a moment in time

Сынмин хотел бы умереть — и это даже может случиться совсем скоро, но он не хотел бы умереть вот так. Истекая кровью, пока Минхо пытается удержать внутренности Сынмина в его же животе, пока багряная кровь пачкает его руки, а Ким тяжело дышит, становясь буквально пепельно-серым. — Хотел бы я, черт возьми, никогда тебя не встречать, — цедит Сынмин сквозь зубы, а Минхо находится так близко, что можно пересчитать каждую ресничку на веках — вот только они слиплись, покрылись потом и слезами. — Знаю, — отвечает, кусая губы и пытаясь сдержать новую волну слез. Сынмин ненавидит его. — Я ненавижу тебя, — говорит Ким, и губы Минхо распахиваются, заметно дрожа. Грудь его вздымается и опускается, он пытается справиться с паникой. — Знаю. — Хорошо, — коротко отвечает ему Сынмин. Становится трудно дышать, а усталость снежной лавиной накрывает его. — Не закрывай глаза, Сынмин, — настойчиво требует Минхо, пробуждая Кима и вызывая в нем новый приступ гнева. — Я буду делать то, что я, блять, хочу, — ругается он, а затем кашляет. Влажно и отвратительно. Боль пронизывает каждую клеточку тела, и он зажмуривается. — Это все твоя вина. Когда он снова распахивает глаза, то видит отражение целого мира в глазах Минхо. — Знаю. Все началось примерно так: Сынмину только шестнадцать, а мир вокруг вдруг начинает рушиться. Он на уроке, когда взрываются бомбы. Маленький городок, в котором он жил, обозначили эпицентром. Было всего три места, и школа стала первым. Он спотыкается, а из раны на голове льется кровь, пока Сынмин не понимает, где он и что происходит вокруг. Повсюду кровь, трупы и обломки. Сквозь плотную стену дыма просачивается густой туман, серый и тяжелый от чего-то, что было не просто дымом от пожара. Он и не понимает, что начинает бежать, пока не врезается прямо в Ли Минхо. Они были соседями и учились в одной школе. Их матери были подругами, а они так и не перешли от неловкой стадии знакомства к чему-то большему. Минхо останавливает его одним лишь хищным взглядом и прижимает палец к губам, приказывая молчать. Сынмин послушно замирает и ждет. Туман все надвигается подобно крадущемуся существу с огромными челюстями, а из его гигантской пасти доносятся звуки борьбы. — Бежим, — говорит Минхо и, схватив Сынмина за запястье, тащит их обоих прочь. Мир перед глазами Сынмина кружится, но он продолжает бежать — в конце концов, он участвовал в соревнованиях по легкой атлетике, у него сильные ноги. Они мчатся по их маленькому городку, оббегая и уклоняясь от спотыкающихся людей. Сынмин поскальзывается и чуть не падает — наступил на что-то, что, как он был уверен, было внутренностями какого-то животного. — О боже, — говорит он, и слова его уносит ветер. — Наши родители… — Сынмин тянет старшего за руку, а Минхо лишь качает головой. — Посмотри на дым, — настаивает он. — Они взорвали многоквартирные дома, нашего дома больше нет. Нам лучше будет в эвакуационном центре. — Хен, что происходит? — спрашивает Ким. Хоть он всегда и утверждал, что в шестнадцать лет уже взрослый, сейчас же ощущает себя маленьким ребенком. Минхо, которому уже восемнадцать, внезапно кажется ему гораздо более опытным и мудрым. — Я не знаю, — отвечает Ли, и в его глазах читается ужас — Сынмин никогда не забудет этот взгляд. Восемнадцать — это всего лишь возраст. Ни один из них не способен делать что-либо самостоятельно. — Туман. Это плохо, — продолжает Минхо. — Я видел… я-я… Он вздрагивает, а затем его взгляд снова фокусируется, и он становится тем всё знающим хеном, которого Сынмин всегда знал. Взгляд его становится более острым. — Мы держимся подальше от тумана, — проговаривает он. — Мы продолжаем двигаться. Скоро они кого-нибудь пришлют. — Кого? — спрашивает Сынмин, до чертиков напуганный. Они пробегали мимо пожарных машин и машин скорой помощи, обгоревших и разбитых, когда на Кима налетел сотрудник службы спасения, изо рта у него шла кровь. — Армию, или еще кого… — уверенно отвечает Минхо. — Давай сначала выберемся отсюда. Они не останавливаются. Все продолжают идти, пока они не оставляют городок позади. Рядом с ним организовали центр неотложной помощи, и, не успевает Сынмин и глазом моргнуть, как они перекрывают выходы и вводят полный карантин. — Они из эпицентра, — люди вокруг шепчутся, и он первый раз слышит обо всем этом, но, увы, далеко не последний. Немногие выжили — в новостях сказали, что это была химическая атака. Сынмин и Минхо смотрят в разбитое окно, окруженные тридцатью другими беженцами, а новости все продолжают говорить об их родном городе и о том, что он тоже находится под карантином. В окрестностях были созданы десятки зон безопасности. — Видишь, наши родители могут быть там, — говорит Сынмин тонким и надрывным голосом. Минхо на него не смотрит, просто прожигает стеклянным взглядом экран телевизора. В тот момент Сынмин и не осознает, но Минхо уже начинает принимать то, что Ким никогда не мог принять: их родителей больше нет, их больше нет. — Нам нужно выбираться отсюда, — говорит Минхо позже той же ночью, глядя в пустоту. — На улицах беспорядки. Люди думают, что мы все заражены. — Мы на карантине, — отвечает Ким. — Если бы мы были заражены, мы бы уже… мы бы уже превратились в этих тварей… — Они этого не знают, они не видели, что… — Минхо замолкает, и Сынмин понимает, что начинает догадываться, что старший скрывает что-то, дабы не напугать Кима еще больше. — …те твари ели людей, — упрямо продолжает фразу Минхо Сынмин. — Я уже не ребенок, хен. Не после такого. Мы оба это видели. Глаза Минхо настороженно смотрят на него. — Хорошо, — размеренно отвечает он. — Но тебе все равно нужно доверять мне. — Мы доверяем друг другу, — строго говорит Сынмин. — Сейчас мы — все, что у нас есть. — Хорошо, — уже мягко отвечает Ли, да таким нежным тоном, что у Сынмина по шее пробегает легкая дрожь. — Тогда доверься мне. Нам нужно выбираться отсюда. Здесь небезопасно. Нам нужно уйти как можно дальше от этого места. Ким хочет возразить — их родители все еще могут быть где-то там, они должны искать их в других местах карантина, если смогут найти туда путь, — но, заглядывая в глаза Минхо, Сынмин понимает, что будет следовать за ним, куда бы он ни пошел. — Ладно, хен, — тихо соглашается. — Давай уйдем отсюда. Если бы Сынмин был умнее, он бы сразу понял, что его заманили в ловушку. Похоже, это повторяется на протяжении всей его жизни. Оглядываясь назад, действительно воспринимаешь все иначе, под другим углом, или как там говорят. На каком-то подсознательном уровне он знал. Не поверил тому, что к нему обратились спустя шесть долгих лет, проведенных в этом комплексе, со словами: «Нам нужна твоя помощь». По правде говоря, они заманили его, надавив на дурацкое эго. Он был предоставлен самому себе в течение многих лет, дольше, чем все остальные в лагере, кроме Минхо. Сынмину казалось странным, что к нему обратились за помощью, когда Джисон получил травму; конечно, Ким занял его место. Они много лет никого не тренировали. Когда Минхо стал частью рейдерской команды, уровень потерь снизился до минимальной отметки. Он правда был лучшим. Так что это все из-за тупого собственного эго и, возможно, из-за отчаяния, которое закрыло ему глаза и заставило не замечать ловушку, в которую он послушно шагает. Несмотря на все, что произошло, после того, что Ким обнаружил, Сынмин искренне хотел снова стать свободным, хотя бы еще один раз. — Мы снова напарники, да? — Сынмин не может не провоцировать Минхо, который смотрит на него лишь с натянутой улыбкой. Он пока не возражал против присутствия Сынмина, а последний был почти что разочарован, но он знал, как и многое о Минхо, что не стоит даже пытаться трясти перед ним красной тряпкой. Если старший хотел держать себя в руках, то был невозмутим как Тихий океан. — Вы уж простите меня, я немного отвык, понимаете, — продолжает Сынмин, отводя взгляд от Минхо и глядя на членов новой команды, которые выглядели немного смущенными его присутствием. — Только одна девушка? Не слишком ли это по-сексистски? Девочки тоже есть в рационе зомби, знаете ли. Сана, похоже, была единственной, кто хорошо воспринял его шутку, а остальные лишь смотрели на них с осуждением. — Простите, сегодня не та атмосфера, — говорит Ким, которому просто необходимо как-то выпустить пар. — Что ж, если вам станет от этого легче, я, наверное, скоро умру, так что не придется по мне слезы лить. К нему приковываются еще более мрачные взгляды. — Послушайте, ребята, вам не нужно беспокоиться о том, что я пытаюсь подсидеть вашего друга, — продолжает он, закатывая глаза. Он сам встречался с Джисоном в медпункте, и он быстро идет на поправку. — Это для меня просто отпуск. — Это тебе не шутки, знаешь ли, — громко говорит здоровяк — Чанбин? — и Сынмин смеется, когда Джин рядом с ним вздрагивает. — Нам всем нужно быть на одной волне, иначе люди пострадают… — Ты прав, что я вообще знаю о внешнем мире, верно? — перебивает Ким, и, к его чести, Чанбин, кажется, не принимает его поддразнивание в штыки. — Расслабьтесь, разве вы, ребята, не делаете это постоянно? Что такое один рейд? Неужели я такой отвратительный, что рядом со мной и находиться нельзя? — Дело не в этом, хен, — наконец говорит Чонин. — Дело в… ну, ты понимаешь. — Если сегодня мы не найдем альтернативный источник воды, наши люди будут вынуждены пить отравленную воду, — сухо резюмирует Чан, их лидер. — Начальство не хочет об этом говорить. Вот почему мы здесь и вот почему вам всем нужно собраться. Сынмин вздыхает. — Напомни мне, чтобы я больше не спасал ваши жизни важной информацией, — говорит Сынмин, ерзая на стуле. Он краем глаза замечает взгляд Минхо. Тот смотрит с беспокойством, и Ким