Портрет в ученической комнате

Кай был прозрачным – но не таким как мыльный пузырь и не таким как стекло. Кай был подобен предзакатному облаку, неуловимой переменчивой сероватой дымке, проплывающей над более четким миром. Он сам был этой дымкой, его ноги таяли в тумане, оставляя за собой облачные серые ленты, завивающиеся вокруг щиколоток, стелящиеся по полу, растворяющиеся в несколько долей секунд. Кай не умел ходить. Он просто не мог касаться земли, не мог наступить, не мог сделать шаг. Он проплывал, пролетал над землей, отрываясь на миллиметры, как будто и вправду шел – если бы мог. А вот я ходить умел, но жалел об этом. Как бы я ни старался проплыть по ночным коридорам также плавно как Кай, меня всегда ловил дежурный учитель. Потом, наклонившись над столом и получая положенное наказание, я переминался с ноги на ногу, а он смеялся «ну, что же ты не топаешь также громко, как когда убегал от меня?». Один раз я действительно топнул ногой потверже, выбивая из пола глухой стук, но получил в ответ такой нахлест, что потом лечил рубец дольше, чем простуду в демисезонье. Каждый раз, когда я, вновь переживая случившееся, рыдал в локтевой сгиб у себя в спальне, рядом со мной сидел Кай. «Я хочу также как ты!» - с болью кричал я у себя в голове, но никогда не произносил это вслух. «Просто не ходи ночью по коридорам, дружок» - читалось в его мягких глазах, но он тоже всегда молчал. У Кая были серые глаза. Серые, ласковые – совсем не сталь, совсем не холод. Я всегда думал об этом на уроке живописи, когда смотрел в глаза учителю. Учитель живописи был очень талантлив и внятно, чётко объяснял, но глаза у него были чёрные, острые, цепляющие, словно брошь на булавке – один раз выберешь ракурс, направишь, подведёшь к жилету – и она уже вошла в ткань как нож в горячее масло, сидит крепко и вынуть можно только приложив усилие. Когда учитель сказал нам создать портрет, я нарисовал его. Я очень старался и нарисовал как есть – острый подбородок, жилистую шею, сквозь которую, казалось, проступали голосовые связки, выступающие тонкой линией скулы и рваные концы чёлки, косо спадающей на брови. Я нарисовал его всего – кроме глаз. Глаза я нарисовал Кая. Учителю портрет понравился, но сам выбор он счёл за дерзость и отправил меня стирать пыль с золоченых рам в картинной галерее. Я не успел закончить до отбоя и, попавшись на глаза дежурному учителю, так и ушёл вслед за ним с тряпкой в руках. Она мешала мне держаться за край стола, и наказание продлилось дольше и болезненней чем могло бы. Сжимая эту злополучную тряпку в уставших пальцах, я думал о Кае, портрете и учителе живописи. Лучше бы он сразу назначил мне порку. Кай любил смотреть, как я рисую, а я любил рисовать, когда он сидел рядом. Может быть, именно прозрачность Кая была причиной такого неистового буйства красок в моих работах. Мне отчаянно хотелось добавить ему цвета. Однажды я, поддавшись внезапному душевному порыву, плеснул лазурь ему в лицо, а потом с диким неуместным восторгом прибавил к лазури лимонный жёлтый и карминовый красный, и сочный салатовый зеленый. Кай смеялся и протягивал руки, вот только поймать не мог, как бы мы оба этого ни хотели. Конечно, меня наказали за переполох, учиненный в комнате – за заляпанные краской стены и забрызганное покрывало. Досталось в том числе и рукам, ведь ими я устроил такой беспорядок. Я не мог сжать их в кулаки, не мог взять в них перо или кисть. Даже Кай не мог меня успокоить. Я рассказал ему, что моя сестра вышивает, и узоры на мне так похожи на эти стежки красных нитей и, как и нити, они вшиты в меня и никогда, никогда не пройдут. Всё это в совокупности довело меня до почти ясного желания закончить всё одномоментно, разом, здесь и сейчас. «Тише, тише, не стоит», - мягко увещевал Кай, «Пройдёт… А вшитые нити, стежки… У меня они тоже есть». Кай горестно махнул рукой и протянул её, чтобы погладить меня по голове. Руки у Кая были невероятно прекрасные – руки пианиста с длинными пальцами и проступающими тонкими венами. На запястье их пересекал грубый и острый шрам, похожий на нескладно сделанное тату. Пальцы не коснулись моей головы, но я всё равно их почувствовал – как ноябрьский ветер, влетевший в теплое помещение. Отрыдавшись и отмыв пятна краски со стен, я впервые внимательно посмотрел на Кая и подумал, что краски в нем всё же есть. Словно нарисованные пастелью, поблекшей от времени, тени настоящих, живых цветов – серый, сизый, коричневый, голубой… Они проступали какими-то отголосками прошлой жизни, прошлой судьбы, как едва заметные пятна на белой футболке, которые не могут отстираться, как шлейф от духов, как воздушная вибрация отзвучавшей ноты на клавишном инструменте. Значительно позже, отпустив этот день из души и сердца, я всё-таки нарисовал портрет Кая. Я вложил в него всю любовь, всю благодарность, всю нежность к тому, кто помог пережить мне школьный семестр. Я не слишком уверенный своих талантах человек, но, по-моему, Кай получился именно таким каким был – прекрасным, нежным, любящим. Явственно читалось – это друг. Я заказал раму на все сбережения и повесил портрет в комнате перед отъездом, молясь, чтобы там он и оставался. Сросся со стеной, влился в неё, сжился с ней. Я уезжал домой на каникулы в твердой уверенности, что в эту школу я больше не вернусь. Я знал, что смогу убедить родных, я чувствовал это. Как бы горячо и отчаянно мне ни хотелось забрать портрет с собой, я оставил его в комнате. Мне бы очень хотелось, чтобы тот, кто поселится в ней после меня, не испугался Кая, когда встретится с ним. Закрывая за собой дверь, я кинул последний взгляд на портрет, и на секунду мне показалось, что он кивнул, словно успокаивая меня - «Я помогу».