partners and patterns

«Я вижу на месте своих ран не шрамы, а ручьи, потоки и реки золота, серебра или меди — и улыбаюсь».

Пег Стрип «Нелюбимая дочь».

«…А в бессонные, полные отчаяния ночи ты являешься мне не в облике могучего левиафана, но в теле юноши с глазами черными…»

Dishonored

Говорят, ведьмам нельзя смотреть в глаза, и Джейс сверлит взглядом золотые розы, обвившие её шею и плечи тесной любовной хваткой. Едва ли это правило меняется, если ты с этой ведьмой когда-то спал. Но осознание, что цветы находятся слишком уж близко от глубокого выреза на груди, всё равно смущает и заставляет переключиться на какие-то мелочи, разложенные на столе. Какие-то прежде принадлежали самому Джейсу, но прошлый он не удосужился их забрать, нынешний же при взгляде на них чувствует что-то едва-едва похожее на сожаление. Пустая форма, в которой не осталось тоски — ни по вещам, ни… — Вестник — божество не для таких как ты или я, Джейс, — мягко, как ребёнку, которого пришла пора разуверить в существовании добрых чудес, поясняет ему Мел. — Ему не место в Верхнем городе, как и нам не место в Нижнем. Нежное «нам» растекается во рту подслащенной пилюлей, которая никак не облегчает того факта, что Джейс сам себя загоняет в ловушку. Он и выглядит таким — загнанными, когда приходит в её покои ночью, не снимает капюшона грубого плаща, отяжелевшего от грязи на подоле, будто владелец бродил по трущобам насколько дней к ряду, прежде чем решился прийти сюда. Он глядит почти незнакомцем, звучит глухо и странно, когда просит не зажигать свет и заводит разговор о заунском божестве, о Вестнике, который, говорят, ходит среди людей, оставаясь неузнанным для большинства. Джейс приходит к ней, потому что знает, что даже такому ему Мэл не откажет. Верхний город, белый камень, прожилки золота и бронзы, он легко вознёс их обоих на самый верх, и легко разделил, как воду и масло. Мэл всё ещё хранит подаренную Джейсом безделицу — талисман, который скрывает её магию от взоров инквизиции. Джейс трепетно хранит воспоминания о времени, которое они провели вместе. Даже, если оно не было любовью — они всего лишь поднялись вдвоём по одной лестнице, партнёры в танце для любопытной публики, сомкнувшиеся ненадолго сияющие шестерёнки. Сейчас Джейс приходит не к женщине — он приходит к Золотой Ведьме, к ведьме, занявшей место в городском Совете, но будто бы не потерявшей себя в паутине их интриг. Не её вина, что Джейс всегда искал другую магию. Не ее вина, что он не позволит себя остановить. Никогда не позволял. — Предлагаешь дождаться, когда Совет меня изгонит, и в новом статусе уже искать нового бога? — ему не нравится видеть, как болезненно вздрагивают и тут же опускаются плечи Мэл, он даже верит, что ее нежное сердце сейчас щемит болезненно, уколом тонкого шипа. Только в глазах всё равно ни капли удивления. Она знала и она выбрала молчать, и если это не может считаться предательством, то может считаться поводом просить об услуге. Разумеется последней. — Я была против, если хочешь знать. — Я знаю, — просто отвечает Джейс. Наивность ли, щемящая ностальгия, но что-то не позволяет ему заподозрить Мэл в коварстве ни на секунду. Она защищала его, как умела, учила выживать среди интриг, использовала его, разумеется — но… теперь-то можно признать, что в последнем они виновны обоюдно. Просто всего, что у них было, сейчас оказывается недостаточно. Мэл прикрывает чернёные веки, и те слабо трепещут бархатными крылышками мотыльков, вот-вот дорвутся до желанного огня. В очередной раз Джейс задается вопросом, насколько слепыми нужно быть, чтоб не разглядеть в этой женщине магию, когда каждый её жест, каждый вздох и каждое вкрадчивое слово пропитано колдовством, сочится золотом и пурпуром. В голове мелькает что-то между искренностью и крамолой: может все эти годы его так тянуло не к Мэл, а лишь к ее магии? Тонкие пальцы сжимают его запястья, отмеряя по ниточке пульса что-то своё, сплетая или расплетая невидимые узелки. — Они нашли твой алтарь, — медленно и отрешенно говорит она, всё ещё не раскрывая глаз. Джейс сквозь зубы шипит ругательства на родном наречии — немногое