к свету по той простой причине, что без него жизнедеятельность мелкой букашки нереальна. А Джереми каким был, таким и остался: добрым, приветливым. Жана это невозможно бесило; он пытался быть грубым, пытался игнорировать, но от того, как тепло было в груди, спрятаться было невозможно и стыдиться было бы мало. Его мимолетные попытки скорее выглядели как нелепые потуги, и всегда очень глупые, никогда не шедшие в размеренность с реалиями. Жан честно пытался, но всякий раз, как Джереми говорил, пускай и не с ним, сердце замирало и не смело двинуться. Он мог встать как вкопанные и лишь немо моргать, прослеживая линию взгляда, чудом застывающую на себе. Это отравляло его существо и, пускай, не было чем-то ужасным, Жан продолжал ненавидеть каждую секунду и каждое мгновение этих колющих моментов. В нем трепыхалось волнение, страх, и Джереми, наверное, это знал, просто назло продолжал не отворачивать голову. Двери скрипнули, половицы прогнулись и воздух сразу заполнился липким гулом. Нелепо перебирая тишину смехом и разговорами, в актовый зал ввалилась нынешняя труппа актеров, состоящая из семи человек, не считая Жана: миловидная девушка с не менее диковинным именем – Рене, самый шумный Нил, которому вечно доставались самые харизматичные персонажи на роль; Кевин, Сет, Элисон и, конечно же, Джереми. Объект многолетних воздыханий и трепета в районе грудины. Жан отложил листочки с текстом на кресло рядом, подтянулся за спинки двух рядов и наконец-то поднялся. Рене сразу плюхнулась рядом с ним, скинув сумку вниз и запнув ее ногой под сиденья. — В общем, химия это что страшное и непонятное — Продолжала она, смотря в сторону севшей позади Элисон. — Привет, Жан. — Она развернулась и так же быстро переключилась уже на него. Сет намеренно уселся дальше всех, сунув в уши пару беспроводных наушников. Судя по тому, какие гневные взгляды он метал в их сторону, и в ответ получал тоже самое, с Элисон они снова были в контрах. Она сердито клацала ногтями по телефону, изредка перекидывалась с ним колкими фразами и щебеталась с Рене – видно, жаловалась на то, какой он все-таки козел. Как обычно, специально громко, чтобы уж точно услышал ее негодование. Кевин и Джереми что-то обсуждали, стоя около сцены. Что-то касательно декораций, репертуара и музыки. — Да, Аарон вроде обещал, что разберется со звуком и музыкой, но ты вообще видел оборудование? Это же просто невыносимо! Джереми согласно кивнул и принял это его фирменное выражение лица: «я делаю вид, что старательно думаю, но на самом деле меня заебал собеседник». Жан знал и об этом тоже, они, как-никак, встречались почти два с половиной года – начиная с девятого класса. Ладони сжались. Ногти оставили впалые полумесяца на мягкой ладони. С силой он отвел взгляд от профиля Джереми, силой заставил мысли и воспоминания заткнуться. Рене, сидящая рядом, обеспокоенно моргнула. — Жан, ты сегодня кстати ел в столовой? Он сморгнул, оклемался и посмотрел в ее сторону. — А? Нет…, а что? — Да там сегодня такие отпадные сэндвичи подавали. Бесплатно. — Схожу потом. Она потянулась рукой к сумке, покопалась пару мгновений, а затем протянула ему завернутый в пищевую пленку треугольной формы сэндвич с курицей. Мягко улыбнувшись, она произнесла: — Я тебе взяла. Там просто все разобрали, а я как раз подумала, что ты, наверное, сегодня опять не ел, поэтому прихватила и тебе тоже. Жан явно смутился; отвел глаза и поджал губу. — Не стоило, я… – — Ничего не знаю. — Она сунула сэндвич ему в руку, мягко сжала его ладонь, загнув холодные пальцы на остывшем сэндвиче. — Поешь после репетиции, хорошо? — Хорошо. — Встаем, встаем! — Заорал Кевин, заложив руки на бока. — Препода сегодня не будет, поэтому он сказал, чтобы я взял на себя это бремя. Поднимаемся на сцену! Сет, сделай лицо попроще и вытащи эти бананы из ушей. — Отьебись. — Пробурчал Сет, скинул наушники и раздраженно поплелся за всеми.

