Нить

      

<Хочется быть к тебе ближе

И лепестком белой вишни

Затеряться в кармане рубашки

И не найтись никогда, никогда>

      

Элли на маковом поле "ближе"

             Отец привез Рине платок, яркий, цвета спелого граната, с подвязанными на него металлическими монетками, серебряными. Красивый платок, по-восточному легкий, и звонкий, как бубенцы на запряженных лошадьми санях под Рождество. В него Рина и закуталась, покрыв темные волосы, собравшись на прогулку к морю.              И не скажешь, что на дворе зима. На юге все вообще наоборот было, ни снега, ни даже дождя, сухо и тепло. Настолько, что Рине пришлось попрощаться со всеми своими обитыми мехом накидками и платьями, даже варежки, расшитые серебристыми нитями, перед отъездом отдать пришлось. Какие вещи покрасивее были, Рина подружкам отдала, а какие постарше да поизношенней, нуждающимся. Вроде и дело доброе, а все равно грустно было. Она бы и не уехала, если бы не работа отца.              А теперь приходилось устраиваться в новом месте, ловить взгляды, оценивающие, присматривающиеся. Одно радовало, на юге люди добрее были. Охотно заговаривали на базаре, или на большом рынке, куда первым делом Рина отправилась с сестрами несколько месяцев назад.              — Красный к лицу тебе, — Ася вышла со двора, держа в подоле охапку ярких, как янтарь на солнце, мандаринов. Росли они здесь почти как дикие растения и дети частенько забирались в чужие сады, чтобы украсть сколько-нибудь.       Рина покрутилась у зеркала, рассматривая себя сбоку, и спереди, все никак не понимая, что ей не нравится. Похлопала себя по щекам и кожа почти сразу покраснела. Но и это не помогло. Повязывать такие платки на северный, манер было неправильно, но по-другому у Рины не получалось.       Дома стояли бы морозы и близилась Святочная неделя. А здесь, похоже, сезон свадеб. Сватьи ходили от дома к дому, на базарах парни подходили к девушкам, широко улыбаясь, выкатывая грудь, словно нахохлившиеся птенцы. И важные такие, все черненькие, кудрявые, загорелые. Новенькие девочки особенно парням нравились. К Рине и её сестрам всегда подходили чаще, отмечая необычную красоту, и знакомились больше.       Нежка говорила, что это потому, что они беленькие. Сестры Рины ещё и тоненькие, почти тростиночки, и высокие. Ася, вон, уже и старшую сестру перерастала. Ужас как на маму похожа. Рина тоже была бледненькая, но красивая по-другому.       Схватив из подола сестры мандарины — две штучки, больше в ладошку не влезло, — махнув ей на прощание ярким алым платком, вышла за порог.       Солнце уже садилось на западе, окрашивая небо и море, словно в воду сока ягодного накапали. На севере зимой закаты совсем другие были, как нить красная по горизонту натянута. И люди такие же, везде разные. На севере прямые, ровные, а здесь все словно чуть растекались по краям, силуэт не поймешь.              Выскользнув за зелёную изгородь, обходя все шумные улицы стороной, заученной дорогой Рина вышла к морю. Людей было немного, к вечеру здесь обычно делами заниматься начинали, а не гулять. Гуляли утром или ночью. А днем, особенно летом, сидели по домам. Соседи говорили, что летом жарче намного и даже дышать нечем.       Устроившись в теньке от небольшого деревца Рина принялась чистить мандарин. Сладкие они здесь были только когда свежие. Полежат день-другой и сразу портятся. Маменька где-то рецепт раздобыла, варенье сделала, но и оно горчить стало. Сладкий, с терпкой кислинкой сок потек по пальцам Рины и за манжеты платья. Все снова в пятнах будет, но жалко не было. Все равно у девочек к весне уже новый гардероб будет. По моде самых красивых девиц на юге.              Задумавшись, шорох песка Рина сразу не услышала. А поняла, что кто-то подошел, только когда на её босые ноги тень упала, широкая из-за закатывающегося солнца.       — Ты чего одна сидишь?       Голос мягкий, шелковистый, словно шуршание морской волны о песок. Рина взгляд подняла, но из-за солнца рассмотреть парня не смогла, его лицо почти все в тени было. На тонком, почти девичьем запястье поблескивали золотые браслеты и перстни, а волосы были то ли лилового, то ли розового оттенка. Или на кожицу сливы похожие, сложно разглядеть было. И волнистые, но не по-детски, скорее по-юношески. Задорно и завораживающе.              — Язык что ли проглотила? Или немая? — ухмыляясь уголком губ спросил он, упирая одну руку в бок. А Рина и сказать не знала что, слова и правда в горле застряли, — Все в городе гуляют, а ты здесь деревцем притворяешься.              — Не немая я, — обиженно буркнула Рина, плотнее закутываясь в красный платок.              — И правда, не немая, — улыбаясь сказал парень, обходя её и подсаживаясь рядом.       

