Escape

I can't let you go, 'cause the world's 'bout to break

Just follow me, I'll lead, night and day (Escape now)

In exchange for this pain, can you promise me

To show your love for me every day?

У них нет друзей. Все вокруг – враги, желающие не просто поймать их - подчинить себе. Сделать больно. Разделить их и разорвать, оставить их друг без друга. Они называют их братьями. Но они не братья – не тогда, когда Хёнджин вдавливает пальцы в широкую спину и, извиваясь под Чаном, открывает беззащитное горло. Не тогда, когда Чан вылизывает тонкую, чуть солоноватую от пота кожу, ощущая, как длинные ногти младшего оставляют на его лопатках кровавые борозды, пока он быстро и намеренно грубо трахает его. Они не братья и никогда ими не были: дикие, плохо контролируемые хищники, когда-то детеныши, волей судьбы брошенные в одну на двоих клетку. Они даже не уживались вместе сначала: делили территорию, как ее делят животные, дрались и кусались, отстаивая свои владения в небольшой комнатушке. Но боль, одна на двоих, объединяет, и она же объединила их, заставила искать в друг друге - сначала поддержку, потом защиту, а потом и союзника для спасения. А потом… - Омерзительно, - Хёнджин слышит это достаточно часто. – Зверьё. Никакого стыда, трахаются прямо под камерами. Чан улыбается, провожая охрану взглядом переливающихся алым глаз. Им нечего стыдиться: в тех условиях, в которых они выросли, им было не до стыда. Но они выжили – чудом, вопреки всем болезненным опытам, что на них ставили – и нашли спасение друг в друге; в своих чувствах, какими бы грязными они не казались окружающим. Почувствовав его раздражение, Хёнджин поднимает голову, которая до этого лежала на бедре старшего и лениво поводит лопатками, побуждая Чана продолжать его гладить. Чан приходит в себя и касается его спины пальцами; получив свое, Хёнджин успокоенно ложится обратно и напоследок касается губами его бедра, сонно целуя обнаженную кожу. Они почти не разговаривают между собой в такие моменты, просто делят тишину на двоих, наполняя время нежными прикосновениями. Поцелуями и поглаживаниями. Любой физический контакт говорит для них куда больше слов.