***

До прогона оставалось около двух дней, а до дня икс — школьного праздника, чуть меньше недели. Постановка выглядела сыро, актеры путались в тексте, а Жан вообще бесстыдно заглядывал в листок с текстом, уделяя очень мало пространства актерской игре. Движения выходили хлипкими, шаткими, неуверенными, Кевин не переставал разоряться и, кажется, у него уже начинал садиться голос. — Вы что, издеваетесь? Элисон, говори четче. Да, вот как ты обычно на Сета орешь. Она скривилась. — Нил, хватит постоянно уходить в бок, ты закрываешься за кулисами! Сет, не трогай блядские цветы! Он сморщился, потер переносицу. Джереми вышел из-за декорации, прочистил горло и резко заговорил, привлекая всеобщее внимание к своей персоне: — Ребята, давайте просто прогоним еще раз. Я понимаю, вы все устали, но нужно потерпеть. Жан нахмурился. Опять играет свою роль миротворца: пытается успокоить всех и призвать к идеалу. Аж тошно. — Жан, ты успеешь выучить текст до мероприятия? Он вздрагивает. Поднимает глаза и видит лицо Джереми — обычное, доброе, и совсем же не дрогнет, в отличии от самого Жана. Ему все, как с гуся вода. Противно аж. — Успею. — Пожалуйста, успей. Ядовитый ком в горле мешает дышать, а ладошки тысячами нервных окончаний озаряются в неясное потное месиво. Когти вдираются в бледную плоть, оставляя сиять полумесяца. Кевин опять беснуется и Джереми торопится привести его в порядок. Труппа снова оживает, а мимолетный прожектор над желтой головой исчезает, оголяя взору место обыкновенное и не тесное вовсе. Снова свет — начали. Актеры разбредаются по своим местам, а Жан среди них — потерянный, плетется торопливо за всеми, нелепо озирается, и вот перед ним уже мелькают миллионной рябью светистые лучи, взмахи рук и громкие возгласы. Он откликается — вздохом тихим, а потом установленной фразой; воротит нос, в точности подражая своему герою. Упрямый, непрогибаемый: торопится, бежит и исчезает за спасительной кулисой. Его первая партия закончилась. Рене протягивает ему бутылку воды, неряшливо улыбается. — У тебя хорошо получается. С текстом не беда, все бывает. Жан молчит, принимает бутылку и отпивает. Горло несильно жжется — так бывает, когда долго не репетируешь. Легкая одышка, боль в мышцах и перенапряженные голосовые связки. Жан любил эту боль: по крайней мере, она притуплялась эмоциями, чувствами персонажа, которые он проживал, занимая его место. Это несравнимое абсолютно ни с чем чувство — как свободное падение и не расправленные во время крылья. Понимаешь, что вот-вот разобьешься, а ветер хлещет и хлещет. Опьяняет и становится плевать уж и на смерть, и на небытие. Да, пожалуй Жан любил и актерский кружок и ощущения от игры. Ему нравилось после уроков сразу бежать в актовый зал, нравилось, когда его с важным видом выдергивали с занятий, нравилось украшать зал к мероприятиям, нравилось валяться на трибунных креслах, задрав ноги на железную спинку. Здесь была своя атмосфера: теплая и уютная, с примесью пыли, клея, и Жану совершенно не хотелось ее лишаться. Да, ни он, ни все остальные ребята здесь не были профессионалами, и до уровня огромных актерских училищ им было далеко, но как же было здорово давать волю своим эмоциям и доказывать, что ты стоишь хотя бы чего-то, как же было здорово возвращаться сюда с чем-то новым. Это не то чувство, которое можно описать словами — это нечто совершенно инородное. Апогей свободы. Руки дрожат, а на душе так легко делается. Он ставит бутылку на комод, утирает рот тыльной стороной ладони и опирается о стену. Рене мягко улыбается, отправляет неаккуратный хвостик и уверенным шагом вылетает на сцену. Ее голос звучит уверенно, движения до точности правильные. Она всегда все учит