***

             Хайфа. Белый город, покрывающийся тонким слоем золота почти каждый день, в который можно было застать закат. Особенные материалы, которыми покрывали здешние жители свои стены, чтобы уберечься от жары хотя бы в собственных домах, в оранжевых лучах закатного солнца переливались оттенками желтого. Искрились и сияли вспышки света, словно веселясь, играючи провожая уходящий день.              Базарный день пах специями и благовониями, такой крепкий запах, что от него слегка кружило голову и слезились глаза. Но она была счастлива и широко улыбалась, смеясь с подружками о чем-то своем. Наперебой торговцы рекламировали свой товар, украшения из камней, из золота, и всё это переливалось, вызывало восхищение и почти детский восторг. Им всем было всего-то пятнадцать, вся жизнь впереди. Молодые, напитанные теплом и почти до искр живые. В каждой из них огонь жизни не просто теплился - выжигал всё. У них не было печалей, кроме не обратившего внимания красивого юноши по соседству.              Рина, посмеиваясь над опечалившейся подругой, которой не подошло красивое колечко, примеряла на себя бусы. Жемчуг здесь был редким материалом и стоили они наверняка дорого, но дочь главы города могла себе это позволить. Торговец хвалил то, как бусы шли ее коже и глазам, а Рина улыбалась, красуясь перед подругами.              – Ой да тебе всё к лицу, что не возьмешь, – надувшись сказала одна из них и девочки разразились звонким хохотом. Рина отсыпала десяток золотых монет, не заботясь о том, насколько это покрыло стоимость. Но судя по расплывшемуся в улыбке торговцу, что аж под седой бородой было видно, заплатила она даже больше нужного.       Обсуждая новости, девушки двинулись дальше. Пояски с золотыми бляшками звенели, и вокруг них как будто была аура, мягкая, как пух, и живая. Их окликали, ими любовались, им улыбались и этот день Рина считала лучшим в своей жизни. Ну, или одним из лучших. Кудряшки выбивались из-под платка, обрамляя круглое, упитанное лицо с ясными карими глазами.       Остановившись у лавки со сладостями, девочки принялись выбирать. Тут было всё, что они так любили и всё, что можно было только на праздники. Пахло сахаром и мёдом, выпечкой, покрытой толстыми слоями сиропов, и всё это тоже блестело по-своему. Рина ощутила слюнки во рту и потянулась вперед, указывая пальчиком, покрытым темным узором, на желаемое, когда что-то в ее душе переменилось. Инстинктивно она обернулась, словно преследуемая, и в толпе людей ее взгляд сконцентрировался на лиловой макушке. Редкий цвет волос, настолько, что он должен был привлекать внимание. Но сегодня, в базарный день, всё вокруг блестело куда ярче чьей-то макушки.       Уже собравшись отвернуться, человек, юноша, обернулся на нее. Даже в тот момент Рина не смогла бы описать его глаза. Что-то похожее на танзанит, но с ярким алым пятном. У мамы в саду такого же цвета были огненные лилии. И эти глаза были ей знакомы до тоскливой боли в груди. Она едва сдержала порыв протолкнуться через толпу, коснуться его. Рине казалось, что она точно знала какими были на ощупь его волосы, и какая улыбка скрывалась за черной кожаной маской. От него наверняка пахло чем-то свежим и одновременно соленым, и запах этот тоже был голубым. Не таким, как его глаза, скорее аквамариновым.       Это точно было наваждение. Рина тряхнула головой, кто-то из подруг пихнул ее в бок, и это словно пробудило ее ото сна. Она моргнула, медленно, тут же теряя юношу из вида.       – Ты чего?       – Да так, – отмахнулась Рина, в последний раз осмотрев толпу беглым взглядом. – Показалось, что увидела кого-то знакомого.       