отводит взгляд, снова ощущая уколы боли в груди. Из-за безразличия Минхо или наоборот из-за его заинтересованности Сынмин никак не может решить, хочет ли он, чтобы Минхо больше никогда на него не смотрел, или чтобы его взгляд оставался на нем вечно, даже если он будет полон ненависти. Единственной, кто был в приподнятом настроении, была Сана, когда они осторожно вышли из фургона. Они пробирались через бетонные джунгли, поэтому Ким сильно сомневался, что они наткнуться на природный источник воды, но все равно продолжал искать вместе со всеми. — Предлагаю начать с мест, где есть водонапорные башни, — говорит Сана, положив руку на плечо Сынмина. — Это сузит область поиска, и мы сможем вычеркнуть некоторые места. — Звучит неплохо, — хмыкает Сынмин, несмотря на то, что его слова ничего не значат. — А как мы доставим это в комплекс, кстати? — По одной проблеме за раз, — говорит Чан, не сводя с него бдительного взгляда. — Нам предстоит тяжелая битва, чтобы убедить совет признать, что у них вообще есть проблема… — Что ж, я предлагаю восстание, — говорит Сынмин и получает в награду долгий страдальческий взгляд. Он с небольшим ликованием обнаруживает, что ему удалось заставить Минхо улыбнуться, но подавляет радость, смотря вперед. С Минхо за спиной они зачищают здания с поразительной скоростью, и Сынмину приходится сдерживаться, чтобы не радоваться каждый раз, когда он убивает нежить. Прошло так много времени, что он почти забыл, что это такое. — Я еще не потерял хватку, — говорит он с ухмылкой, и Минхо толкает его плечом. Только когда он видит ухмыляющееся лицо старшего, понимает, что Ли, должно быть, тоже скучал по этому. — Надеюсь, эти ботинки не были твоими любимыми, — говорит Минхо, весело глядя на него, и уходит. — Фу, — говорит Сынмин, морщась при виде трупа, в который он наступил. — Мне пришлось как сумасшедшему торговаться на рынке, чтобы купить их. У них никогда не бывает моего размера! Сынмину приходится бежать, чтобы догнать остальных. — Хен, почему ты не сказал мне, что ты так хорош? — спрашивает Чонин, тяжело дыша, после того, как увидел, как он с легкостью расправился с тремя зомби. — Почему ты никогда не участвовал в рейдах? Ты почти так же хорош, как Минхо-хен. Этот комментарий задевает Сынмина, и он с особой яростью набрасывается на другого зомби. — Слишком помешан на суициде, чтобы доверять ему в окружении зомби, — отвечает Сынмин, глубоко дыша. Выносливость определенно не та, что раньше. — Они боятся, что я могу укусить кого-нибудь, заставив зомби укусить меня. А неплохо, да? И я явно лучше… — Ким Сынмин, перестань нести чушь, пока я не сделал так, чтобы тебе понадобился ингалятор, — огрызается Минхо, и Сынмин смотрит ему в спину, не в силах ответить, потому что он знает, что не в форме. До сих пор остальные почти не вспотели. — Мы должны пойти сюда, — говорит Сана. — Мы с Чани осмотрим это здание, Чонин и Чанбин — вот то, а Минхо и Сынмин — то. Сынмин бездумно последовал за Минхо в отдаленное, довольно пустое, офисное здание, которое явно несколько раз подвергалось рейдам. Он уже собирается заговорить с Минхо о его матери, когда у Ли начинает шуршать рация. — Сынмин, пошли, мы нужны Чану, — говорит он, отворачиваясь. Сынмин собирается следовать за ним, но что-то хватает его за запястье. Он оборачивается, ощущая, как колотится в груди сердце, и удивляет тому, как они могли не заметить бродящую вокруг нежить. — О, это ты, — с облегчением говорит Сынмин. Это последнее, что он произносит, прежде чем нож вонзается ему в живот. — Блять… В семнадцатый день рождения Сынмина их лагерь наводняют зараженные. Ким уже довольно хорошо умеет справляться с зомби — он немного морщится, называя их так. Это дурацкое название для существ, опустошающих его планету, но так их было проще всего называть. Минхо начал называть их именно так, как только понял, что это раздражает Сынмина. Их с Минхо разделили в наказание от местного лидера — какого-то военного головореза, который решил устроить собственную диктатуру. Поэтому Сынмин оказывается запертым в собственной комнате, когда начинается вся заварушка — он слишком сильно сопротивлялся тому наказанию. Лидер затирал какую-то гомофобную чушь, которая на самом деле не имела никакого отношения к ним, потому что они с Минхо такими не были — они просто заботились друг о друге. Минхо не стал отрицать, а просто зарядил главарю по лицу. До того, как они попали сюда, они месяцами прекрасно обходились без посторонней помощи, а это место еще не сталкивалось с настоящей атакой зомби, находясь в комфорте на другом конце страны. Они с Минхо медленно бродили по дорогам, думая, что было бы неплохо добраться до океана, пока не появились новости о том, что проблема стала глобальнее — инфекция распространилась и стала смертельной. С тех пор, как отключились сети, новостей почти не поступало. Когда их несбыточная мечта рухнула, они нашли колонию, чтобы попытаться начать все сначала. Еще одна ошибка. Он убеждает охранника, стоящего снаружи, выпустить его — он умеет обращаться с мертвыми лучше, чем кто-либо из головорезов в этом месте. И не раздумывает ни секунды, бросая этого охранника, как только оказывается снаружи, и лишь легкое чувство вины теребит отдаленные стенки его души. Это все не имеет значения, ему нужно найти Минхо. — Что ты, черт возьми, делаешь? — его голос звучит так успокаивающе, что Сынмин готов расплакаться. — Спасаю твою тупую задницу, — ухмыляясь, говорит Сынмин. Минхо заперт на металлический замок, а тот, кто охранял его странную импровизированную камеру, исчез. — Ключи есть? — О, да, в моем кармане, с моим волшебным молотком, который я храню для особых случаев, — фыркает Минхо, а Сынмин обыскивает комнату, роясь в столах. — О, ты про этот волшебный молоток? — саркастически спрашивает Сынмин, ухмыляясь, когда находит пистолет. — По-моему, он довольно обычный, хен. — Ты чокнутый, Ким Сынмин, что ты делаешь? — Минхо отодвигается к задней стене камеры, а Сынмин прицеливается и стреляет в замок. — Ты чертов мудак! — Давай, блять, пойдем! — кричит Сынмин, бросаясь вперед, чтобы снять замок и открыть камеру. — Тебе не стоило возвращаться за мной, — говорит Минхо, хмурясь. — Здесь полно людей, это было глупо с твоей стороны. — Мы заботимся друг о друге, не забыл? — говорит Сынмин, крепко сжимая его руку. — Я буду скучать по твоим странным намекам. — Это ты странный, — говорит Минхо, пока они выбираются из импровизированного убежища, который обустроили на месте заброшенного автосалона. Первое, о чем предупредил их Сынмин, — это стеклянные окна, но никто не захотел слушать ребенка, которому едва исполнилось семнадцать. — О, сегодня мой день рождения, хен, — кричит Сынмин Минхо, отрубая голову зомби ржавым лезвием, которое он вытащил из мертвого тела. — Сегодня мне семнадцать! — Серьезно? — спрашивает Минхо, и кровь от порезанного ходячего трупа обрызгивает его кожу. — С днем рождения, сколько тебе, говоришь, исполнилось, семь? — Я уже не ребенок, — возражает Сынмин, находясь в приподнятом настроении, несмотря на то, как проходит его день рождения — десять месяцев выживания в апокалипсисе, и он отрубает головы живым трупам вместе с парнем, с которым в детстве был вынужден делиться игрушками. — Ты совсем забыл про мой день рождения, это так не круто… — Ты запомнил мой только потому, что ты зубрила, — Минхо прижимается спиной к Сынмину, пока они стоят лицом к лицу с окружившими их зомби. — Кто считает дни во время зомби-апокалипсиса? — Это называется «иметь календарь», — говорит Сынмин и едва уклоняется от удара по левой руке. — Я его забыл! Мы можем вернуться за ним? — Нет, — тут же отвечает Минхо. — Я найду тебе новый. Боже, ты что, хочешь нас убить? И год на нем даже не тот… — Ну, я уверен, что у них были более важные дела, чем печатать актуальные календари, — Сынмин задыхается, когда говорит это, потому что женщина с пистолетом в дрожащих руках начинает стрелять по окружающим их зомби. Она стреляет все более отчаянно. — Остановитесь, вы же… — кричит Сынмин, но ощущает, как пуля по касательной задевает плечо, а сердце ухает в пятки, когда Минхо начинает кричать. — Хен! — в ужасе вскрикивает Ким, пока Минхо падает. Сынмин не может остановиться, чтобы посмотреть, куда попала пуля, потому что мертвец наваливается на него. Ким рубит и режет. — Сынмин, уходи! — рычит Минхо, его голос дрожит от боли. — Убирайся отсюда! — Не… уйду, — ворчит тот, отпинывая особенно буйного нападающего, который всем весом наваливается на Кима. Он едва может дышать. — Нам нужно бежать. — У нас не получится… — Перестань вести себя как ссыкло и встань, — перебивает его Сынмин. — Ты правда собираешься вести себя как ссыкло перед своим тонсэном?! — Да пошел ты, меня только что подстрелили, — Минхо выругивается, выпуская смешок. Он задыхается и хрипит так, что сердце Сынмина сжимается от страха. — Я считаю до трех, — упрямо продолжает Сынмин. — Если ты не встанешь, я позволю этому уродливому зомби сожрать меня первым, чтобы мне не пришлось стоять здесь и слушать, как ты хрипишь, делая последний вздох. — Придурок. — Один, — предупреждающе говорит Сынмин. Его оружие застревает в черепе трупа, и он не может его вытащить. — Два… — Черт, — ругается Минхо. — Блять, не торопи меня… — Три… — Сынмин откидывается назад и слегка улыбается от облегчения, когда Минхо резко дергает его за руку, больно и сильно, оттаскивая назад. — Когда мы выберемся отсюда, я буду прорезать дырки в каждой футболке, которую ты найдешь, до конца твоих дней, — угрожает ему Минхо. — И только на сосках… — Мне всего семнадцать, хен, помнишь? Это незаконно. — Ты, блять… Они едва выбираются оттуда, но Сынмин