быстрее остальных и играет намного лучше многих. Жан всегда так трепетно за ней наблюдает: ему хочется не дышать. Вдруг разом переплетаются моменты. На сцене появляется четвертый актер — Джереми. Статный, яркий и почти такой же уверенный. Почти. Джереми всегда идеален — на него равняются и им же восхищаются, возвышая его на трон Олимпа. Он, безусловно, хорош и телом и лицом, и голос у него, что надо, но Жану хочется отвернутся. Ему неприятно отчего-то. Глаза просверливают линию его шага, глаза видят его лицо, мерцающее в свете прожекторов и все замирает. Все становится невидимой точкой, на периферии зрения. Слепое пятно и где-то там все чувства осязания. Голос так звучно отражается в ушах и сердце трепещет, как заново рожденное. И еще бы немного, протянуть бы руку, всмотреться, вслушаться… — Жан отворачивается. Отмахнув тяжелую штору, он выходит с другой ее стороны, спускается со сцены и плюхается на стул. Кевин сверлит его недоуменным взглядом, а Жан жестами кидает, что его партии все равно кончились. Ноги зудят, но это ничто, по сравнению с шуршащим разумом. Хочется свернуться в бумажку и оглохнуть, а только деться некуда, хоть сжимайся, хоть прячься. Скоро остальные ребята плавно спускаются со сцены: уставшие, выдохшиеся. Кевин продолжает орудовать своими лидерскими качествами, а в конце-концов просто машет рукой и провозглашает репетицию законченной. Жан собирает сумку и все, что из нее вывалилось, разворачивается и замирает. Теплая ладонь ложится на плечо: мимо проходит Джереми, сопровождает последующую свою фразу теплой улыбкой и Жана обрубает: «Ты молодец. Отыграешь так на празднике — Кевин будет вне себя от радости». Терпкость на языке, непомерно тяжелое дыхание, застрявшее прямо в глотке. Кевин. Плевать на Кевина, а горд ли ты будешь? Он цепляет язык об зубы, проглатывает слова и смирно кивнув позволяет ногам нести его. Движимый одним только инстинктивным раздумьем, он неловко цепляется за людей с мониторно-шипящим: «Извините». Противоречит сам же себя и хоть бы постеснялся. Хоть бы на секунду то одумался! Мысли тяжелые, а он ими не управляет. Они же сами вырываются в слова и будь же проклята эта осознанность! Язык кровит. Зубы прошлись до кровавого глубоко, все занемело. Металлический аромат, гнущий зубы, испарина на лбу тяжелой головы. Ему хочется бежать скорее, но он притворяется нормальным. Сливается с потоком и даже успевает отвечать на чьи-то робкие вопросы. Близится следующий пролет, следующий, снова следующий. Жан ускоряется. Торопится. Первый этаж и гардеробная. Ему нужно торопиться. Жарко, душно, дышать нечем и руки онемели. Почему так неприятно на душе? Вязкое дно обливается черной смолью, а Джереми просто смотрит где-то сзади и непринужденно вздыхает, будто это не его слова так наэлектризовали Жана. Ему, вероятно, не понятно, почему он так себя ведет. Тогда они сказали в унисон: «Останемся друзьями». Жан же свел все общение изначально к минимуму: стал избегать, прятаться и даже в школу ходить другим путем. Потом общаться перестал и вовсе: не здоровался, отводил глаза, будто не слышал и не замечал. Он ушел со всех факультативов и всех кружков, которые посещал Джереми, но от актерского, увы, отказаться не смог. Это по сути требующий максимум коммуникаций кружок, вот только Жану, отчего-то, бросать и его тоже не хотелось. Джереми был активистом. Он был во многих кружках, посещал сразу несколько факультативов, и Жану, в любом случае, полностью избавиться от его присутствия бы не получилось. Приходилось тихо и смиренно кивать, если Джереми появлялся в поле зрения и молчать, если пытался завести диалог. Он был похож на обиженного маленького ребенка и причину своего глупого поведения не