ему удалось принести с собой из северных краёв в город прогресса, но парочку крепких словечек он сберёг в памяти. Правда, тут же приходиться прикусить язык, чтобы не прервать транс Мэл. Она сама явно не спешит заканчивать, только хмурится сильнее, то ли от того, что видит, то ли от того, что видения истощают её слишком быстро. — Решение… еще не принято. Тебя не захотят терять. Предложат сделку. Ты нужен городу. Совету, — она открывает глаза и сжимает руку Джейса крепче, хотя взгляд всё ещё затуманен тем, что далеко от них. Не добавляет «нужен мне», и он почти благодарен за это. Слишком грубая манипуляция для такой умной женщины. — Всё ещё можно исправить, Джейс. Да, придётся… — Мэл, — прерывает он, качая головой. Придётся продаться с потрохами. Позволить посадить себя на цепь и развлекать советников, пока не надоест им окончательно. Он мог бы сказать ей это, мог бы сказать, что не может жить, как она — и никогда не мог на самом деле, — мог бы сказать многое. Но слова и не нужны. Джейс отнимает руку из её нежной теплой хватки, отмечая скользнувшее под всеми слоями золота и макияжа чувство. Невысказанное, хрупкое. Похожее на тоску, которой не суждено облачиться в слова. Когда капюшон спадает на плечи, и Джейс проводит пятерней по растрёпанным волосам, убирая их со лба, когда тусклого света становится достаточно, чтобы разглядеть… Тогда это чувство обретает куда более ясные очертания страха. Мэл тянется коснуться узоров на его лице, переливающихся перламутровюм отпечатков чужих пальцев, но отшатывается в последний момент. — Его метка, — холодное благоговение в её голосе звенит почти что набатом. Если прежде Джейс ещё мог подумать, что для него будет путь назад, к прежней жизни, то теперь он чувствует наверняка: ничто не останется прежним. — Теперь ты понимаешь. Я должен… отыскать Вестника. Джейс не знает, почему с языка почти срывается «должен вернуться», одергивает себя в последний момент, потому что есть вещи, которые даже Мэл не поймёт до конца. Которые он сам ещё не понимает. Холодные звёзды подглядывают за бывшими любовниками из-за невесомых штор. Ёжась от сквозняка, Джейс проводит ладонями по предплечьям и впервые за долгое время — годы? десятилетия? — думает, что скучает по снегу. Скучает по снам, которые видел с тех пор, как вместе с матерью спасся из самого сердца беспощадной бури, и которые так старался забыть, заменить на новые мечты, новые воспоминания, позолоченные, сияющие так ярко… Но иногда случаются ночи, похожие на эту, и ни свет ламп, ни отблеск металла, ни человеческое тепло не могут победить то, что зовет и влечёт за собой. Бездну, мерцающую мягкой тьмой, вспыхивающую небесным сводом, серебром, северным сиянием, шёлком, мириадом внимательных глаз. Джейс касается браслета на своём запястье, стараясь воскресить — выскрести со дна мозга образы иного прикосновения. Руки, которая когда-то протянулась к нему, чтоб спасти. Фигуры, лучившейся нездешней силой, слишком непонятной, чтобы проявлять доброту… чтобы даже понимать то, что люди вкладывают в это слово. И всё же это случилось. Магия слепит глаза маленького Джейса, он не может разглядеть лица своего спасителя, только чувствует как по замёрзшим щекам текут слёзы, пока его несут куда-то, и звуки бури стихают так резко, что мальчик думает, будто оглох. Такие же слёзы, которые потом будут оставаться разводами на подушке, о которых он будет молчать, как будет молчать о тех образах, которые медленно сочатся в его сны капля по капле. Которые делают его изобретения гораздо ближе к гениальным и безумным одновременно, ближе, чем этот город сумеет позволить. Чем сумеет простить. Все эти годы Джейс гонит от себя мысли о безымянном и безликом спасителе, но в моменты настигающей пустоты, тишины своей спальни или тишины лаборатории, утыкается в «он бы понял меня», «он бы сказал, для чего меня спас». А потом узнаёт про Вестника, про бога, скрывающегося среди смертных. Бога, одаряющего безнадежных — по мнению одних, увлекающего слабых во тьму — по мнению других. Может, он совершает и то, и то. Нет богов, которых нельзя назвать жестокими. Нет веры, которую