никогда еще не был так взволнован. Он нутром чует, что они справятся со всем, лишь они вдвоем. Два идиота против всего мира. Он знает, что все это из-за того, что он обнаружил. Ему следовало быть умнее — держать рот на замке. Он так долго делал это, что теперь это стало его второй натурой, но находка показалась ему слишком важной — он не осознавал, что делает. — В резервуаре с водой есть тело! — Сынмин тяжело дышал от напряжения — он уже не был так силен, как раньше. Он вбежал на второй этаж их огромного комплекса, чтобы ворваться на заседание совета. По пути он промчался мимо пары охранников, и их крики все еще эхом отдавались в коридоре. — Там, э-э… там зомби. Нежить, э-э, в резервуаре с водой! Пытается объяснить, но едва может перевести дыхание. Он переводит взгляд с одного лица на другое. — Сынмин, что это значит? — спрашивает миссис Ли, нахмурившись, и Сынмину приходится опереться на колени, чтобы отдышаться. Охрана уже стоит позади него, хватая за плечи. — Я разберусь с этим, — говорит молодой человек, вежливо выходя вперед. Он жестом просит миссис Ли отойти в сторону и подходит к Сынмину. Она уступает, но все еще выглядит обеспокоенной. — Давайте уйдем куда-нибудь, где потише? — просит мужчина, и Сынмин наконец вспоминает имя самого молодого члена в совете, Ким Сокджина. — Не нужно поднимать шумиху, верно? В голове Сынмина происходит щелчок. Он вспоминает, как был во внешнем мире, когда за ним гнались мертвецы, — он знает запах крови в воде. На этот раз он не понял, что это была его собственная кровь. — Болеющие люди, должно быть, в этом причина, — пытается еще раз. — Если вода отравлена, мы все можем оказаться в опасности. — Послушай меня, Сынмин-щи, — серьезно начинает Сокджин, когда они отходят от зала достаточно далеко, чтобы их не было слышно. — Это место было убежищем с самого начала. Никому не понравится, что ты разводишь панику. Ради своего же блага, держи это при себе. Ты уже нарисовал мишень на своей спине. — Но люди заболевают, — в ужасе произносит Ким. — Разберись с этим, — говорит Сокджин, многозначительно сверкнув глазами. — Выполняй свою работу… — Даже если я избавлюсь от тела, вода все равно будет заражена. Мы не знаем, как зомби попал туда, — говорит Сынмин, и от этого Сокджин немного теряет самообладание. — Тогда выясни это. И исправь, — приказывает, и это такая чушь, но ее Сынмин достаточно хорошо понимает, когда его начинают бить. Вот так он и обнаруживает себя, вытаскивающего раздувающийся труп из резервуара. Разлагающаяся плоть едва держится на костях. Как бы сильно Сынмин не желал уйти отсюда, он не хочет, чтобы все в комплексе погибли. По крайней мере, он будет скучать по Хенджину и Феликсу. Он не вынесет, если здешняя бюрократия убьет их. В тот же вечер за ужином он неловко сидит за столом, заполненным рейдерами. Они с любопытством поглядывают на него, но Сынмин не обращает на них внимания. Он выбрал место рядом с самым безобидным из них, Чонином, который был ненамного младше самого Кима. Он всегда был добр, когда они пересекались — у Чонина была пожилая бабушка, которой требовалась помощь, и к ней часто звали Сынмина. — Не пользуйся водой. Не смотри на меня, просто слушай, — сухо и по пунктам говорит Сынмин, зачерпывая ложку супа и отправляя ее в рот. Чонин на секунду замирает, а затем возвращается к своей еде. — Ради своего же блага держись подальше от воды, — продолжает Ким. — Передай своим. Сынмин вовремя заканчивает есть, стараясь не слишком копошиться и не привлекать к себе лишнего внимания. Он не может не встретиться взглядом с Минхо, когда поднимается из-за стола. Выражение лица старшего совершенно непроницаемо, но почему-то в нем проскальзывает тоска. Сынмин старательно сохраняет невозмутимость, когда уходит, и ему приходится собрать всю свою волю, чтобы не оглянуться. Сынмин не знает, какой сегодня день, он давно сбился со счета, но по изменению погоды понимает, что ему уже давно исполнилось восемнадцать. Странно, что такая важная дата прошла буквально мимо. Размышляя об этом, он смотрит, как Минхо моется в реке. Они какое-то время были вне каких-либо поселений, так что Ким видел Минхо в разных степенях раздетости — в большинстве случаев он был слишком занят тем, чтобы не умереть. Но в такие моменты, как этот, когда мир относительно спокоен и все сводится к одному лишь Минхо, Сынмин не может справиться с желанием, пульсирующем в животе. Он пытался не вспоминать, но еще в детстве был так сильно влюблен в хена, до ужаса и стыда сильно. Минхо всегда был красивым, с длинными ресницами и милой улыбкой. Его мама всегда делала ему комплименты, а потом поворачивалась к Сынмину и спрашивала: «Ты же согласен, Сынмин-а?». Она явно что-то знала, и это только заставляло Сынмина смущаться еще сильнее, покрываясь красными пятнами от корней волос до кончиков пальцев на ногах, и говорить: «Фу, так мерзко!». Минхо обычно закатывал глаза и отвечал что-нибудь умное, потому что он старше Сынмина и знает, что говорить, а Сынмин только сильнее волновался. На какое-то время это прошло, эта его влюбленность, но когда Минхо пошел в старшую школу, то начал меняться, избавляясь от детских щек. Сынмин пытался скрывать это, но, кажется, было очевидно, что влюбленность лишь разрослась. Теперь, когда они уже довольно долго были рядом друг с другом, Сынмин мог признаться себе, что в глубине души жаждет Минхо. Он стал для Кима всем. Всем, что у него осталось в этом мире от прошлого. Он не мог разорвать порочную связь, которая возникла между ними, не мог понять, была ли это их относительная близость, их привязанность, или же Сынмин был так сильно, безответно влюблен, что больше не видел неба. Иногда казалось, что они ненавидят друг друга, что они остаются вместе лишь потому, что так было проще, потому что больше никого другого не было. Но потом все стало сложнее. Они встречали разных людей, бывали в разных местах, но в действительной безопасности они чувствовали себя только друг с другом. Сынмину никто больше и не нужен был, он никому не доверял. Они же два идиота против всего мира. Если Сынмину грозила опасность, Минхо всегда был рядом, не отступал. Каждый раз они спасали друг друга, потому что если они погибнут, то хотя бы вместе. Или что-то типа этого, потому что Сынмин так и не знает, кем они являются друг для друга. Не совсем любовники, не совсем друзья. «Партнеры» не могли охватить всего, что они значали друг для друга, а «родственные души» были слишком вычурным названием, слишком нереальным в том аду, в котором они жили. — Перестань пялиться так, будто хочешь сожрать меня заживо, мои руки начинают зудеть от желания схватить пистолет, — говорит Минхо, не глядя на него. Он смывает мыло с волос, и Сынмин видит, как пена стекает по его обнаженной груди. — Ты не настолько метко стреляешь, — отвечает Ким, не в силах оторвать взгляд. Какое вообще дело до стыда, когда ты можешь умереть в любой момент? — Тебя бы я точно уделал, — говорит Минхо, и уголки губ Сынмина приподнимаются. — Ты бы даже не заметил. — Это болезнь такая? — спрашивает Сынмин. — Ты не можешь говорить без двусмысленности? — Это твоя разыгравшаяся фантазия, Сынмин-а, — кричит Минхо в ответ, брызгая в Кима водой, тот в свою очередь фыркает и сердито смотрит на него. Он уже полчаса пытается обсохнуть. — Хотя, если бы я знал, что могу умереть девственником, я бы тоже не мог думать о чем-то другом. — Ты такой придурок, — снова фыркает, протягивая руки, чтобы плеснуть водой в ответ. — А что, если я просто хочу попасть в загробный мир чистым? — Чистым? — Минхо усмехается и бросает на Сынмин многозначительный взгляд, от которого у младшего подкашиваются ноги, а кровь закипает. Сынмин не был наивен. Они оба — молодые парни, растущие организмы, которым, порой, кое-чего не хватало — было слишком много ночей, когда они слышали тихие вздохи друг друга в темноте, которые заставляли напряжение между ними нарастать слоями. Сынмин не знал, был ли Минхо геем, но, возможно, отсутствие других вариантов заставило его посмотреть на Сынмина по-новому. В любом случае, когда Сынмин спрашивает: — Хен, а что, если я не хочу умереть девственником? Минхо — именно тот, кто предлагает ему это исправить. В этом они похожи: просто еще одна связывающая их вещь. Ли заставляет Сынмина чувствовать себя хорошо, хоть у них и не так много времени, чтобы все прошло так, как нужно. По дрожанию его рук Сынмин понимает, что Минхо не намного опытнее, но они учатся вместе. И это так же просто, как и все остальное между ними. Просто и сложно одновременно. Еще одна сторона их отношений, которую никак нельзя обозвать словами. Они не романтики, они не из тех, кто внезапно признается в любви, они не одержимы. Но губы Минхо вызывают привыкание, и Сынмин знает его тело как свое собственное, знает все места, от которых его хен задыхается и стонет. Он знает, как Минхо возбуждает опасность, знает, каким расслабленным и беззащитным он становится, когда кончает, каким он никогда не бывает при свете дня, знает, каким крохотным он становится при свете свечи, пока они сидят на корточках в подвале затхлого дома, который они покинут утром и никогда не вернутся. Это так непринужденно и всепоглощающе одновременно. Извечный парадокс, такой, какой он есть. — Мне так жаль, Сынмин, — говорит Минхо. Перед глазами Сынмин пляшут черные пятна, пока он задыхается в попытках восстановить способность дышать. — Я не знал… — …что кто-то из твоей излюбленной команды спасателей меня прирежет, — фыркает Сынмин. — Я тоже этого не знал. Хотя он должен был догадаться — участие Сынмина в этом гребаном рейде изначально было смертным приговором. Когда Сана загнала его в угол, он