мог объяснить даже тогда, когда оставался наедине с собой. Нет, его определенно просто бесило равнодушие Джереми. То, каким он идеальным и безупречным оставался даже при таком раскладе, в отличии от Жана, которому нужна была минимум неделя, чтобы свыкнуться с новыми обстоятельствами. Он не был зависим от этих отношений: не рыдал и не умолял Джереми не уходить, просто было в этом всем что-то пустое, что действительно заставило шататься. К этому, конечно, стоило бы просто привыкнуть, а только тяжело, когда кто-то столь близкий снова и снова тепло улыбался и махал. Это бесило. Постоянная неопределенность. Жан считал, что им бы стоило просто молча разойтись, а вместо этого, Джереми делал все, что с его понятиями шло в рознь. Они были в отношениях с девятого класса. Почти три года. Это не могло не быть тяжелым для Жана, каким бы равнодушным быть он не пытался — все это глупо исчезало сквозь пальцы. Он и вправду любил, любил так сильно, как был горазд и отдавал все до последней капельки. Джереми тоже любил: по своему, но тоже сильно, тоже крепко. Поэтому осталось тепло: оно не могло просто исчезнуть, когда теплилось в их сердцах почти три года. Оно не могло исчезнуть с концами, даже если сильно на него надавить. Именно поэтому Жан всегда искал глазами Джереми и в любом случае не переставал упиваться его видом. Именно поэтому Джереми не мог перестать говорить с Жаном с необъятной теплотой, не мог перестать подбадривать его. Их сердца продолжали биться в унисон, даже если Жан пытался свое остановить и закопать. Ощущения были огромным тайфуном: сколько бы Жан не бежал, сколько бы ногти оземь в кровь не стирал — всегда оставался на одном и том же месте, бесстыдно топтался и всякий раз мечтал выдрать свои глаза под корень. Они расстались. Жан всегда пытался хранить свое гордое, абсолютно непреклонное лицо, но всякий раз тонул. Он не хотел, чтобы его считали слабым. Никогда не хотел. В лицо ударил колючий ветер. Небо заволокло чернотой и картинная весна быстро сменилась на неприглядный реализм жизни. Накрапывали увесистые капли, пускали круги по воде и громко барабанили по козырьку. Жан крепче укутался в серое пальто и тяжело выдохнул. Придется переждать. Следом, из прохода выпорхнул Джереми. Остальная труппа со звонким щебетанием прошла вперед, а он, напротив, развернулся и медленно приблизился к Жану. — Собираешься переждать? Он молча кивнул, отвел взгляд вниз, на грязные ботинки. — Синоптики обещали, что лить будет до утра. Жан промолчал. Джереми выудил зонтик, раскрыл и в немом приглашении вытянул несильно вперед. — Не нужно. — Ты промокнешь. У тебя же нет зонта. Послушай, я просто волнуюсь, пожалуйста… – Он накинул на голову капюшон толстовки, обогнул Джереми и быстро зашагал прочь, разбрызгивая лужи под ботинками. Не оборачиваясь, не думая, не говоря ни слова, он целенаправленно шел как можно дальше и от Джереми, и от зонта, и от его заботы, от которой, честно, уже тошнило. Зачем это все? Порвали значит порвали. Холодные капли просачивались сквозь тонкую ткань капюшона кофты, пальто распахнулось и ветер задувал до самых костей. Грязь, лужи, слякоть. Такая весна всегда сопровождала Жана. Никогда не теплая, никогда не солнечная. Он даже не заметил, когда в ботинки набралась холодная вода и пропиталась до самой кожи. Это плохо. Всю свою жизнь его преследовал слабый иммунитет: стоит только ветерочку подуть, он уже обкутанный тысячью одеялами, валяется с температурой под сорок, а тут, между прочим, еще и школьное мероприятие в затылок дышит. Если он заболеет, не сможет туда прийти, а замены у ребят не найдется. Актерский кружок — самое неуспешное деяние школьной программы. Весь девятый класс, когда Жан