нельзя назвать хотя бы подслеповатой. Требуются годы, чтобы Джейс осмелился спуститься в нижний город. Требуется ещё больше лет, чтобы детальки мозаики сложились, скрепились жидким золотом по швам, чтобы загадочный «Вестник», о котором шепчут в темных переулках, которого зауниты рисуют на стенах своими кислотными красками то ли в порыве религиозном, то ли в порыве вандализма, слился с рисунками в дневнике молодого пилтоверского учёного, со знакомым незнакомцев из его снов и воспоминаний. Говорят, кому-то он является хромым юношей с тростью, и трогать калек даже в беспощадном к слабым Зауне считается дурной приметой. Говорят, его узнают по странному акценту, по особому звуку шагов, говорят, металл вокруг начинает гудеть и звенеть, издавая для Вестника свою песнь. Говорят, те, кого он коснулся, на пронзительное яркое мгновение видят звёзды даже сквозь затянутое серым смогом небо. Но другие говорят о чудовище в маске, за которой смутно колеблется то, что не может быть лицом человека. Говорят, его мудрость сурова, единство его веры страшно и прекрасно, как жар плавильни, как бездна небес. На сверкающих улицах Верхнего города о Вестнике в основном молчат: смущенно ли, возмущенно, с опаской, с затаённым блеском в глазах. — Так зачем ты пришёл ко мне? — Мэл снова говорит с привычной мягкой вкрадчивостью, только вот за ней кроется настороженность. Занимающийся вместо зари холодок. Ничего после этой ночи не останется прежним, Джейс знает. В том числе они. Изменчивый слабый свет мечется испуганной птицей, искажает и оплавляет вдруг черты перед ним. От вида чернеющих провалов на месте глазниц, выгоревших, выстланных углём, сердце в груди трепещет. Джейс трёт лицо, пытаясь сорвать липкую пелену, туманющую и зрение, и мысли. Задевает очертание метки на лбу: она ледяная на ощупь, впаянный в плоть металл, осколки космоса, почти венец. — Вестник ходит среди людей, его встречают на улицах нижнего города. В трущобах. Барах. Возле опустевших колыбелей. Но он не принадлежит нашему миру, — он помнит сны о той земле, пурпурно-обсидиановой, о звёздах, оплетших всё ядовитыми ветвями омелы, о шагах того, кто всегда исчезает в слепящей метели, в ореоле авроры. Догнать не выходит. — Мне нужно, чтобы ты помогла мне умереть, Мэл. Её ответа он уже не слышит. *** Решётка тюремной камеры уравнивает дни, пролетающие в мире снаружи, за её пределами. Грубо вписанная в формулы чужого времени, она убеждает, что никакой разницы нет: солнце за крошечным окном или опять поднялся ветер с моря, сырой, промозглый, пахнущий больше смертью и гнилью, чем свежестью и волей. Нет никакой разницы, предавали кого-то те, кто остались там, вне рамок доски с расчётами, или сами оказались жертвой обмана, одними из многих, такими же как остальные. Нет никакого смысла в подсчёте дней, вариантов событий и всего того, что больше не принадлежит Джейсу. Что происходит с кем-то, но не с ним. Метка на лбу не пылает больше алчущим пламенем, не запускает свои ледяные щупальца в мозг, она вспоминается старым шрамом, чем-то, что вросло в кожу слишком глубоко, стало неотделимым. Совет, разумеется, думает иначе. Голове Джейса достаётся больше внимания, чем ему всему целиком. Он видит злорадство, видит отвращением и нехорошее мерцание чужих глаз: наконец, нашлось то, чем можно будет его приструнить — так они думают и, конечно, ошибаются. От перечислений всех найденных доказательств его связи с Вестником (костяные руны — столько-то штук, ритуальный нож неустановленного происхождения — в единственном экземпляре, запрещенные тексты — точное количество выясняется, зарисовки спонтанных алтарей и муралов Нижнего Города…) разве что клонит в сон. На упоминании «неизвестного механического инструмента, очевидно, языческого происхождения», в котором Джейс узнает машинку для стрижки волос в носу, он всё же давится хриплым смехом. Допрашивающие косятся на него, как на сумасшедшего, и зачитывание описи, наконец, прекращается. Попытки запугать, уговорить, подкупить ещё раз и ещё — к сожалению, нет. Мэл не приходит ни разу, ни с уговорами, ни с соболезнованиями. Если бы её посадили в соседнюю