должен был ожидать удара, он уже был в каком-то смысле готов, но не ожидал, что это будет именно она, что, оглядываясь назад, было немного сексистским с его стороны. Он почти хотел, чтобы это был Джисон, просто чтобы сделать Минхо чуть более несчастным, но даже он не был настолько жестоким. В конце концов, Джисон был хорошим другом Минхо. Он вернул ему воздух, желание жить, которое у Минхо отсутствовало, о чем Сынмин даже не подозревал, а ведь это должно было быть очевидным — в их то мире. — Это так блядски отстойно, — говорит Ким, немного смущаясь, но ему нужно отвлечься от того, насколько близко друг к другу они находятся. Ближе, чем когда-либо за последние годы. Он ничего не может с собой поделать, ему так сильно хочется поцеловать Минхо, и это желание уже много лет обитает внутри грудной клетки, словно вторая пара легких. — Сынмин, я… — начинает Минхо, и Сынмин вздрагивает, но не от боли. — Не надо так со мной сюсюкаться, — говорит Сынмин, тяжело дыша. — Тебе это не идет. — Мне все идет, — отвечает Минхо, настолько шокируя Сынмина, что тот болезненно стонет. — Даже не думай шутить, — шипит Ким, но на его губах играет улыбка. — Ты недостаточно милый, чтобы за тебя умереть. — О, вот как? — поддразнивает, а на красивом лице появляется серая улыбка. Сынмину все равно нравится, как он выглядит, даже сейчас. — Ты считаешь меня милым? Сынмин снова усмехается, на этот раз мягче, чтобы было не так сильно больно. — Думаешь, у меня нет вкуса? — он говорит это просто ради того, чтобы увидеть, как расширяются глаза Минхо. — Знаешь, я бы не отдал свою девственность какому-нибудь бродяге с улицы. — Очень поверхностно, Ким Сынмин, — цокает Минхо, но говорит он без особого энтузиазма. Он все смотрит на рану на животе Кима, а когда поднимает взгляд, в глазах вновь нарастает паника, и он продолжает дрожащим голосом: — К тому же, это апокалипсис. У тебя не так много вариантов. — Думаешь, я бы не смог кого-нибудь уломать? Если бы мне и какой-нибудь девушке пришлось заново заселять Землю, я бы все равно отказался. Слишком люблю мужчин, — говорит он, а затем ощущает жжение в груди. — О, не думаю, что когда-либо говорил это вслух. Интересно, что бы подумали мои родители, если бы были еще живы. Когда он снова переводит взгляд на Минхо, тот все еще держится, переживает, но старается быть сильным ради Сынмина. — Я тоже, если тебе от этого станет легче. Я имею в виду, по мужчинам, — говорит Минхо. Снаружи доносится рычание, и Сынмин ощущает, как вибрирует стена у него за спиной от ударов в дверь. — Я сказал своей маме как раз перед тем, как все скатилось в тартарары. Мы поссорились, она даже грозилась меня выгнать. Именно тетя Джи-а отговорила ее. Она даже предложила мне остаться у вас, если мы так и не помиримся. Сынмин ничего об этом не знал — это казалось странным. Что миссис Ли могла быть такой жестокой по отношению к Минхо, до такой степени, что выгоняла его. Видимо, они с мамой Сынмина разделяли не все взгляды на эту жизнь, как ему казалось раньше. — Теперь она изменилась. Сказала мне, что сожалела об этом каждую секунду с тех пор, как сказала все это вслух, — продолжает рассказывать Минхо, а Сынмин кивает, все еще пребывая в шоке. Он до сих пор называет маму Сынмина «тетей». Это привычка, от которой сам Сынмин избавился лет в двенадцать, когда все больше отдалялся от семьи Ли, а его влюбленность в Минхо и их разница в возрасте казались непреодолимыми. Он и не понимал, что с Минхо происходило то же самое. — Не знаю насчет отца, но моя мама, без сомнений, поддержала бы тебя, — говорит Минхо, и Сынмин ощущает, как по его лицу текут слезы. — Я рад, — тихо отвечает, и ему кажется, что теперь болит абсолютно все. У него ломит тело, и это не только из-за раны в животе. — Я скучаю по ним… — Ты когда-нибудь жалел об этом? — спрашивает Минхо так тихо, что Сынмин едва слышит его из-за грохота мертвецов за дверью. — Что пошел со мной? Если бы мы остались, ты мог бы… — Я не жалею, — перебивает Сынмин, закрывая глаза, потому что у него не осталось сил держать их открытыми. Каждый вздох дается с трудом. — Я не жалею и том, что признался тебе, даже если ты мне никогда не верил… — Сынмин, ты слышал это? Кто-то снаружи, они пришли, не засыпай! — говорит Минхо, но Сынмин едва ли может сосредоточиться на чем-то, кроме дребезжания стены у него за спиной и теплых, очень теплых рук Минхо на его коже. — А ты? Сожалел? — спрашивает Ким, и его голос к концу вопроса становится все тише. Под веками взрываются белые вспышки, а голова кружится даже с закрытыми глазами. — Я никогда не жалел об этом, Сынмин, — решительно говорит Минхо, хотя Сынмин и не ожидал, что он его услышит. — Я сожалею обо всем другом. Я больше никогда не оставлю тебя одного, пожалуйста. Останься со мной… Веки Сынмина в последний раз вздрагивают, чтобы он еще раз посмотрел Минхо в глаза. Его глаза такие красивые, даже с покрасневшей вокруг них кожей и остекленевшие. Сынмин не всегда был в этом уверен, но теперь он знает это так же, как и то, что умирает: он глубоко, безумно, безвозвратно влюблен в Ли Минхо. — Ловлю на слове, — Сынмин выговаривает из последних сил, кашляет и вновь закрывает глаза. Вокруг него столько звуков, что мозг с трудом их воспринимает. Вспышка боли пронзает тело — его куда-то несут. И этой боли достаточно, чтобы перешагнуть последнюю ступень и погрузиться в забвение, а собственное имя на языке Минхо — последнее, что он слышит. С тех пор, как наступил конец света, прошло примерно три года. Минхо напомнил ему, что в этом году ему уже двадцать один, а Сынмину, вероятно, девятнадцать, раз на улице уже так холодно. — Я бы уже учился в колледже, — с тоской сказал Минхо. — Полагаю, это к лучшему. Я бы, наверное, слишком много курил и бросил учебу. — Ой, не ври, — говорит Сынмин, закатывая глаза. — Твоя мама рассказывала моей о том, что застукала тебя за курением. Ты слишком труслив, чтобы пойти против нее. — Иногда я забываю, что наши матери были подругами, — говорит Минхо через минуту. — Это так странно, как будто это было в другой жизни. Тот маленький неудачник, который ходил за мной по пятам, не может быть тем парнем, который вытаскивал бейсбольную биту из глазницы трупа так, как будто это было просто мелкое неудобство. — Меня чуть не стошнило, на бите были кусочки мозга, — парирует Сынмин, приподняв бровь. Он всегда помнит события до — как он может не, если это единственное воспоминание о его прошлой жизни? Но его не удивляет, что Минхо это забыл. Минхо не любит говорить о старом мире — это отличает их разговор от обычного. Всякий раз, когда Сынмин предавался воспоминаниям, Минхо становился сдержанным и тихим. Он так и не оправился до конца после потери родителей. Сынмин думает, что это потому, что Минхо смирился с тем, что его родители умерли, а Сынмин так и не смог этого сделать; он все еще говорил о них так, будто они где-то там, живут день за днем, как и он. Его родители были еще не так стары, у них все еще был шанс выжить. Минхо, казалось, процветал в хаосе их нового существования, но Сынмин скучал по маленьким радостям своей прежней жизни. Горячая ванна, телешоу во время еды. Фастфуд. Он скучал по всему этому. Минхо не часто участвовал в его вечеринках ностальгии. — С чего ты вообще начал говорить об этом? — спрашивает Сынмин, поворачиваясь к Минхо. Тот смотрит вдаль, на город. Это душераздирающее зрелище: город, который когда-то был таким великим, живыми бетонными джунглями, теперь превратился в опустошенную зону бедствия. Даже сейчас вдалеке слышны рычание и крики нежити, их стоны и хрипы. — Просто думаю о будущем, — говорит Минхо. — О том, куда мы отправимся дальше. — Что ты имеешь в виду, хен? — хмуро спрашивает Сынмин. — Как ты думаешь, смогли бы мы когда-нибудь преодолеть тот барьер? Стали бы мы друзьями в конце концов? — спрашивает Минхо, но Сынмин не отвечает. — Хен, что ты имеешь в виду? — упрямо продолжает спрашивать. Минхо поворачивается к нему, его взгляд горит беспокойством. — Я встретил кое-кого вчера, когда ходил в город, — быстро говорит Минхо, и Сынмин напрягается, чувствуя тревогу. — Он живет в большом поселении на севере. Я знал его раньше и… доверяю ему. Он говорит, что там безопасно. Мы могли бы быть в безопасности вместе… — Но мы и так в безопасности, мы защищаем друг друга, — осторожно говорит Сынмин. — Ты же помнишь… — Помню, — перебивает Минхо, прикусывая губу. — В прошлый раз у нас ничего не вышло. А сегодня утром ты чуть не умер. Я видел, как этот чертов труп вцепился тебе в икру. Все было почти кончено… — Но ты вытащил меня, как и всегда, — говорит Сынмин, немного растерянно, находясь в замешательстве. Ему нравилось то, что у них было, нравились их странные, не совсем отношения, но все же. — А я спас тебя на днях. Мы заботимся друг о друге, у нас все хорошо. — Нам просто повезло, Сынмин, — огрызается Минхо, впервые за долгое время разозлившись. Он раздражителен и угрюм, а у Сынмина вспыльчивый характер, но Минхо никогда не огрызался на него. — А сегодня утром нам удалось остаться целыми лишь чудом. Вступление в коммуну даст нам защиту… — А если нас разлучат? Как я доберусь до тебя, когда все пойдет наперекосяк? — начинает Сынмин, и Минхо разочарованно вздыхает. — Может, просто попробуешь? Ты уже решил, что все закончится плохо, еще до того, как мы начали, — говорит Минхо, и его голос звучит решительно. Это было не похоже на его Минхо — он был пессимистичным, недоверчивым, сдержанным. Именно Сынмину приходилось убеждать Минхо в каждом решении. Ли всегда был первым, кто был готов сбежать, и теперь он хотел бросить все и просто присоединиться к другой гребаной коммуне после того, как Сынмин