только туда присоединился, там было всего три человека, включая его и Джереми. Потом накапало людей, конечно, но большого отрыва там не было. Кому станется это актерское мастерство, когда под носом есть что-то вроде волейбола, робототехники и рисования? Дождь усилился. Пальцы и нос раскраснелись: Жан пожалел, что не одел шарф и перчатки, а теперь кутался в тоненькое пальто, у которого даже теплой подкладки не было. И в мыслях крутилось: «только бы не заболеть, только бы не заболеть.» Не заболеть. Обязательно прийти и сразу в теплый душ. На всякий случай таблетки выпить и обязательно не заболеть. Заболел. Шмыгая носом, он стоял на сцене под злобным взором Кевина. Он молчал, Жан молчал, и делалось от этого как-то не по себе. Он тяжело вздохнул, сунул руки в карманы и посмотрел, наконец, на Кевина. О, да он был просто в бешенстве. — Слушай, так получилось. — Умолкни, бастующий диктор, я твои хрипы даже слышать не хочу. — Он потер переносицу, злобно сомкнул губы. — Ты мне скажи, какого черта? Ты как выступать собрался сегодня?! Жан промолчал. — Может его убрать из постановки? — Вклинилась Элисон и оглядела присутствующих каким-то холодным взглядом. — Че париться то? — Так у него одна из основных ролей. — Одернул ее Нил. — Ну так и что? Ну, может его персонажа может отыграть кто-то из нас? — Если у тебя есть желание учить сорок листов с текстом за час — пожалуйста! — Никто ничего не будет учить. — гаркнул Кевин. — Пусть уже отыгрывает, как есть, учителя то поймут. — Учителя поймут, а общая картина будет испорчена. — Пробубнил Сет, однако, быстро умолк. Кевин выглянул из за зашторенной кулисы. В полумрак ударил луч ярких прожекторов — Жан поморщился. Он никогда не любил это чувство, которое таилось перед выходом на сцену: зыбкое, обрамляющее твой разум и бьющее холодным потом по телу. Да, ему нравилось играть, если исключить побочки, которые он терпеть не мог. Скинув пальто на вешалку, он выудил из чехла костюм, воду и расческу. Зачесались руки. Он присел, опершись спиной об стену. Рядом, около зеркала крутилась Рене, то прическу расправляя, то смахивая макияж. На ней было красивое, кремового цвета, платье с оборками. Нежное и на вид очень-очень легкое. Хотя, Жану пару раз доводилось его держать в руках и он, на деле, не понимал, как она его так легко может носить. По ощущениям оно весило несколько килограмм. — Волнуешься? — Спросила она, не отводя взгляда от своего отражения. — Не знаю, наверное. А ты? — Не. Я, видимо, уже привыкла! — Заявила гордо. Рене взаправду выглядела не так размазано, как все остальные. Она совершенно не переживала. Непонятно, конечно, что там у нее на душе и о чем она могла думать там, где не видно, но внешне она оставалась непоколебимой. Стойкая и крепкая, Жан всегда ей поражался и очень уважал. Она, в каком-то роде, стала для него образцом, примером, на который должно равняться. Никогда она не давала слабину, по крайней мере на людях, и всегда могла поддержать словом. Она пахла абрикосовыми духами, цветами, которые по весне проклевываются в поле и немного, совсем немного, металлом. Невинная, будто, с виду и совершенно не такая, если знать ее лично. Кевин громко хлопнул в ладоши три раза, привлекая всеобщее внимание: — Все собирайтесь сюда. Сейчас, когда раздвинут кулисы я, Нил, Джереми и Жан отойдем за левую, все остальные — за правую, все уяснили? Эхом разнеслось единогласное «да». Секунда, мгновение и протяжная минута. Труппа разошлась по сторонам; кулисы разъехались в стороны, освещая красивую арену, украшенную декорациями. Тут же толпа в зале разразилась оглушительными аплодисментами. Постановка началась; до выхода Жана оставалось достаточно много времени. Он отошел к