***

             Едва ли та Рина узнавала бы себя, каждый раз просыпаясь в новом месте, словно все было калейдоскопом чередующихся картинок, вяжущихся между собой каким-то дурацким, ненастоящим узором. Сон за сном к ней возвращалась та часть нее, которую стоило бы считать безвозвратно утерянной. И ни одна гадалка в мире не могла сказать, что происходит.              Но теперь ей действительно было холодно. В аскетичном новом мире, лишенном тех красок и наивного очарования юга, жара песка странной реальности то ли прошлого, то ли чего-то совсем другого, холод был особенный. Он шел не снаружи, как морозец по щекам зимой, а изнутри. Хмыкнув своему серому отражению, Рина поднесла к лицу большую пуховку, на кончиках волосков которой повисла тяжелой россыпью белая сажа. Здесь не было сурьмы, не было кусочков свеклы, которой можно было подрумянить щеки или подкрасить губы, да и вообще такое тут не привечали. Да, едва ли она узнала бы себя сейчас. За блеском серебряных украшений, вуалями, белилами на лице, плотным муслиновым воротом капота и затапливающим комнату тяжелым запахом жженого ладана невозможно разглядеть живую женщину.              Как удобно спрятать человека за образом, а в образе можно спрятать всё то, чего не должно быть в человеке. Прошлой ей не понравилась бы и десятая доля вещей, которые носила нынешняя она, но хоть духи время не отняло. И украшения. Золото, конечно, пришлось променять на серебро, но ей оно словно даже больше к лицу.              – Мадемуазель?       Да запихни же себе эту "мадемуазель"!       За Рину ответила помощница, молодая служанка нанятая отцом. Они перекинулись несколькими ничего не значащими фразами, а затем посыльный вышел. Кажется, из-за спутанных после сна воспоминаний и память, и слух оказались гораздо хуже. А еще чертовски хотелось накинуть поверх этого платья какую-нибудь шаль. Теплую, из пряжи, пошитую на манер платка, который у нее был в прошлом. Интересно, что с ним стало?       Вышивание шло плохо. Позднее того же дня Рина, как полагало девушке ее статуса, сидела за небольшим вышиванием внизу, в малой гостиной. Всё это, конечно, фарс, не иначе: глупые игры в занятость, когда в действительности весь холодный склеп, по какой-то причине притворяющийся домом, ждал только одного – мужчин. Много мужчин. Молодых, старых, красивых, уродливых, самое главное, чтобы богатые и достойные. И почти все таковые уже были практически с самого начала дня. Даже со сватьями было интереснее.       – Мадам, – Рина услышала открывшуюся дверь и, не поднимая глаз от рукоделия, вытянулась в струнку. – Мадемуазель желает видеть герцог Ривальи, монсеньор Рафаэль.       Рина вздрогнула едва заметно, можно было списать на дуновение ветра с открытого балкона, и одновременно с этим в движение, казалось, пришли все вокруг. Маман, дорогие сестры, и прислуга, окружившие ее, словно десятки пар крысиных глазок. Разве что усами по ветру не дергали.       – Пригласите его войти.       Нескольких ударов сердца она попросту не услышала, оглушенная внезапно открывшейся дверью спустя едва ли несколько минут. Возможно, их попросту не было, потому что, вокруг затихло сразу всё – кровь в собственных жилах, дыхание, мысли, и уж тем более какие-то там голоса. Она примерзла к дивану так же, как язык к нёбу, неспособная ни встать, ни улыбнуться, ни даже шевельнуть кончиком пальца. Рину парализовало в одно мгновение, решившее и определившее ее судьбу сотни лет назад, и повторяющееся из раза в раз при разных обстоятельствах.       Ибо лицо, как он ныне себя представлял, герцога – живого, дышащего, обменивающегося любезностями с ее маман, – стоящего в нескольких шагах от нее, ощущалось чем-то прямиком из сказки про другие миры.       Туман из сознания схлынул в тот же миг, когда в сознание вылился первый поток звуков: торопливая речь маман, хихикающие младшие сестры, и мелодичный мужской голос. Его голос. И где, интересно, была она? Что он вообще забыл на пороге ее дома, где его не ждут и никогда ждать не будут?       – Прошу вас, – с обворожительной улыбкой склонил голову Рафаэль. – Я уверен, что ваша дочь вовсе не нема и может ответить на мои вопросы самостоятельно.       Он был всплеском фиолетового, нежного белого, и едва заметного перелива синего. И ее душа возжелала его так же, как возненавидела в то же мгновение. Яркий, непривычный, знакомый и от того почти до дрожащей истерики незваный.       Зачем ты снова пришел разрушить мне жизнь?       Рина плотно сжала зубы, настолько, что углы челюсти стали острее, выделялись на фоне темных завитков, аккуратно собранных в прическу. Она молчала, упрямо вперив взгляд в герцога, нарушая все возможные и невозможные правила этикета и даже простой вежливости. Маман подтолкнула Рину в бок, призывая заговорить, и она подавила в себе желание крепко выругаться. Брань, подслушанная возле кухни много лет назад пришлась бы здесь ой как кстати.       – Вы правы, герцог, не нема.       Свадьбу сыграли споро, сказалось влияние монархии и прикованное внимание общества к необычному, яркому союзу. А вот привыкнуть к новому дому у Рины получалось, хорошо если к сто двадцать пятой попытке. И дело вроде было не в слугах, не в людях, живших в окрестностях, но в чем-то тонком в воздухе. То, что она никак не могла нащупать, нить, которую не удавалось подцепить в неудачном шитье, чтобы распустить всю работу целиком.       Впрочем, когда перед глазами открывался настолько очаровывающий вид на море, тревоги исчезали. Плотнее укутавшись в тонкую, плетеную шаль, Рина зачарованно рассматривала всколохи оттенков розового и алого по линии горизонта. Поэтому и шаги за спиной услышала только когда Рафаэль был уже за ее спиной.       – Ты ведь помнишь меня? – со странной смесью отчаяния и проблеска надежды поинтересовался он, и в тот же момент Рина выдохнула, даже не заметив, что не дышала до этого.       Одним Богам, или кто там существовал и управлял этим балаганом, было известно, как она не хотела этого разговора. И поначалу планировала малодушно увернуться, сделав вид, что его вопрос для нее звучит странно. Мол, что она должна была помнить, у нее никогда не было проблем с памятью. Но Рина прекрасно знала, у кого были.       – Так заметно? – в конце-концов отозвалась она, не придумав ничего удачнее, чем вопрос на вопрос. Ветер прикоснулся к краям шали Рины, развевая белые кисточки на ветру. Мастер, сделавший такое, наверняка потребовал с Рафаэля состояние за работу. Оттого платочек был милее сердцу.       – У тебя во взгляде все написано, – беззлобно поделился наблюдением он.       – Зачем тогда спросил? – Рина повернулась к нему лицом, шаль спала к локтю, оголяя нежное, молочное плечо. Она поспешила поправить одежду, как-то сумбурно и суматошно, несмотря на то, что Рафаэлю, как будто, уже даже положено было увидеть ее такой. И не только такой, услужливо подсказал внутренний голос. – Я не она. Если ты хочешь узнать что-то, можешь просто спросить, а не подводить издалека. Мне разжеванная и переваренная информация не нужна, свои умственные способности я оцениваю выше среднего.       Запоздало она подумала, что получилось жестче, чем стоило бы. В каком-то извращенном смысле, он тоже был жертвой обстоятельств. Но Рина злилась, досадно сжимая дорогую белую ткань, словно именно она была виновата во всем происходящем в этом уродливом мире.       – Я не могу быть просто рад, что встретил тебя? – в миг изменившимся тоном спросил Рафаэль, хмурясь. –Обязательно надо во все подплетать её? То, что случилось – это ужасная, роковая случайность...       Заверения Рафаэля казались Рине пустыми и бесполезными. При всех возможностях в этом мире, ни у кого не было одной полезной. По крайней мере, она ни разу не встречала того, кто мог повернуть время вспять. Ошибки или случайности прошлого, какими роковыми они ни были, уже случились. И сделанного нельзя было разделать никакой силой. Даже божественной.       – Злой рок тянется за какой-то женщиной, – философски заметила Рина, отводя взгляд обратно к морю. – Со всеми сопутствующими роковыми происшествиями. Кому, как не тебе, знать об этом, Рафаэль.       Изящным, заточенным движением она поправила складки на платье, словно они просто чаевничали приятным вечером позднего лета. Краски неба становились лиловыми, постепенно размываясь в сапфировый оттенок синего прямо над их головами. Некстати подумалось про его глаза. Сапфиры, наверно, завидовали красоте глаз морского Бога и захотели быть такими же.       – Я даже спрашивать не хочу, что именно между вами произошло тогда. В отличие от неё я достаточно умна, чтобы предположить и, скорее всего, догадаюсь верно. Но уж ты-то должен был знать, к чему приводит такой союз, – Рина не хмурилась, даже голос не повысила, только тяжелым взглядом смотрела вперед, с тоской разглядывая море. – Жена и la femme fatale не должны быть одной личностью. Такую женщину проходят, как испытание, а затем отпускают. И если мужчина, вопреки всем знакам обещает своё сердце той, что принесла ему лишь несчастья, что ж, – она пожала плечами, вежливо продолжая. – Он либо безумец, либо сам себе враг. А может дурак и был попросту молод. Я вот никак не понимаю, – наконец она обернулась, черты лица в предночной синеве показались почти зловещими – Кто из них ты? Хотя ладно, на это тоже не отвечай. Я не хочу знать больше, чем мне положено. И могу лишь желать, что ты не захлебнешься в волнах роковых случайностей.       В его глазах на доли секунды отразился блеск луны, но почти так же быстро погас. Рина поежилась, вспоминая, как на самом деле выглядел взгляд мужчины перед ней, знакомого и далекого как самые тусклые звезды. От него веяло прохладой моря и еще чем-то слегка поддушивающим. Цветочный запах обволакивал, но не обещал спасения.       Возможно, такие, как она были посланы в этот мир, чтобы напомнить всем, как легко мужчины могли поддаваться страстям и какими до невозможности глупыми становились, совершая при этом самые ужасные поступки.       – Я тебя не осуждаю, – прервала она затянувшееся молчание. – Сопротивляться року тяжело, особенно когда он стоит у тебя на пороге и смотрит очаровательными большими невинными глазами, – она повернулась к нему лицом, намереваясь то ли выйти, то ли наконец-то перестать отгораживаться от него. – Наслаждайся спокойствием, которое тебе дали в этой жизни. Как я понимаю, её здесь нет. Иначе и тебя бы тут не было.       – Тогда и ты была для кого-то роковой женщиной?       – Не думаю, – задумчиво ответила Рина. – Даже если и была, то я об этом не знаю. Тем лучше для того мужчины, впрочем, – она обворожительно улыбнулась, заправляя кудрявую прядь за ухо. – Ведь я тоже...       Хлопок выстрела раздался оглушительно громко и внезапно для всей округи. С веток ближайшего куста роз ввысь вспорхнула стая воробьев, громкой трелью возмущаясь о потревоженном покое. Рина растеряно, испуганно обернулась, прижав руку к животу. Ей показалось, что стреляли откуда-то справа, но в таких сумерках невозможно было разглядеть силуэт. Рука показалась ей раздражающе мокрой и, отняв ее, она обтерла ладонь о юбку платья. Рафаэль обхватил ее за плечи и только в тот момент она поняла, что мир стал каким-то странно тягучим, как патока или мёд. А затем и вовсе начал валиться на бок. Или валиться начала она?              