***

На свободе им кружит голову от восторга. Хёнджин вспоминает, как красная, почти бордовая кровь охранника залила лицо Чана, когда тот вцепился ему в глотку, клыками вспарывая кожу и дробя хрящи, и радостно смеётся. Заразно: Чан сначала улыбается, обнажая все еще темные от чужой крови зубы, а затем подхватывает смех. Хёнджин чувствует себя радостным щенком, впервые глотнувшим воздуха на свободе – впрочем, так и есть. Он не помнит время, когда был еще обычным, чьим-то сыном и братом, только свою тюрьму и свою боль. И Чана. Впервые по-настоящему ощутив безопасность, он бросается вперед и, играясь, пытается повалить старшего на спину - и снова хохочет, когда тот без усилий опрокидывает его на какой-то старый прохудившийся матрас, черт знает сколько валяющийся на этой стройке. Шальное счастье пузырится в горле и покалывает в животе, вспыхивает в груди и осыпается угольками под кожей, вынуждая ее гореть под прикосновениями. Оно растекается жидким пламенем внизу живота – и Хёнджин притягивает Чана к себе за отросшие за зиму волосы, чтобы жадно, горячо поцеловать и ощутить на языке металлический вкус их свободы. Чан не противится и не перехватывает инициативу, просто отвечает на кусачие поцелуи, позволяет практически насиловать свой рот языком - и чувствует, как длинные пальцы Хенджина дергают пуговицу на его джинсах, сразу же торопливо стягивая язычок молнии вниз. - Давай, - сипит Хёнджин, разорвав очередной поцелуй. Волшебное опьянение исчезает, сменившись похожим на одержимость желанием; Хёнджин облизывает мокрые от их смешанной слюны губы, он смотрит своими темными, как сама бездна, глазами, и выплевывает. – Хочу. Чан никогда не мог и едва ли когда-нибудь сможет сопротивляться этому «хочу» - своевольному или просящему, сказанному шепотом или на крике. Неважно, в каком вопросе, неважно, по какому поводу: в его системе мира любое «хочу», сказанное этим ртом, должно быть исполнено. Любой ценой. Он помогает Хёнджину раздеться; тот так торопится, что его штаны сбиваются на лодыжках в ком, и Хёнджин с досадой рычит, стряхивая их с ног - и тут же, освободившись, обхватывает своими чертовски длинными ногами Чана за талию, одним движением подаваясь ему навстречу. Красивый до умопомрачения – любуясь им, Чан проводит ладонями по коже младшего от щиколоток до бедер, собирая пальцами мурашки, и нежно оглаживает поджатый живот. Он хочет быть нежным, хочет быть медленным, но у них нет времени, а у Хёнджина нет терпения - он подтягивает ноги к животу и притягивает Чана к себе, и тогда Чан собирает во рту слюну и сплевывает на свои пальцы, сразу проталкивая их в сжатое кольцо мышц. Они занимались сексом совсем недавно, он чувствует это, и все же этого мало; на мгновение отпустив младшего, он подносит к его лицу свободную ладонь, и Хёнджин без лишних просьб сплевывает на нее, добавляя слюны - ею Чан смазывает свой член, прежде чем толкнуться в него. Внутри Хёнджина узко, так тесно; младший сжимается и шипит, пока его острые ногти вцепляются в спину Чана и его плечи. Чан замирает, давая привыкнуть, морщится едва заметно. Он ждёт. Они никогда не говорили об этом, но, как бы он не сходил с ума, в этот момент он всегда ждет. Одно слово, один жест – и он всё прекратит, но Хёнджин молчит. И, наконец, медленно, шумно выдыхает и расслабляется, после легко подталкивая Чана пятками в ягодицы. Это значит «продолжай». И Чан слушается. Он прижимается плотнее, почти ложится на Хёнджина, и двигает бедрами - неторопливо, ритмично, чутко вслушиваясь в каждый звук, срывающийся с чужих губ. Он знает тело младшего, кажется, лучше чем своё: каждую его реакцию, каждую эрогенную зону, каждую болевую точку. Знает, как сделать хорошо. Знает, как сделать еще лучше. Чан носом подталкивает подбородок Хёнджина вверх, безмолвно прося открыть шею, и осыпает кожу мягкими поцелуями, прежде чем сжать зубы на заполошно бьющейся синей вене. Хёнджин вскрикивает, он выгибается и жмурится до побелевших век – выглядит так, будто ему невыносимо больно, но его член вздрагивает, мутная струйка смазки вытекает ему на живот, а сам младший стонет. Чан стонет с ним. Он зализывает место укуса, прежде чем подняться и опереться на руку - второй он жадно втирает липкую белесую лужицу в чужую кожу под пупком, и он сам этого не замечает, но он скалится. Ему нравится, когда Хёнджин пахнет сексом; он хочет заполнить свои легкие этим запахом в этот момент. Нравится, когда Хёнджин пахнет им - так сильно, что это становится его собственным запахом. Чан снова любуется его искаженным мукой от удовольствия лицом, опершись обеими ладонями на матрас, и наконец-то ускоряет движения бедер: входит до упора, до шлепка кожи о кожу – Хёнджин лишь скулит и плаксиво стонет, беспомощно цепляясь за его плечи и шею. Он снова запрокидывает голову и показывает горло, умоляя снова пометить, но Чан не делает этого. Вместо этого он оборачивает ладонь вокруг члена младшего, сжимает его твердый ствол, оглаживает горячую головку и большим пальцем давит на щель уретры, отчего Хенджина передергивает - он извивается и мотает головой, отрицая что-то. Чан видит, как напрягаются его мышцы на животе и бедрах, и неосознанно, хищно показывает клыки. Это его удовольствие - удовольствие Хёнджина сейчас, это то, что он всегда хочет видеть - как младший теряет себя в волнах захлестывающего его наслаждения. Он знает, что он уже близок, видит это в его движениях, слышит по отрывистым стонам. И тогда Чан помогает ему перейти через край - снова потирает головку и гладит его, снова оставляет быстрый поцелуй под челюстью; он выпрямляется, чтобы скользнуть рукой вниз, и Хёнджину этого хватает - младший приподнимается на лопатках, жалобно вскрикнув, и замирает, кончая себе на живот и на грудь. Его мышцы сжимаются, буквально выдаивая из Чана оргазм следом – он вжимается в младшего, удерживая его за бедра, вздрагивает и загнанно дышит, пока его член пульсирует внутри чужого тела, наполняя его своей спермой.

***

- Животное. Хёнджин лежит на животе на том же самом матрасе, грязном и мокром и пропахшим их сексом, и лениво болтает ногами в воздухе. Перед ним – украденная еда из находящегося неподалеку ресторана быстрого питания - кто-то недосчитается своего бургера и картошки. Чан улыбается и проводит ладонью по спине Хёнджина, ласково и мягко. Успокаивает его, извиняясь за собственную несдержанность. - Прости. Хёнджин смотрит в ответ, склонив голову к плечу, а затем коротко трётся щекой о его предплечье, и в этот момент Чан понимает, что что-то необратимо изменилось сейчас. Он понимает это даже до того, как Хёнджин поднимает взгляд на него. Может быть, он понял это давно. Они никогда не признавались друг другу в любви, о которой оба до этого только читали, запоем в дешевых романах, которые им давали, чтобы они не сошли окончательно с ума, но: - Я люблю тебя, - просто говорит Хёнджин и отправляет порцию жаренной картошки в рот, а Чан за эти три слова готов положить к его ногам весь мир. И обязательно положит.