стене, оперся плечом и ушел в мысли. Было как-то не очень хорошо: голова шла кругом. Нужно было хорошо отыграть, они так долго репетировали. Жан не мог их подвести. Жар расползался по телу и все равно, он продолжал чувствовать холод. Обвил себя руками, потер — ничего не вышло. — Ты как? Он поднял глаза и снова замер на долгую минуту, как это всегда происходило, при виде Джереми. — Все нормально. — Нет. Мне кажется, нет. — Тебе кажется. — Жан отвел взгляд. — У тебя температура, тебе нужно домой. — Я же сказал, что все нормально. Я справлюсь. Хватит нянчиться со мной. Он отмахнулся от Джереми, прошагал вперед и, наконец-то, долгожданный момент выхода его персонажа. Гордо выпрямившись, Жан шагнул из за кулис, включил лицо и начал играть. Играл не так хорошо, как на репетиции, но преподаватель Ваймак, скрывшийся в толпе, кивал одобрительно, да и Кевин вроде не бесновался. — Вижу, вижу, вы люди чести. Вперед вышел Нил и Сет — разоряженные до зубов. Нил оглушительно улыбнулся во все тридцать два зуба и хохотнул, придерживая Сета за предплечье. — Ничуть. Где-то сзади крутилась Рене, Элисон кралась где-то в самом верху декорации, снисходительно окидывая своих «поданных» острыми взглядами. Минут двадцать от начала постановки прошло. Жану было плохо. Он задыхался, не мог больше натягивать улыбку на лицо, не мог играть и голос его, реплики, стихали в водовороте шума зала. Ноги, как ватные стали. Он отошел на задний план, чтобы не портить картину и уже было думал, что сейчас, походу, вырубится, как его подхватили под руку: аккуратно и трепетно. Не было сил даже смотреть, кто это был, но отчего-то поселилась уверенность, что это именно Джереми. Его руки, его парфюм, его голос, пускай и перебитый звоном в ушах. — Чтож, судари, сударыни! За сим, мы с Барином спешим откланяться! Бывайте же, не скучайте! — проголосил Джереми. Он поклонился — Жан за ним, как кукла тряпичная, а потом его увели спешно обратно, за кулисы. Усевшись на небольшое кресло, он устало потер лицо руками, а потом почувствовал теплую руку на лбу. Джереми стоял напротив и обеспокоенно что-то бубнил, что именно, Жан разобрать был уже не в силах. — Ты слышишь меня? — Раздалось где-то на краю, где-то очень далеко. — Жан! Свет. Он распахнул глаза, сфокусировался, нахмурился. — Да. — Выдавил из себя он и пощурившись, наклонил голову вперед. Все гундело, тяжесть чувствовалась отголосками сразу по всему телу, сковывала по ногам. Кожа шла мурашками и только сейчас, Жан заметил, что стучит зубами. Ему холодно. — У тебя температура. — Буркнул Джереми, убирая руку от разгоряченного лба. — Все в порядке. Мне нужно доиграть. — Он уже было намеревался встать, опершись руками о подлокотники, но Джереми перехватил одну из его рук и несильно надавил, вынуждая рухнуть обратно в кресло. Жан нахмурился, поднял голову: — Пусти. — Нет. — Холодно отрезал, как ножницами. — Я провожу тебя домой, твоя партия все равно кончилась. Они сами закончат постановку. Жан снова сморщился. Все тело ломило так, будто его пропустили под катком для асфальта. Не было сил спорить, да и горло подводило. Начнет, казалось, и точно охрипнет с концами. Джереми, судя по всему, расценил молчание, как согласие, оттого помог Жану подняться, придерживая его за руку и повел ко второму, запасному выходу. — Зачем пришел заболевший? Надо было дома отлежаться. — Не тебе меня отчитывать. Молчание. Всю дорогу до дома никто больше и слова не проронил. Джереми молчал не от того, что нечего сказать, а от того что знал, что Жан промолчать не сможет. Начнет огрызаться, начнет спорить и доказывать что-то невесть кому, а толку от того никому не будет. Что кому докажет? Только еще хуже сделает и себе и организму.