***

             

<Я замерзаю на этом ветру

Роняя себя в бессилии

Но еще живу

Ведь сердце мое цветет

Садом твоего имени>

Элли на маковом поле "Сад твоего имени"

      

      "...Сегодня ожидается ясная, теплая погода, так что не забудьте использовать солнцезащитный крем! Удачного начала весны и хорошего дня, Линкон Сити!"       На всю квартиру заиграла какая-то превеселая попсовая мелодия, а Рина, ворочаясь из стороны в сторону, никак не могла понять, где находится. Непривычно, что окно было с другой стороны, тумбочка сантиметра на четыре дальше нужного и до кнопки выключения будильника она не дотягивалась с легкостью. Пока в ее голове не выстроилась ровная картинка настоящего, она так и лежала с прикрытыми глазами, вслушиваясь в шум города за окном, бессмыслицу в песне на радио и – боже, как же оно раздражало – унылый писк будильника.       А затем резко подскочила, словно ошпаренная в собственной кровати крутым кипятком. Рука потянулась к животу, но там ничего не было. И не должно было быть. Это было с другой ней, той, которая осталась в прошлом. К пятому перерождению Рина начинала привыкать отделять себя сегодняшнюю от вчерашней, от той, что была на прошлой неделе, в прошлом месяце, и уж тем более сотни лет назад. Или в других реальностях, черт его разберешь. Почти вся информация о таких перерождениях была лишь в мифах, в сказках, в легендах, но и они говорили о том, что воспоминаний об этом быть не могло. И то ли это шутка того самого злого рока, то ли не отработанные кармические долги, но мысли об этом приносили только боль и никакого желанного успокоения. Тем более, Рине было достоверно известно, что в этой реальности ее тоже поджидает Он. Про неё Рина не знала ничего.       Свою квартиру держать в порядке она так и не привыкла: обзавелась привычкой коллекционировать всякие мелочи, напоминавшие ей о прошлом, но своего места им как будто всегда не хватало. Золотые, серебряные, стеклянные, эпоксидные украшения валялись на косметическом столике в полной разрухе, и Рина вновь пообещала себе, что однажды обязательно наведет здесь порядок. Завтра. Да, завтра должен был быть отличный день для уборки. И на мгновение пожалела, что именно в этой реальности родилась в обычной семье без слуг и помощников.       Лицо тоже оставляло желать лучшего. То ли загрязнение атмосферы, плохая экология или жизнь в центре города-миллионника влияла, то ли еще какой недуг, но просыпаться с помятым внешним видом и уставшим взглядом было так же привычно, как наливать большую кружку крепкого кофе и задумчиво, с сигареткой в руке, полчаса разглядывать город. Мизинцем Рина задела мольберт и, шикнув, едва не расплескала всё содержимое. Смерив деревянную стойку долгим задумчивым взглядом, она позволила себе усмехнуться. Право, жизнь и правда череда случайностей и совпадений. Особенно когда она настолько долгая.       Вообще первые дни осознания себя как личности несколько большей, чем те двадцать три года с хвостиком, которые были записаны во всех ее личных данных, тянулись долго всегда. Она могла по несколько часов кряду стоять у окна, смотреть в стену, не шевелясь и словно перерабатывая в себе этот опыт. Выстраивая свою личность с новыми вводными данными по кирпичику, каждый раз с нового уровня. Как рассыпавшийся уровень в тетрисе и его нужно было собирать заново. От таких переосмыслений болела голова и сводило живот. Иногда ее даже рвало. Кожа на руках покрылась мурашками, перед глазами мелькнул туалет и рвота; сначала еда, потом то, что она пила, и наконец желчь. В этот раз было попроще, но живот все равно фантомно отдавал болью в поясницу, там, где ее подстрелили. Ранение оказалось смертельным, в себя она тогда так и не пришла. Рафаэль овдовел так толком и не побыв женатым мужчиной. В какой раз в его жизни это происходило?       Луч солнца отразился бликом на стеклянном покрытии соседнего дома и Рина поморщилась, отходя от окна. Перед глазами плясали пятна, она зажмурилась. Похоже, даже вселенная намекала ей, что стоит остановиться над картинными раздумьями о тяжкой доле и приниматься за работу. То, что она оказалась художницей в этом мире было печальным стечением обстоятельств. Когда она выбирала себе профессию, о Рафаэле еще не было известно ничего. Зато сейчас перед принятием приглашения на очередное мероприятие приходилось тщательно проверять список гостей. Настолько, что это уже становилось подозрительным. Сплетники светского сообщества вовсю строили загадочные теории о нелюбви и даже ненависти, но все было куда проще, чем казалось со стороны – Рина попросту приняла решение не пересекаться с Рафаэлем. Ни в какой из своих жизней больше никогда. Она вела тихий, скромный образ жизни порядочной горожанки, не желая привечать на своем пороге никакую драму из тех, что следовала по пятам за морским Богом.       