наконец-то стал с ним солидарен. — Парень, которого ты знал раньше… это из-за него, да? — усмехается Сынмин. — Он был твоим парнем или кем-то в этом роде? Сегодня утром все обошлось, но ты думал только о своем маленьком любовничке, да? Все было хорошо. Сегодня был обычный чертов день, изменилось только одно — ты. — Он не мой любовник, Сынмин, не ревнуй. Тебе это не идет, — холодно говорит Минхо. Лицо Сынмина вспыхивает от гнева и обиды. — Он мой друг, Сынмин. Когда-то я бы доверил ему свою жизнь. Почему я не могу передумать, почему я не могу захотеть чего-то другого? — Я люблю тебя, — выпаливает Сынмин, и в его голосе слышится отчаяние. Минхо усмехается. — Ты такой манипулятор, — говорит Минхо. — Ты любишь меня? Серьезно? Не будь жестоким… — Я не жестокий, это правда, — говорит Сынмин, хотя ему стыдно; он чувствует себя разоблаченным. Что он вообще знает о любви? Откуда ему знать, влюблен ли он в Минхо, если между ними всегда было что-то другое. Что-то не совсем то, что было у него на языке, и он никак не мог подобрать слово, чтобы описать то, что было между ними. — Ты не знаешь, чего хочешь, ты просто не хочешь ничего менять, — говорит Минхо, и Сынмин вспыхивает от гнева. — Не смей говорить за меня, — рычит Сынмин, и Минхо закатывает глаза. — Ты не устал бегать? — спрашивает Минхо, и Сынмин хмурится. — Мы могли бы быть в безопасности… — Тогда иди без меня, — говорит Сынмин, испытывая раздражение. Минхо замирает, его волнение угасает, лицо становится серьезным. От этого выражения у Сынмина сводит живот, и он жалеет, что не может забрать свои слова обратно. — Мы останемся вместе, — тихо говорит Минхо. — Мы всегда остаемся вместе, — боль в его голосе очевидна, как день, и под гнетом этой боли гнев и сопротивление Сынмина тают. — Я знаю, — мягко говорит Сынмин. — Мы останемся вместе. Просто мне показалось, что ты уже сделал выбор за нас. — Мне страшно, — говорит Минхо, и они снова оказываются на одной волне. — Я больше не знаю, как нас защитить… — Мне тоже страшно, — признается Сынмин. Минхо наклоняется вперед, и Ким не может избавиться от мысли, что хочет его поцеловать. И он позволяет себе сделать это. Это немного отличается от их обычного поведения — похотливых ласк, когда всего становится слишком. Это почти романтично. Может быть, Сынмин действительно влюблен в него или мог бы влюбиться, если бы у него было больше времени. Сынмину девятнадцать, когда они приезжают в коммуну — ему сообщают дату, впервые за много лет. Скоро Рождество. Он не праздновал его много лет, но, видимо, здесь его все еще празднуют. Сынмин видит ее первым. Они едва успели пройти карантин, его рука все еще зажата в руке Минхо. Он наклоняет голову, прежде чем до него доходит, что он знает ее лицо. — Миссис Ли? — спрашивает он вслух, но не настолько громко, чтобы женщина могла его услышать. — Что? — спрашивает Минхо, навостряя свое внимание. — Минхо, я думаю, что это… — начинает Сынмин, но Минхо уже окаменел рядом с ним. — Омма? — Минхо говорит тихо, затем еще раз, только громче. — Омма?! Он уже начинает двигаться, когда она оборачивается, и ее глаза расширяются. — Минхо-я? — мать Минхо плачет, и Сынмин смотрит, как они обнимают друг друга. Он прижимает к себе ее хрупкое тело. Минхо не был особенно высоким, но его мать была крошечной, даже меньше, чем когда Сынмин видел ее в последний раз. С тех пор он вырос — тогда он был ниже Минхо. Их слова — белый шум в его ушах, пока она целует лицо сына. У Сынмина замирает сердце. — О, и наш малыш Сынмин тоже с тобой? — говорит она, когда они отстраняются друг от друга. — Я так рада, что вы были друг у друга. — Папа?.. — нерешительно спрашивает Минхо, и она улыбается ему. — О, он будет так рад тебя видеть, — говорит она, и Сынмин не может сдержать волнение в груди. — Миссис Ли, не могли бы вы сказать мне… вы знаете… — у него перехватывает дыхание, сердце бешено колотится. Она смотрит ему в глаза, и он видит, как свет в них меркнет, а вместе с ним и воздух стремительно покидает его легкие. — Мне жаль, Сынмин-а, — говорит она, и ее голос внезапно звучит куда старше от заполняющего пространство между ними горя. — Они не выжили. Оглядываясь назад, можно сказать, что это не только вина Сынмина или мертвеца в резервуаре с водой. Все началось еще раньше, за несколько недель до этого. Сынмин нечасто видит Минхо — он выполняет свою работу, терпит друзей, а Минхо является лишь случайной встречей. Рейдеры являются своего рода знаменитостями. Яркие, подтянутые, объективно привлекательны — все они молодые. Сынмин больше не завидует тому, что он не там, не с ними. Прошли годы, да и тем более он знает, что выживал там, где не смогла бы и добрая половина этих рейдеров. Ему нравится думать, что он смог бы справиться, но он боится, что уже не так силен, как раньше — в конце концов, прошло шесть лет. В этом году ему исполнится двадцать пять. Хенджин свисает со стола, когда их обед так грубо прерывает рейдер, вновь зависший в дверном проеме, — Джисон, партнер или так там они это называют в наши дни (они вместе ходят на рейды), любит досаждать Хенджину, чтобы привлечь его внимание. Сынмин узнал, что Минхо и Джисон не трахаются, только потому, что Джисон заинтересован молодым учителем, и даже тогда, зная и понимая это, Сынмин не был точно уверен. К его несчастью, мастерская была до отказа забита, будучи крохотной коморкой за кабинетом Хенджина, поэтому тот часто проводил перемены, досаждая Сынмину, а куда бы он ни пошел, Джисон искал его. И, что шокировало и тревожило, Минхо тоже начал появляться. Он слонялся в дверях со скучающим и нетерпеливым видом и смотрел во все стороны, избегая Сынмина, что только больше раздражало Кима. Сегодня как раз один из таких дней, только все ощущается еще хуже, потому что за Джисоном с Минхо пришло еще несколько их друзей-рейдеров. — Привет, Хенджин-и, — напевает Джисон, входя в маленькое пространство. — Мы с ребятами хотели узнать, не хочешь ли ты пообедать с нами. Я слышал, что на этот раз в супе будет настоящее мясо. Ты тоже, Сынмин-щи, если хочешь. Хенджин мгновенно оживляется. — У меня уже настроен рацион, но я никогда не прочь поесть, — озорно говорит он, а затем смущенно смотрит на небольшую группу людей по ту сторону двери. — Я имею в виду, если вы, ребята, никому об этом не расскажете, конечно. — Как думаешь, кто поймал оленя? — горделиво говорит широкоплечий парень с заинтересованной улыбкой. — Кстати, меня зовут Чанбин. Джисон немного дуется от их взаимодействия. Сынмин пользуется возможностью отказаться, пока все это не превратилось в нечто большее. Его совершенно не интересуют ни рейдеры, ни второй обед, который, скорее всего, будет очередной невкусной похлебкой с плавающими в ней крохотными кусками мяса. — Откажусь, — решительно говорит он. — У меня дела. — Ты не можешь сначала пообедать? Разве у тебя не перерыв? — неожиданно для Кима спрашивает Минхо, заставляя младшего на секунду замереть. — Нет, у меня нет перерыва, — снова раздраженно. — Я ем, когда могу. Я делаю очень странные, но важные вещи на благо культа… ой, простите, колонии. Потом я ложусь в кровать, как хороший культист, сплю три часа и готовлюсь делать все то же самое весь следующий день. Остальные в комнате неловко заерзали, услышав слова Сынмина — за такое вполне можно получить дисциплинарное взыскание, но Минхо его разозлил. Ли стискивает зубы, и Сынмин ждет, что он отмахнется от его слов, как делал уже много лет, но почти приятно удивляется, когда в ответ Минхо огрызается. — Не было бы так паршиво, если бы ты попытался наладить отношения с сообществом. Это требует усилий, знаешь ли. Ну, типа, — говорит Минхо, и его слова наполняют Сынмина такой яростью, что ему приходится закрыть глаза и сделать глубокий вздох, чтобы не закричать. — Спасибо за ваш важный совет, рейдер Минхо, — нелюбезно говорит Сынмин. — Я обязательно приму его к сведению в следующий раз, когда буду сливать дерьмо из туалетов, потому что вы правы, это действительно помогает почувствовать себя частью сообщества. А пока я занимаюсь этим, могу поблагодарить вашу мать за рекомендацию, благодаря которой я получил эту потрясающую должность. — Если не нравится, так уходи! — продолжает распаляться Минхо, а Сынмин резко выдыхает, простреливающая боль под ребрами резко выбивает весь воздух. — Я никогда не заставлял тебя оставаться здесь, ты знаешь. Я говорил тебе… — Ты говорил, это правда. Прости, — перебивает Сынмин, поднимая руки. — Даже не беспокойся об этом. В следующий раз, когда они позволят не-рейдерам пройти через ворота, я буду в самом начале очереди. Это, правда, может занять какое-то время, очередь немного сбилась из-за их закона, запрещающего покидать комплекс. — Сынмин, осторожнее, — предупреждает Хенджин, и это напоминает Сынмину, что у них посторонние слушатели. Минхо смотрит на него с потрясением в глазах. — Теперь я начинаю понимать, хен, — злобно продолжает Сынмин, скалясь. — Не у всех нас есть родители в совете. Ну, или вообще родители. — Нам пора, Сон-и, — говорит кто-то, и этот голос Сынмин узнает. Чан, лидер рейдерской команды «Б». — Догонишь нас наверху, Минхо… Тот стоит неподвижно, пока остальные уходят, и Сынмин снова начинает чувствовать себя отвратительно, как и каждый раз, когда они с Минхо разговаривают. — Прости, я не хотел говорить все это на глазах у твоих… — он замолкает, ощущая себя неловко из-за слова «друзей», что так и не сорвалось с языка. Он недостаточно хорошо знает Минхо, чтобы понять, были ли они друзьями или нет. — Ты уже пытался уйти? — спрашивает Ли, и Сынмин ощущает, как желудок сжимается. Они обещали никогда не бросать друг друга. Даже сейчас Сынмин чувствует себя