***

Он подтянул одеяло чуть выше, проигнорировав ярые возмущения Жана и недовольство в его остром, как иглы, голосе. Да, он всегда говорил эти обидные и злые слова, когда был не в себе и всегда они ранили достаточно глубоко, чтобы быть весомыми, но Джереми осознавал, что сейчас ему нужна помощь, даже не взирая на все его выставленные на показ шипы. Он, безусловно, умел стоять на своем и защищать себя, вот только не там, где это было бы уместно. Джереми поставил на стоявший около дивана столик кружку горячего черного чая и блистер с таблетками. Заложив руки на грудь, он ожидающе уставился на Жана. — Я не болен. — Пей таблетки. — Ты не имел права выдергивать меня с выступления ради этого. Я терпел всегда и мог потерпеть сейчас. — Он набрал воздух в легкие. — Какое тебе вообще дело до меня? Снова воцарилось злобное молчание. Джереми нахмурился, проступили еле заметные морщины на лбу. — Просто выпей таблетки и я уйду. Жан действительно умолк и даже не посмотрел в его сторону, когда потянулся за блистером на столе. Сказал лишнего, но не признает никогда. Будет теперь виновато молчать и давить взглядом. Джереми дождался, пока Жан точно проглотит пилюли, а затем, вздохнув, направился на выход. Он чувствовал прожигающий взгляд у себя на спине; хотел остаться, но уже пообещал, что непременно уйдет. — Выздоравливай. — Бросил напоследок и услышав тихое «мгм», вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь. Жан с минуту смотрел ему вслед. Кружка с горячим чаем грела ладони, на шее красовалась теплая обвязка. Чай не сладкий. Буквально две ложки сахара: ровно столько, сколько Жан любил. Даже такие мелочи он учел. Это плохо. Это очень и очень плохо. Он сжал ладони на кружке, тяжело выдохнул.

***

Через несколько дней стало немного легче. От того ли, что Джереми явился на порог в такую рань после того, как не приходил почти четыре дня, и все это время навязчиво оставался рядом, или от того, что таблетки возымели положительные последствия. Так или иначе, чувствовал он себя гораздо лучше, чем пару дней назад и мог хотя бы элементарно перебирать конечностями. Конечно, единственное, что волновала Жано, тот факт, что он действительно ждал, пока Джереми снова придет к нему. Плохо. — Я принес фрукты, если ты не возражаешь. В нос ударил едкий запах сладких яблок и цветов. На столе стояла чашка только что вымытых плодов и прозрачная ваза с красивым, не очень пышным букетиком из ромашек. Он был обвязан самой обычной белой лентой и честно, выглядел так, словно его кто-то по-бандитски оборвал со школьных клумб. — А цветы с каких пор считаются фруктами? Джереми пожал плечами и небрежно их поправил, припышняя их форму. — Ты таблетки пил сегодня? — Нет. — Нужно. Жан резко выдыхает. — Слушай, это все бред. Я могу сам о себе позаботиться, ты можешь идти. — Он не намекал, он требовал, не мягко озаряя полупустые глаза Джереми безразличием за своими собственными. Губы дрогнули, пальцы вновь сомкнулись на черствой ткани пледа и Жан не выдержал — обломился и отвел взгляд, как делал это всегда. Неумело, скоро, спешно. Не желал смотреть, не желал разглядывать резко сбитый вид: опущенные пушистые ресницы и едва-едва дрогнувшие уголки губ, медленно тянущиеся в стороны. Стало отчего-то совершенно не по себе, все казалось чужим, отдаленным. Жесты Джереми, его мягкая забота раздражали ровно столько, сколько и озадачивали. Жан искренне не понимал: для чего, а главное зачем. Чего он хотел добиться своим глупым присутствием, яблоками и цветами? Расположения Жана? Потери его бдительности? Правильно, ему уже было не по себе и не ясно точно от чего: от того ли, что Джереми до сих пор помнит его любимые цветы, или от того, что он в принципе их ему приносит прямо к постели. Это трогало, безусловно, но не настолько, чтобы растаять, не настолько, чтобы понять всю суть происходящего и докопаться