На автомате приняв звонок, Рина была оглушена взволнованным голосом своего менеджера, Ассы.       – Я надеюсь услышать, что ты уже за работой, а не бездельничаешь, – предупреждающе заявила она. На это Рина могла только вздохнуть.       – Я уже в направлении работы, – она взглянула на мольберт, разглядывая дерево, покрытое темным лаком. – Что-то еще?       Долгие пустые разговоры по телефону она не любила почти так же, как однотипные шоу по телевизору и соленый попкорн, застревающий в зубах.       – Тебе тут пришло приглашение, – задумчиво отозвалась Асса. – Старомодно, в бумажном письме. Я не вскрывала, решила сначала сказать тебе.       Бумажное письмо и правда старомодный выбор, если не сказать совсем древний. В основном так делали либо ностальгирующие по прошлому, либо очень старые люди. Иногда и то, и другое вместе, но они обязательно должны были быть богаты.       Решив, что там не может быть ничего из того, что Асса знать не должна, Рина попросила прочитать приглашение и посмотреть, насколько она должна была быть занята в назначенную дату.       – О, это приглашение на оперу, – удивленно произнесла Асса. – Ты любишь оперы?       – Не ненавижу, но и не сказать, что в восторге, – отозвалась Рина, но в душе, как водилось, уже поселилось ощущение предстоящего хаоса. Неприятный, мазутный осадок словно поднялся откуда-то из совсем глубоких слоев ее сознания. – От кого приглашение-то?       – Тут только имя, обратного адреса нет. От Талии.       Рина замерла, едва не разжав телефон. Все внутренности, каждая клеточка ее существования словно внезапно рухнула вниз и осталась в таком положении, холодком пронесло по коже, заставив мелкий пушок вздыбиться. И прежде, чем Асса успела сказать дату, Рина отчеканила:       – Нет.       Следом за ступором пришла паника, как в стадиях принятия. Что там было сначала? Отрицание? Рина и правда отрицала. Рьяно, всем своим нутром отрицала то, что ее могли найти. Беспокойство поглотило ее и внезапно она больше не могла стоять на месте. Ноги сами начали нарезать круги по гостиной, вокруг дивана, к барной стойке, и обратно, огибая книжную полку. Они ее нашли. Теперь не будет никакого покоя, никакой размеренной рутины, ничего того, что она так долго, так тщательно стерегла ото всех, словно орлица-мать. Рина злилась, паниковала, этим лишь больше загоняя себя по спирали в омут.       – Я не успела договорить, Рина, – Асса в трубке продолжала что-то говорить, но все ее слова сталкивались с непреодолимой преградой в виде глухих ушей. – ...подумай над этим, там наверняка будут полезные люди! Новые знакомства среди людей искусства не будут тебе во вред!       Нет, нет, нет, нет. Рина впервые пожалела, что купила себе такую небольшую квартиру, а не огромный особняк посреди ничего. Ей не хватало места, воздуха, белые стены давили, не давали сделать глубокий вдох. Заболели разом все мышцы и воздух пропитался чувством отчаяния и обреченности.       – Я ее не знаю. Как они достали твои контакты? – Рина крепко стиснула челюсти, остановившись посреди комнаты так же внезапно, как начала ходить.       – Письмо пришло на твой адрес. Я вчера его забрала.       Еще хуже. Значит, Талия не просто пригласила какую-то художницу, но именно Рину. Поразительно. Великолепно. И что теперь? В голове теплилась надежда, что если она просто не придет, то от нее отстанут и позволят дожить эту жизнь в спокойствии. И каком-то виде душевного равновесия. Но, похоже, удача как и всегда была на чьей угодно стороне, кроме её. Инстинкты, рефлексы, заученные годами призывали ее спрятаться от боли, от проблем, от всего, что связано с ним. Он не хорош для нее, он несет с собой только разрушения.       – Я туда не пойду. Точка.       И положила трубку. Глупо, по-детски, слегка истерично, но Рина не знала, как еще поступить. Быть в чьих-то глазах зазнавшейся девчонкой было гораздо лучше, чем вновь столкнуться со всем этим штормом. Особенно, если в этом мире есть она. К морскому дьяволу их всех. Если ей надо будет малодушно зарыть голову в песок, то так тому и быть. Быть ребенком гораздо лучше, чем быть мертвой. В их этой безумной истории все лишние переменные рано или поздно оказываются жертвами несчастных обстоятельств. Злого рока. И Рина не даст втянуть себя в очередную авантюру.       