предателем за то, что допустил даже мысль об этом. Несмотря на это, он вздергивает подбородок, отказываясь быть пристыженным. — Мне требовалось время, чтобы набраться смелости, но да, я пытался, — говорит он, бросая Минхо некий вызов. — Моя просьба была отклонена, если это не очевидно для тебя. — Ты бы сказал мне? — спрашивает Ли, и Сынмин прищуривается. — Не пытайся заставить меня чувствовать себя дерьмово. Слушай, я понимаю. Мы связаны общей травмой или чем-то типа, мы были серьезно зависимы друг от друга и все такое, но не смей заставлять меня чувствовать себя злодеем, когда ты был тем, кто увеличил дистанцию между нами… — Дистанцию? Это ты оттолкнул меня, — спорит Минхо, сверкая глазами. — Не вешай это на меня. — Я и не буду, — раздраженно бросает Ким. — Дело не в тебе. Дело в том, что я, черт возьми, убью себя, если мне придется провести еще одну ночь, уставившись в этот уродливый бордовый потолок. Тебе больше не стоит приходить сюда, Минхо… — Значит, вот как? Ты продолжишь отталкивать всех подряд, пока не перестанешь чувствовать себя виноватым. Думаешь, я не помню ту ночь? — говорит Минхо, приближаясь к Сынмину. Сердце того колотится так, словно желает выпрыгнуть. — Я не стану помогать тебе убивать себя… — Ты не знаешь, что случилось той ночью, — отвечает Ким сквозь стиснутые зубы. «Передозировка» Сынмина. Он очнулся в больничном крыле с таким похмельем, которого никогда в жизни не испытывал, всего через несколько недель после прибытия. Его осудили и признали виновным в «краже медикаментов», и сочли недостаточно надежным, чтобы стать рейдером. Сынмин ничего не помнил о той ночи, и его единственной защитой было: «Я бы так не сделал!». Вскоре после этого его заставили стать учеником сантехника. — Тогда скажи мне, о чем, блять, ты думал? — спрашивает Минхо, и Ким чувствует, как его сердце разбивается, так же, как сделало это много лет назад, когда он понял, что все, что у них было, должно закончиться. Подкрадывающееся подозрение, которое окутывало уголки его сознания, как наводнившие душу демоны. Но Минхо только что обрел семью заново, нашел ее, и Сынмин не хотел отнимать у него это, не хотел заставлять его снова проходить через подобное, и он до сих пор этого не сделал. Ким знал, каково это — потерять родителей. И он боялся того, что сказал бы Минхо, если бы он рассказал ему обо всем. — Я трус, — вместо этого говорит Сынмин. — Я всегда им был, разве ты не знал? Эй, а твоя мама правда пытается свести тебя с девушкой, которая в теплицах работает? Феликс сказал, что она очень ждет вашего первого свидания. Минхо бледнеет, и Сынмин на мгновение наслаждается выражением шока на его лице. — Похоже, у тебя проблемы посерьезнее, чем водиться со мной, — продолжает Ким, и зверь в его груди на мгновение успокаивается от собственной жадности. — Уходи… Разве неправильно, что, несмотря ни на что, Сынмин все равно хотел, чтобы Минхо старался сильнее? Боролся за него? Это не имело значения. Минхо все равно было лучше без Сынмина. Когда тебе исполняется двадцать, ты чувствуешь оцепенение. Сынмин был сиротой четыре года и даже не замечал этого. Это было странно, потому что в глубине души он должен был чувствовать, что родителей больше нет, но этого чувства не было. Ему всегда казалось, что где-то вдалеке они в безопасности. С ними все было в порядке. Прошло почти девять месяцев с тех пор, как он узнал об этом, и у него все хорошо. У него все прекрасно. Его взяли на работу — учеником в умирающую профессию, потому что его отец был сантехником. Сынмин немного побледнел, когда миссис Ли с гордостью сообщила миссис Хван — надзирательнице, которая управляла всеми рабочими и распределяла их по местам, — «Отец Сынмина был сантехником, он был лучшим в нашем маленьком городке». С этого момента все пошло наперекосяк. Сынмин не интересовался работой отца даже в прошлом, а сейчас и подавно. Тем не менее каждое утро Сынмин вставал и шел в мастерскую мистера Кима, чтобы тот объяснил ему очередную сложную работу, на которую Сынмину было плевать. В дверном проеме стоит фигура, и Сынмин знает, кто это, но пока не зовет его. Ему доставляет эгоистичное удовольствие заставлять его ждать. Он выжидает еще мгновение, прежде чем нетерпение явно берет верх, и Минхо открывает дверь. Мистер Ким закончил работу в два часа и оставил Сынмина разбираться с оставшейся частью смены, так что Минхо проходит в кабинет, оставляя их один на один. На какую-то безумную секунду ему кажется, что Минхо вспомнил о его дне рождения. — Эй, мы можем поговорить минутку? — спрашивает Минхо, глядя на Сынмина своими проклятыми глазами. Красивыми. Он все еще был так умопомрачительно красив, что у Сынмина щемило сердце, когда он смотрел на него. — Конечно, — говорит Сынмин пустым и безжизненным голосом. — Чего ты хочешь? — Я просто хотел сказать тебе, — говорит Минхо. — Меня допустили до участия в рейдах. Ах, да. Нужно было разрешение, чтобы выйти за пределы комплекса. Сынмин не мог об этом забыть. Правила, правила, правила. — Хорошо, — натянуто говорит Сынмин. — Я рад, что ты получил то, что хотел. — Мы можем хоть сегодня не ругаться? — устало спрашивает Минхо. — Было бы так здорово. — О, правда? — спрашивает Сынмин. — Это хорошо. Это хорошо для тебя, Минхо. Я рад, что ты можешь вернуться, правда. И я в полной безопасности в этих стенах, чиню ванные. Это то, для чего я здесь. — Я мог бы поговорить с Чаном, он знает… — говорит Минхо, но Сынмин останавливает его. — Все в порядке, Минхо, просто перестань, черт возьми, пытаться компенсировать тот факт, что мне не повезло, — огрызается Сынмин. Он понимает, что был не совсем честен с Минхо — не его вина, что его родители были живы, а у Сынмина — нет. — Я не хочу твоего сочувствия, от него мне только хуже… — Знаю, — тихо отвечает Ли. На мгновение Сынмину хочется, чтобы все вернулось на круги своя, но теперь все по-другому. У Минхо были родители, у него был Джисон, футбольный неудачник из их старшей школы и по совместительству одноклассник Сынмина, о котором Ким едва слышал. Судя по всему, они были хорошими друзьями. В жизни Сынмина нет места для подобной реликвии из прошлого. Миссис Ли старается изо всех сил, но это тяжело, когда они оба видят в лицах друг друга любимых людей. Все, что Сынмин видит в ее лице, — это свою мать, ведь они были как близнецы, неразлучные. И он знает, что она тоже видит ее в нем. Поэтому Сынмин держится в стороне, он изолирует себя. Он чем-то занимается и старается не думать о том, как мог бы покончить с собой. Он так сильно хотел жить, выживать, что не осознавал, как быстро это желание поменялось на абсолютно противоположное. По правде говоря, Сынмин был более живым, когда боролся за свою жизнь. Но это не было проблемой Минхо. Он был счастлив здесь. Он вернулся к своей жизни. Они просто больше не подходили друг другу. — Когда ты идешь в рейд? — спрашивает Сынмин, потому что чувствует себя отвратительно, ненавидит себя за то, что так плохо относится к Минхо, который так долго был для него всем. — Наверное, завтра. Чэён, кажется, с энтузиазмом относится к ее отказу от рейдов. Видимо, ей надоело коротко стричь волосы, — сухо говорит Минхо. Сынмин обменивается с ним взглядом, и ему вдруг становится тепло. Шутка говорит о привилегированном положении людей в комплексе, которые прожили здесь почти все это время. В безопасности, защищенные и организованные, настолько, что они выпускают только тех, кто действительно способен выжить снаружи, и даже в этом случае потери минимальны. Да и в целом о привилегированном положении каждого человека, которому никогда не приходилось переживать худшее из реальности нового мира, как лагерям в эпицентре, едва держащимся на плаву или разрушенным ордами. Местные жители лишь слышали об этом. — Похоже, ты добился своего, — тихо говорит Сынмин. Вскоре после того, как он начал стажировку, ему сказали, что он слишком важен, чтобы ходить на вылазки. Был лишь только один сантехник, и он передавал свои важнейшие знания Сынмину. Когда он попытался возразить, воспротивиться, сказать, чтобы они обучили кого-нибудь другого, они просто отклонили его просьбу. Из-за того, что случилось. Из-за того, что он «сделал». Его плата за безопасность заключалась в том, чтобы вернуть деньги обществу. Сынмин скрыл эту часть от Минхо, немного уязвленный отказом и немного завидующий тому, что Минхо все же разрешили выходить. Часть Сынмина думает, что это потому, что у Минхо есть связи в сообществе, а у Сынмина их нет. В глубине души Ким боится, что может быть что-то еще, но он не хочет об этом думать, он уже слишком многое потерял, чтобы рассматривать такую возможность. — Знаешь, я представлял все совсем не так, — говорит Минхо мягким голосом, который трогает сердце Сынмина. — Я знаю, что это не то, чего ты хотел… — Так лучше, хен. Ты был прав, здесь мы в безопасности, — говорит Сынмин, выдавливая из себя улыбку. Он не может позволить Минхо увидеть гнилой плод с гнилого дерева, которое породил его разум. — Ты вернул свою семью. Это так безумно, что я, наверное, снова поверю в Бога… Минхо, казалось, почувствовал облегчение от заверений Сынмина. — Это плохо, что я немного скучаю по нему? — признается Минхо. — Я имею в виду, по дому. Он был ужасен, но… — Я понимаю, — говорит Сынмин, и это звучит слишком искренне. Ему нужно отступить, пока он все не испортил и не расплакался. — Тебе лучше уйти отсюда. Принеси мне что-нибудь красивое. И не будь незнакомцем… Сынмин жалеет, что сказал эти слова тем вечером, потому что это было похоже на пророчество, произнесенное в пустоту. Потому что они стали чужими друг другу почти так же быстро, как и стали всем друг для друга. Это