до мелочей. — Зачем все это? Чего ты добиться хочешь? Хрупкие белые лепестки и вырывающая внимание желтизна. Ромашки хрупкие и нежные, пахнут всегда полем и солнцем. Именно такие ему подарил Джереми в первое свидание; глупо бледнел и краснел, постоянно нелепо смеялся и пытался выглядеть до смешного круто. У Жана не было любимых цветов, но тогда, что-то в нем чертыхнулось по предательской наклонной. Надломилось чувство прекрасного и он посмотрел на уже начинающий увядать букетик ромашек совсем по другому: с интересом, с желанием прикоснуться и с желанием улыбнуться такому незначительному вниманию. Сейчас было точно наоборот: было страшно от того, какими чужими они казались, и как запах их не вязался с чувствами горькими и скрошившимеся. Сейчас он видел и ленту старую, и лепестки подсохшие, и начинающую постепенно увядать сердцевину. Цветочки сужались, съеживались так глупо и пугливо и Жан был глуп и пуглив всякий раз, как всматривался в их израненное нутро. — Я ничего не добиваюсь и от тебя мне даже банального «спасибо» не нужно. — Резко раздалось в гудящей тишине. Джереми шевельнулся, все же снова откладывая таблетки на столик. — Я всего лишь хочу, чтобы ты себя хорошо чувствовал. — Мы больше не в отношениях. — А нужно обязательно в них быть, чтобы просто протянуть руку помощи? — Склонив голову, он наконец-то посмотрел на Жана. — Я просто переживаю. По-товарищески, если тебя это успокоит. Снова тишина. Жан отвел взгляд в сторону, прокручивая слова в голове. Сплошной скептицизм и настороженность, как будто бы Джереми действительно мог делать это все с подвохом на обороте. Нет, конечно же нет; верить в это был легко, потонешь в сладостных речах и жалостливом взгляде. — Пойду тогда. — Он поднялся с пола, пальцем ткнул в сторону таблеток и яблок. — Не забудь. После тихого кивка он все же улыбнулся и смирив Жана ждущим взглядом снова ушел в прихожую. — А цветы ты оставь все таки: красивые. Ромашки всегда символизировали второй шанс. Ромашки всегда были обещанием на лучшее и хотелось верить, предательски хотелось верить и этому. — Они же вянут. — Грустно выдавил Жан. — Тогда в следующий раз принесу другие. Попробую заново. Он накинул пальто, потянулся к ключам, но что-то до невероятного холодное вцепилось в запястье и отдернуло резко назад, вынуждая обернуться. Почти хрустальные глаза жадно впились и размазали все здравые остатки по оголенным костям. Заново. Попробовать заново. Непременно попробовать и непременно узнать. Вспомнить. Джереми замирает на секунду, смягчает руку, вбирая под горячие пальцы чужие — бледные и ледяные, словно крови в них нет. — Останься. — Щебечет Жан и тут же он готов пропасть, испепелится на тысячу мелких частиц, потому-что так это жалко звучит. Так это все до ужаса странно, а таким правильным кажется. И ему противно с себя: с жалкого и нуждающегося, униженного собственными чувствами и взглядом карих глаз себя. Это второй шанс. Это возможность и немая просьба. Тогда, в тот день, под снегом, они поставили запятую, сегодня, когда снег растаял, когда зацвели яблоневые деревья запятая, наконец, переменилась точкой. Долгожданной и правильной. Той, в честь которой бились два неправильных сердца. Когда цветут яблони и пахнут ромашки в клумбах, когда из-за вечных туч высовывается не громоздкое солнышко всегда делается на немного лучше. Переменяются вещи, а точка навсегда. Мягкие, теплые руки крадутся по предплечьям, достигают локтей и там же замирают. Джереми бросает ключи, Жан бросает себя и свои мысли, когда губы его прижимаются к губам Джереми. Когда столь долгожданное лицо снова искажается в нежной улыбке, когда ушей достигает ноющее «люблю», когда теплится в сердцах что-то, помимо загнившего букета из пожухлых сорняков. Когда цветут яблони и когда расцветают чужие сердца, сбрасывая тяжелые глыбы льда на освещенную солнцем землю.