***

             План избежать встречи с треском провалился, как и все другие планы Рины, которые касались Рафаэля. Почти сразу после ее решения не отвечать на приглашение Талии, появились обстоятельства, во многом связанные с ее собственной карьерой. Убеждать себя, что она делает это только ради собственного блага пришлось недолго - времени до назначенной даты оставалось не так уж и много. И только ближе к вечеру шестого марта, Рина, уже садясь в машину, любезно вызванную ей Ассой, она наконец-то представила те слова, которые скажет ему, когда они пересекутся.       От волнения всё казалось каким-то неудобным: и платье сидело не так, и волосы, собранные в неплохую, не вычурную прическу раздражали, но особенно дискомфортным было ощущение приливов жара по всему телу. Рина ощущала себя плохо почти физически, даже несмотря на моральную пустоту и какую-то фаталистическую предрешенность. Ей пришлось говорить себе о том, что всё это, видимо, было предначертано кем-то еще выше, и этот кто-то очень любил хаос. Иначе описать всё происходящее в тот день Рина попросту не могла.       Сама опера прошла хорошо. Рина мало понимала в таком виде искусства, но даже ей удалось оценить высокое мастерство всех участников действия. И когда финальные ноты были спеты, она искренне хлопала, позволяя себе отвлечься от терзающих ее сомнений, грозящихся разорвать изнутри. Это было давящее чувство, словно ты забыл что-то и точно знал об этом, но никак не мог вспомнить, о чем именно. Рина успела проверить свою сумку, посмотреться в зеркало, и даже перечитать список необходимых вещей на такие вечера. Всё складывалось идеальным образом ровно до тех пор, пока со сцены не заговорила Талия. Она от души, с яркой светящейся улыбкой поздравляла своего дражайшего племянника с его днем рождения, а у Рины что-то похолодело внутри. Предыдущие вопросы решились словно сами собой, а пазл, до этого разрозненный, сошелся воедино без всяких усилий. Она здесь была явно не просто послушать оперу.       Улизнуть с вечера вместе с толпой гостей не вышло. Талия, словно предчувствуя такой исход событий, попросила охранников подловить Рину едва ли не на выходе из зала и теперь она стояла перед ней, словно школьница, не сдавшая важную домашнюю работу.       – И почему я догадывалась, что так будет... – пробурчала Рина, впрочем не отказывая себе в удовольствии разглядывать Талию. Ее она помнила хуже всего и сейчас имела удовольствие словно вновь познакомиться с ее внешним видом. Который, бесспорно, мог снести с ног практически любого человека.       – Я тоже догадывалась, что ты попробуешь сбежать, – с почти материнской улыбкой ответила она и у Рины сердце сжалось в комок. Тон голоса Талии не был ни строгим, ни злым, ни даже разочарованным. Она даже не осуждала Рину за все ее сомнительные выборы в жизни, но просто была рада видеть. И это, как бы Рина ни кривилась душой, было взаимно. – Найти тебя было легко почти в той же степени, в какой сложно заставить придти. Я надеюсь, что ты не злишься за эту хитрость.       – Злюсь, – не став юлить сказала Рина, скрещивая руки на груди. – Но если сегодня всё пройдет хорошо, то будем считать, что я не злилась. Он в курсе, что я здесь?       Талия покачала головой, расслабив плечи, как будто сбрасывала с себя кожу. Из образа известной оперной певицы она постепенно становилась тем, кого Рина когда-то хорошо знала. Кем-то, кого даже называла другом.       – Мы устроили для него что-то вроде сюрприз-вечеринки. Пригласили всех его друзей, и без тебя список был бы неполным.       "Мы", сказанное из уст Талии прозвучало для Рины звонче стали, рассекающей воздух. Неприятно, колко и до звона в ушах. Значит, предположения ее были верны и она тоже была здесь. Наверно, если и был человек, которого Рина ненавидела на протяжении всех своих жизней, то это была она. Зависть, отчаяние, непринятие, мешались в Рине уродливым коктейлем, попахивающим гнильцой. А может, за столько лет, она просто сама собой сгнила изнутри. В конце-концов, нельзя же было сохранить свежесть и открытость, когда ты не можешь ничего забыть. И не можешь ничего простить.       – Занятно, но он сам-то будет рад меня видеть? Не то, чтобы я была когда-то ему нужна, если она рядом. И вообще кто-либо нужен.       Непонимание исказило красивое лицо Талии, и в этот момент губы Рины исказились в почти насмешливой улыбке. Она расправила плечи, неопределенно махнув рукой. Золотой звон браслетов ненадолго прервал короткое затишье между ними.       – Не делай такое лицо, – попросила Рина. – Мы обе знаем, что я имею в виду. Если ради неё ему потребуется убивать, уничтожать, сметать всё с пути и оставлять за собой руины, то так и будет. И любой, вставший на его пути, окажется в руинах сам. Он уже делал так раньше.       