происходило фрагментарно. Сынмин просыпается в агонии. У него раскалывается голова, а кожа саднит, как будто его вскрыли — а ведь так и было, не так ли? Он с трудом открывает глаза, тяжело дыша и пытаясь оглядеться. — Ш-ш-ш, хен, не двигайся, — говорит ему Чонин, и Сынмин прищуривается. Он видит еще одну фигуру, мелькающую на фоне темной комнаты — освещение было приглушенным, как свет от костра, и жар пламени никак не помогал справиться с лихорадочной дрожью, сотрясающей тело Сынмина. — Феликс? — в замешательстве спрашивает Сынмин. — Где я, черт возьми? — Мы в комплексе, хен, но все немного сложнее, — объясняет Чонин, морщась от боли. — Ты был серьезно ранен, нам пришлось принять решительные меры. — Решительные меры? — спрашивает Сынмин. — Какого черта вы принесли меня сюда, они пытались меня убить, Сана… — Мы знаем, — уверяет Чонин. — Минхо — он видел, он нашел тебя. Он все нам рассказал, как он ее остановил. Он очень быстрый. Мы видели, как он вышел из здания, в котором ты был, и исчез через несколько секунд, как только понял, что ты не идешь за ним. — Да, тогда где он? — спрашивает Сынмин и чувствует, как портится его настроение, когда Чонин смотрит на Феликса, который выглядит обеспокоенным. — Я, черт возьми, так и знал, что он трус. Вот что я получаю за… — Подожди, подожди, подожди, — остановил его Феликс. — Ты слишком сильно ранен, чтобы двигаться, пожалуйста, остановись. Ты заставишь швы разойтись… Сынмин упирается. — Феликс, скажи, что не ты штопал меня, — спрашивает Сынмин, и Феликс смотрит на него так, словно говорит: «Не болтай ерунды». — Это лучше, чем ничего, — уверяет Феликс. — У нас не так много вариантов, знаешь ли. Я же ветеринар… — Ты такой же ветеринар, как и садовник! — говорит Сынмин, и это причиняет ему боль, поэтому он успокаивается. — Но меня больше волнует, что, черт возьми, происходит. — С тех пор, как мы вернулись, все было так сумбурно, — объясняет Чонин. — Чан расстроен. Не думаю, что они ожидали, что ты уже расскажешь нам о воде, поэтому они добрались до Саны. Ты же знаешь, что ее отец — член совета… — Мать Минхо тоже член совета, — говорит Сынмин, и Чонин с Феликсом снова переглядываются. — Скажите мне, что, черт возьми, происходит… — Ну, его мать состоит в совете, так что она, должно быть, знала о заговоре, — говорит Феликс, и Сынмин болезненно вздыхает. Где-то в глубине души он уже давно подозревал, что она может быть — что она может… Все встало на свои места, только когда Минхо рассказал о своей матери — о том, как она пыталась выгнать его из дома. — Она знала, — говорит Сынмин, чувствуя пустоту внутри. Она была для него второй матерью. У него даже была мимолетная надежда, он наивно верил, что они найдут родителей живыми, что она будет рада, что они с Минхо есть друг у друга, что они любят друг друга, — она бы сказала: «Ты всегда был мне как сын». — Хен не знает, что и думать, он вернется, — с надеждой говорит Чонин. Сынмин отводит взгляд. Он больше не хочет это слышать. Ему слишком больно. Минхо пропустил его двадцать первый день рождения. Официально это был первый день рождения, который они не провели вместе. Раньше, в прошлой жизни, Сынмин был вынужден присутствовать на каждом дне рождения Минхо и наоборот, по требованию их матерей, которые использовали это как повод пообщаться. Обычно Сынмин не ходил на вечеринки, как и Минхо, но был один редкий унизительный случай, когда они пригласили к себе ребят из школы, и Сынмину пришлось сидеть в компании одноклассников Минхо. Сынмину было плевать на вечеринки по случаю дня рождения, но ему нравилось взрослеть. Он всегда копил годы, как будто они были наградой за то, что он пережил этот год. Ему говорили, что он перерастёт это, что он перестанет хотеть стать старше, когда станет взрослым, но потом мир перестал существовать, и Сынмин стал ценить годы еще больше. Он посмотрел на маленький календарь, который выменял на что-то, и не почувствовал ни радости, ни воодушевления, которые испытывал, когда вел свой последний календарь, тщательно отслеживая дни. Возможно, это было потому, что все его дни теперь слились в один. Или, может быть, потому, что Минхо мог заметить это и назвать его неудачником. «Кто считает дни во время зомби-апокалипсиса?» Сынмин вздыхает и берет в руки свою маленькую белую доску со списком дел на день. В туалете у карантинной зоны что-то сломалось, а это означало плохие, пугающие вещи, и Сынмину нужно было срочно этим заняться, как и всеми остальными своими обязанностями. Карантинная зона в любом случае была чем-то вроде собачьей будки и почти не использовалась, так как они редко принимали новых людей. Они были настолько изолированы от всего, что, моргнув, можно было не заметить военную базу в лесу, а ее было довольно трудно найти, даже если ты уже знал, что она там. Сынмин суетился, выполняя свои обязанности, и старался не злиться, ведь он действительно не должен жаловаться. Где еще можно работать за хоть какие-то гроши во время апокалипсиса? Он должен был это сделать, потому что никто другой не мог, ведь мистер Ким официально ушел на пенсию — ему предложили место в совете. — Не опускай голову, и ты сможешь пойти по моим стопам, мальчик, — сказал он Сынмину, хотя это было сказано в качестве напутствия, но Сынмин почувствовал в его словах угрозу. Зайдя в ванную, он замер, услышав стон. Он схватил инструмент из коробки, насторожившись. Он не знал, есть ли кто-то в карантине, но если они обратились, Сынмин будет готов. Он надеялся, что они не обратились, пока испражнялись. Он заходит в ванную и останавливается, когда по стене эхом разносится еще один стон, и его мозг точно определяет, что это за стон и кому он принадлежит. — Сынмин? — виновато спрашивает Джисон, и Сынмин тут же отворачивается. Он успевает заметить широко распахнутые от шока глаза Минхо, и Сынмин хочет выжечь этот образ из своей памяти. Почему он чувствует себя таким преданным? Они не были вместе почти два года. В конце концов, об этом позаботился именно Сынмин. — Сынмин?! — эхом разносится голос Джисона, и Ким, тяжело дыша, выбегает оттуда, оставив свои инструменты. Он заберет их позже. Он почти убегает, но Джисон хватает его за руку и останавливает, когда он поворачивает за угол. — Черт, ты такой быстрый, — задыхается Джисон, а Сынмин тяжело дышит, злясь на то, что тот его трогает. — Это не то, что ты думаешь… — Я сильно сомневаюсь, что ты знаешь, о чем я думаю, — говорит Сынмин холодным тоном, несмотря на то, что пытается его контролировать. — И это не мое дело… — Я знаю, — быстро говорит Джисон, и Сынмин прищуривается, слегка задетый. — Но я не хочу, чтобы ты рассказывал Хенджину, ладно? Это было просто разовое мероприятие, клянусь. Хен не такой. Мы не… я знаю, ты думаешь, что мы… ну, это неправда… Сынмин смотрит на него, и вид у него жалкий. — Бросать кого-то во время минета — это дурной тон, — холодно говорит Сынмин. — Ты выше этого, Хан Джисон. Иди извинись перед своим «другом» и оставь меня в покое. — Клянусь, — снова говорит Джисон, когда Сынмин отворачивается, и снова кладет руку ему на плечо. — Все не так, и мы с ним на одной волне, он не какой-то несчастный влюбленный, которого я обманываю. Это больше в твоем стиле, не так ли? — Это не мое дело, — Сынмин вырывается из хватки Джисона. — И мне все равно, с кем он трахается, так что отвали от меня, пока я не решил рассказать Хенджину просто назло тебе. Джисон отшатывается и держит рот на замке. Сынмин позволяет себе думать о том, что в ту ночь он действительно осознал, что был влюблен в Ли Минхо, и позволяет себе плакать из-за этого. Сынмин дремлет и принимает от Феликса понемногу супа и лекарства, пока его разум мечется в поисках выхода. На нем мягкая пижама — то, чего он никогда бы не смог себе позволить на свои скудные сбережения. Она нежно-голубая с полосками. Он не знает, заслуживает ли такой роскоши, но не собирается отдавать ее обратно. Он уже испачкал ее кровью. Готовилось восстание. Чан был в первых рядах, и новости о том, что случилось с Сынмином, были его единственными мыслями. Он решил сам свергнуть совет. К счастью, Чана все любили. Он стал своим в доску, и многие молодые люди следовали за ним. Община разделилась на фракции, молодое поколение выступало против старшего. — Не могу поверить, что я придумал название всему этому, — говорит Сынмин, чтобы разрядить обстановку. Никто не слышал о Минхо уже пару дней, даже Джисон, так что надежды было мало. — Не могу поверить, что ты сидишь в стороне от всего этого, — говорит Джисон, драматично поворачиваясь вокруг своей оси. — Этот парень был сумасшедшим в легкоатлетической команде, моя мама видела его на каждом спортивном мероприятии, на которое мы ходили. И после этого ей стало мало моих собственных достижений в спорте. — Ты помнишь меня со школы? — недоверчиво спрашивает Сынмин. Сынмин помнит Джисона лишь в общих чертах. Они не зависали вместе, у них не было общих друзей. — Я знал, что ты друг детства хена или что-то в этом роде, — говорит Джисон. Сынмин хмурится из-за «или что-то в этом роде». — Ты так-то выделялся. Знаешь, не обязательно быть хорошим во всем… — Фу, — стонет Сынмин. — Не напоминай мне, что я был на пике популярности в старших классах, ты заставишь меня поддаться ностальгии. — Он вернется, ты же знаешь, — говорит Джисон. Феликс и Хенджин вскидывают головы, напряженно глядя на него. Они не знали всего, но знали достаточно о Сынмине и были свидетелями достаточно сильных срывов, чтобы насторожиться. Чонин переводил взгляд с одного на другого, смущенный, но чувствующий, что что-то назревает. — Я бы хотел, чтобы ты не начинал говорить об этом, Джисон, — говорит Сынмин, и Джисон фыркает, выглядя