клетку, попыталась бы надавить и на это — их связь ни для кого не была секретом, и Джейс утешается тем, что Золотая Ведьма слишком умна, чтобы угодить за решетку, и старается не вспоминать её лица лишний раз. О Вестнике он вспоминает чаще, едва ли выпуская образ, сотканный из фиолетовой дымки, далеко за границы своих мыслей. Слишком много вопросов, которые хотелось бы задать чужому богу, вертятся внутри, бьются с болезненными упорством то о рёбра, то об изнанку черепа. «Ты ли?» «Зачем?» «За что?..» Все они обрываются десятками нитей, в тюремной тишине почти можно расслышать щелканье несуществующих ножниц. Джейс бездумно чертит на грязном полу тайные знаки, которые отыскал с таким трудом, которые, считал, вот-вот сумеет приручить. Но магия ускользала от него, насмешливая и прекрасная в своей недостижимости, взмах невесомого плаща, отблеск неизвестного драгоценного сплава, взгляд незримого наблюдателя из тени. Или, страшно, болезненно признать — он сам бежал от своего предназначения. Цеплялся за женщину, политику, грошовые сделки и бесполезные изобретения, отряхивался от повторяющихся вкрадчивых снов, отгонял образы другого мира и другого себя. Возможно, бог, спасающий заплутавшего в снегах ребенка, видел его будущее иным. Возможно, он остался разочарован и отвечает на все попытки призвать — равнодушным молчанием. Тонкий луч касается незаконченной надписи на полу, то ли перечеркивая, то ли стирая её. Джейс прикрывает воспалённые веки и продолжает видеть ряды рун, собственное отчаяние, написанное на мёртвом языке, единственное, что помогает ему сбежать от каменной койки, измученного тела и осознания, что на этот раз чуда не случится. Разве что всполохи пыли, сверкающие на свету, кажутся почти магией в этой давящей каменной серости. Слабая улыбка скользит по губам. Джейс думает, что даже виды Зауна теперь не кажутся такими угнетающими, как прежде. Возможно, ему следовало броситься в объятия Нижнего Города, молясь ему и его богу, чтобы укрыл и стёр следы, не пустил миротворческих ищеек по следу. Дал бы отыскать новый смысл под небом из едкого смога цвета свинца. Нового себя или… Кого-то, за чьей тенью хочет погнаться всю свою жизнь, но та растворяется, не оставляя даже еле заметного осадка. Иногда это фигура мага, протянутая им из-под мантии сухопарая рука. Безымянный бог калек и мучеников. И совсем редко кто-то и вовсе без лица и образа, пустота на месте того, кого и рядом никогда не была. Тоска по незнакомцу. У этой тоски отчего-то привкус предательства. Другого? Самого себя? Этих потерянных и несуществующих хочется спаять в одно, носить в горловой впадинке так, чтобы каждый вдох, каждый глоток воды напоминал, почему мир кажется неправильным, рассыпанной мозаикой, расколотым витражом, сквозь который пятно света видится кровью и машинным маслом вперемешку. Но его постоянно берут за горло собственные амбиции, чужие планы, розы выпускают шипы, шестеренки ускоряют вращение, заглушая сосущую пустоту. Он слушает звон бокалов, когда за очередное изобретение юного гения поднимают тост, слушает вкрадчивый шёпот Мэл, щекочущий шею, слушает гул большого города — иногда тот звучит одобрительным, иногда тоскливыми песнями китов, иногда глухим стоном. Собственного голоса за всем этим шумом Джейс уже расслышать не может. В конце концов, город платит ему единственной имеющейся валютой — фальшивой. И, будь то отчаяние или прозрение, Джейсу не кажется больше, что сделка оказалась нечестной. Он не настолько наивен (больше нет), чтобы считать, что каждый всегда получает по заслугам. Но есть нечто ироничное и справедливое, что золотого мальчика прогресса настигает реальность, от которой он так старательно отворачивался, невеселая и грязная. Впрочем, и мальчиком его было бы нелепо называть последние лет десять точно, и от прогресса осталась одна облупившаяся фикция. В конце концов, он сделал так много, не сделав ничего по-настоящему важного. Годы и страницы расчетов с формулами спустя мир остаётся прежним — неуютным, равнодушным, чахнущим над своими редкими чудесами. И не из тюремной камеры пытаться его изменить. Верно ведь?..