***

             Веранда, которую арендовали для празднования, была уютно пристроена в довольно безлюдном, но красивом уголке пляжа. Хотя Рина сомневалась, что в Вероне вообще были некрасивые пляжи. Золотой час вскоре должен был войти в свой прекрасный зенит и этим на самом деле хотелось наслаждаться. В конце-концов, прожив множество жизней, увидев самые разные красоты мира, восхищать не переставала только природа. Особенно, когда это ощущается словно возвращение домой.       Ловить Рафаэля в толпе гостей Рина не стремилась. Она наблюдала за ним издалека, с ленцой потягивая шампанское из хрустального фужера, примечая изменения. Часть Рины не решалась подойти к нему, и это вряд ли было от природной застенчивости. Всё ее естество сопротивлялось притяжению с усилием идущего против течения. Но она наконец-то ощутила в себе возможность признать, что ее тянуло к нему с той же силой, с которой она старалась оттолкнуть себя от него. И это противодействие в итоге не давало ей сдвинуться с места.       Наверно, она простояла бы так весь вечер, отсчитывая минуты до того момента, когда уйти не будет оскорблением, в одиночестве наслаждаясь красотами Вероны, но судьба и здесь не дала ей скрыться. Рафаэль, обходящий гостей с присущим ему в этом мире выражением легкой скуки и флером очарования, наконец заприметил ее. Их взгляды пересеклись как в кино, во второсортных мелодрамах, и Рина практически ощутила его удивление на кончиках пальцев. Решимости в тот момент у нее прибавилось в десятки раз и, кивнув чуть в сторону, не дожидаясь его ответа, точно зная, что он пойдет за ней, Рина вышла первая. И вскоре они оба оказались в отдалении от общего праздника.       – В этом есть какое-то ощущение дежа вю, не находишь? – заговорила она, не поворачиваясь к нему лицом. – Я снова в платье, смотрю на море, ты стоишь сзади и сейчас закат. Надеюсь, я все-таки уеду отсюда домой. У меня кошка не кормлена, цветы не политы и не закончена работа. И еще целая куча планов.       Когда Рафаэль тихо засмеялся, сердце Рины дрогнуло. Но ненавидеть себя за такую реакцию у нее уже не было сил. Она провела слишком много лет в ненависти к себе и ко всему миру, а сейчас хотела лишь покоя.       – И правда. Но я тоже надеюсь, что в этот раз всё закончится по-другому, – Рина едва ли не по движению воздуха могла распознать, как он развел руками. Его жестикуляция почти до зубовного скрежета такая южная. Она могла бы по памяти собрать его образ в голове и поставить перед собой, лишь бы не оборачиваться к тому, кто был реален за ее спиной. – Я скучал. И все же думал, что ты так и будешь избегать меня до конца жизни.       – Это и был план, в общем-то, – не став кривить душой ответила Рина. – Но у твоей тетушки как всегда есть корректировки в любой план. Или у судьбы в целом, я уже не разбираю где случайности, а где нет. Но у меня чертовски дурацкая тенденция умирать каждый раз, когда я встречаюсь с тобой. И в этот раз я впервые имела достаточно времени не только для того, чтобы подумать об этом, но и попытаться найти выход, – она усмехнулась и получилось с привкусом горечи на кончике языка. – Кислая ситуация, конечно. Ходить по кругу я уже устала. И завидовать, и ревновать, и опасаться, и – о боже – вспоминать. Как мне надоело вспоминать.       Прикрыв глаза и собираясь с мыслями, Рина развернулась к нему. Платье из легкого шифона взметнул ветер, поднимая его вместе с волосами, играясь с ними. На ее лице наконец-то было выражение решимости.       – Символично будет закончить всё там, где оно началось. А я символизм люблю.       Рина жадно впилась взглядом в Рафаэля. Она осматривала каждую черту его лица, то, как его волосы переливались, переходя от темных, лиловых оттенков к почти розовому. Как в его глазах было место и морю, и огню, отражавшим его характер, пожалуй, чуть больше, чем стоило бы. Но она помнила и сапфиры, и настолько глубокий синий, что его невозможно было отличить от черного. Она знала его как Хомуру, как Киука, встречала имя Ци Юй, отчетливо помнила его Богом, юношей и даже ребенком. Нужно ли было это всё для того, чтобы наступил этот момент? Но он все же казался решающим. Как шаг перед бездной, у которой не было ни дна ни эха, но сделать его было необходимо. Пустота теперь манила так же, как и пугала.       – Правда в том, что в этом мире у меня было много времени на подумать. Я размышляла, и размышляла, и размышляла. Я искала информацию, много читала, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к тому, как же разгадать эту задачку. Почему я помню то, что мне не положено, – Рина отвела взгляд за плечо Рафаэля, отмечая, что его не хватились. Значит, времени у них в запасе еще было. – Правда в том, что я пришла попрощаться. Такой себе подарок на день рождения и я надеюсь, что если ты расстроишься, то найдешь в себе силы однажды меня простить. Но я больше так не могу.       Усталость в ее голосе была не просто слышима, но ощутима во всем ее естестве. Ее плечи были опущены, взгляд тосклив и бесконечно далек. Рина могла сфокусироваться только на нем, и несмотря на разделявшее их расстояние, она впервые ощутила себя настолько близко к нему.       – Этот круг, эту бесконечную гонку нужно разорвать. И если первой, кто должен сойти, буду я, то так тому и быть. Ты не просил моего прощения, но я все равно прощаю тебя. За боль, за одиночество, за то, что привязал меня к себе и ушел в итоге. За то, что привязанная к тебе я делала страшные вещи и, наверно, отдувалась за это всю свою жизнь. Бесконечно долгую, бесконечно тяжелую и в конце-концов очень одинокую.       Она подошла к нему на шаг ближе, не давая в своем перерыве вставить слова, и взяла за руку. Просто взяла за руку, поднимая взгляд, полный слез. Но зато ей впервые за сотни лет показалось, что с ее души сошел камень. И наконец-то стало легче дышать.       – Я поздравляю тебя с днем рождения, Рафаэль, – она улыбнулась ему, едва сжав холодные пальцы в своей небольшой теплой ладошке. – Я любила тебя, я ревновала тебя, я хотела тебя и бесконечно мучилась от того, что ты не мой. Я до сих пор этого желаю, но теперь я надеюсь, что сделала всё правильно. Ты свободен от всех обещаний мне, от всех долгов и всего груза ответственности. Воспоминания о тебе были самой тяжкой ношей, которую я несла, самым большим испытанием. Но я любила их все до одного. И буду любить до конца этой жизни.       Позволив себе небольшую вольность в порыве эмоций, она приподнялась на цыпочках. И, воспользовавшись его замешательством, поцеловала в щеку.       – Я желаю тебе прощения от самого себя. И наконец-то снова стать тем свободным духом, которого я встретила здесь много лет назад. Ты больше других заслуживаешь наконец-то быть счастливым. Если судьба распорядится так, что нам суждено будет встретиться, то я надеюсь, что мы сможем начать всё сначала. Потому что, я точно знаю, что увидев тебя снова впервые, мое сердце будет замирать так же, как тогда. Я хочу ощутить это всё, словно в первый раз.