раздражённым. — Я до смерти устал от того, что вы оба играете в кошки-мышки, это длится уже много лет. Мир уже успел перевернуться, случился апокалипсис. Типа, просто сделайте что-нибудь или перестаньте, Господи Иисусе, — восклицает Джисон. — Это уже не мило… — Ладно, Джисон, позволь мне обрисовать тебе кое-какую ситуацию, — с горечью говорит Сынмин и наклоняется вперед, чтобы лучше его рассмотреть. Феликс возмущается, но Сынмин уверяет его, что все в порядке. — Возьмем для примера Хенджина… Джисон выглядит напряженным, но Сынмин продолжает, несмотря ни на что. — Допустим, мать Хенджина дружила с твоей матерью. И допустим, ты был влюблен в него много лет, ну, гипотетически, — говорит Сынмин, и Джисон сердито смотрит на него, но молчит. — Как бы ты сказал ему, что его мать пыталась убить тебя дважды… Возможно, в комнате появился призрак, судя по тому, как они все выглядят. — В первый раз я подумал, что это, должно быть, совпадение, что я принял слишком много бета-блокаторов, — продолжает Сынмин. — Должно быть, это совпадение, потому что у нее больное сердце. Я не помню, как это сделал, но, должно быть, это совпадение, что последним человеком, которого я навестил, была она. Сынмин чувствует, как у него перехватывает дыхание. — И как ты мог бы рассказать ему, когда он снова нашел свою семью, и когда ты не совсем уверен, что все именно так, как тебе кажется, а может, и нет, — Сынмин чувствует, как его дыхание вырывается из легких. — Как ты мог бы, когда они — единственное, что у тебя осталось от твоей семьи? — Сынмин, — говорит Джисон и отводит взгляд. — Мы выйдем ненадолго… Сынмин напрягается и внезапно понимает, почему в комнате повеяло смертью. Сынмин не двигается и не оборачивается, он не думает, что сможет это сделать в таком состоянии. По его лицу скатывается одинокая слеза, когда остальные уходят. — Ты вообще собираешься что-нибудь сказать? — спрашивает Сынмин, и его голос уже напряжен. — Или ты так и будешь стоять, как гребаный жнец? Это было бы неплохо, не так ли? Ты здесь, чтобы закончить дело, да? — Сынмин, — говорит Минхо, подходя к краю его импровизированной койки. Он выглядит уставшим, измотанным, таким, каким Сынмин не видел его много лет. В его взгляде читается боль. Гнев вскипает в его венах. — Где ты, черт возьми, был? — спрашивает Сынмин, и Минхо сжимает челюсти, а Сынмин в гневе сжимает кулаки. Он хватает подушку, лежащую рядом, и бросает ее в него. — Ты, гребаный придурок, ты сказал, что будешь со мной! Так где же ты был? Подушка ударяется о его голову, и Минхо хватает наглости поймать ее до того, как она упадет, еще больше разжигая огонь в животе Сынмина. — Какого черта ты вообще здесь делаешь? Пришел посмотреть на дело рук своей матери? — Сынмин задирает рубашку, и Минхо бросается вперед, чтобы остановить его. — У тебя швы разойдутся, гребаный психопат, — рычит Минхо, но Сынмин не прекращает борьбу. — Отвали, черт возьми, — толкает его Сынмин, кряхтя от боли, когда Минхо с легкостью укладывает его обратно на койку. — Убери свои гребаные руки… В конце концов он избавляется от Минхо, но это не похоже на победу, потому что он снова там, где Минхо хотел его видеть — смирно лежит. — Сынмин, — Минхо пытается снова, но Сынмин слишком зол, чтобы произнести еще одно оскорбление. — Прости… Ким сдерживает следующую колкость, которая вертится у него на языке, потому что Минхо опускает руки и падает, как будто его тело больше не может его держать. Он холодеет от ужаса, когда Минхо начинает рыдать, и Сынмин вспоминает, какое горе он испытал, когда узнал, что его родители умерли, — он сталкивается с этим лицом к лицу. Сынмин соскальзывает с койки и встает на колени, игнорируя боль в поврежденном колене. — Я знаю, — мягко говорит Сынмин, когда Минхо наклоняется вперед, нежно утыкается лицом в плечо Сынмина и плачет. Сынмин поднимает руку и проводит ею по волосам Минхо, как когда-то делала его собственная мать. — Я должен был вернуться, — говорит Минхо, по-прежнему уткнувшись головой в плечо Сынмина. — Но я был так напуган. Я был недостаточно быстр, я не защитил тебя. Это моя вина, что мы здесь. Это моя вина, что она добралась до тебя. Я знаю, что ты больше не хочешь, чтобы я был рядом, но я не могу жить, зная, что ты меня ненавидишь. Мне нужно было знать почему… — Я не ненавижу тебя, Ли Минхо, — говорит Сынмин, хватает Минхо за лицо и поднимает его, пока они не встречаются взглядами. Как всегда, Минхо прекрасен, даже когда плачет. Это отвратительно. — Я пытался, когда ты начал забывать обо мне, когда ты жил своей жизнью без меня, но ты слишком много для меня значишь. Ты занимаешь слишком много места внутри меня, если бы я попытался избавиться от тебя, ничего бы не осталось… — Я никогда не забывал о тебе, — говорит Минхо дрожащим голосом. — Я не хотел, чтобы тебе было больно, каждый раз, когда ты видел меня, я видел, каким я тебя сделал. Меньше, хрупче. Я думал, что ты предпочел бы, чтобы я держался подальше. — Как я мог предпочесть это? — спрашивает Сынмин, его собственный голос тоже срывается, и вскоре он уже не способен остановить поток слез. — Ты был для меня всем. — Я люблю тебя, Сынмин, и давно, — признается Минхо, вглядываясь в лицо Сынмина. — Знаю, что прошу слишком многого после всего, что она с тобой сделала, но мне нужно было, чтобы ты знал. Вот почему я ушел, мне нужно было узнать, что она сделала. Она говорила так, будто это было естественно, будто это было так же просто, как переключать каналы. Она убедила себя в этом спустя годы, после смерти тети Джи-а, что была права. Я сказал ей, что влюблен в тебя, когда мы только оказались здесь. Она казалась такой счастливой за меня, что я даже не подумал бы… Сынмин в тихом ужасе. — Мне так жаль, Сынмин, — снова говорит Минхо, и Сынмин вытирает с лица новые слезы. — Ты должен извиниться, — мягко говорит Сынмин, и Минхо поднимает взгляд, все еще стыдясь. — Ты не поверил мне, когда я сказал, что люблю тебя, еще тогда, много лет назад, а теперь признаешься мне, как будто ты жертва безответной любви? Минхо смотрит на него. — Ты не считаешь, что это важно? — спрашивает Сынмин, и Минхо садится на корточки. Его слезы высыхают, и он проводит рукой по волосам. — Ну… — говорит он, запинаясь, и Сынмин подается вперед, притягивая его губы для поцелуя, прежде чем он успевает ударить его по его глупому, надоедливому лицу. — Ты же не хочешь разозлить меня прямо сейчас, Ли Минхо, — говорит Сынмин в пространство между их губами, отстраняясь. — Я ждал этой чертовой революции шесть лет, а теперь мне приходится ждать из-за пореза бумагой… — Ты такой нетерпеливый, — фыркает Минхо, тянется к его губам и снова их целует, отстраняясь только тогда, когда Сынмин уступает. — Революция, вероятно, будет ждать тебя еще шесть-восемь недель. Может быть, если тебе повезет… — Ты такой придурок, — фыркает Сынмин, все еще сжимая кулаки в рукавах рубашки Минхо. — Подними меня на кровать, у меня ноги отнимаются. — С тобой романтика никогда не умрет, Ким Сынмин, — говорит Минхо, смеясь и поднимая Сынмина так осторожно, словно он кукла. Сынмин немного смущается от того, с какой легкостью он это делает. — Мистер «Я могу лишить тебя девственности, ну, знаешь, если ты этого хочешь или что-то в этом роде», — насмехается Сынмин, а Минхо скалит на него зубы. — Я даже не так говорил, — фыркает Минхо, закатывая глаза, устраиваясь с лучшей стороны от Сынмина и склоняя голову ему на плечо. Он ненадолго замолкает, и Сынмин берет его за руку, наслаждаясь тишиной и близостью, в которую они погрузились. — С зомби проще, — тихо говорит Минхо. — С зомби намного проще, — горячо соглашается Сынмин. — Зомби не хотят убивать меня за то, что я трахаюсь с их сыном, они просто хотят съесть меня, потому что голодны. Это более понятно, знаешь ли… — Зомби не хотят скрывать массовое отравление населения, потому что не хотят терять свою власть и контроль, — глубокомысленно говорит Минхо. — Зомби просто теряются в резервуаре с водой в поисках закуски… Сынмин так сильно скучал по нему, что у него до сих пор болит сердце, когда он говорит об этом. — Не уходи снова, — тихо говорит Сынмин. — Даже если я жалкий и злой. Бей меня, пинай, если нужно, но не оставляй меня снова одного. — Тогда ты тоже не смей меня отталкивать, — говорит Минхо, и по блеску в его глазах Сынмин понимает, что он собирается сказать что-то раздражающее. — Даже если у меня появится еще одна несчастная и злая мать, я… — Заткнись, — жалуется Сынмин, пиная его в голень. На мгновение они замолкают. — И ты не хочешь взять меня прямо сейчас, да? — взрывается Сынмин. — Не раньше, чем через шесть-восемь недель, — лаконично отвечает Минхо, и Сынмин стонет. Сынмину 25 лет, когда он помогает разношерстной группе неудачников свергнуть небольшое правительство в их поселении. Он отметил это в своем давно устаревшем календаре, над которым смеются его друзья. Круг общения Сынмина намного шире, чем когда он боролся за свою жизнь вместе с Минхо, но он не менее преданный и сильный. Он даже находит место для Джисона в своем мире — мальчика, который украл его луну. Сынмин все еще думает о том, чтобы все закончить, — трудно не думать, когда живешь на краю света. Он занимает место Саны в команде рейдеров, и даже несмотря на то, что его выносливость на нуле, он все равно устраивает хорошие взбучки. На этот раз они с Минхо действуют медленнее — между ними больше нет простоты. Ее никогда и не было, но теперь они боятся причинить друг другу боль. То, что между ними, — хрупко, как рушащиеся остатки цивилизации, за которые они цепляются. Но они — дом друг для друга, они всегда будут возвращаться друг к другу, и пока этого достаточно.