Посторонние

— Так это правда? Данте спрыгнул с дерева — пробковый дуб жалобно скрипнул. На Триш он не смотрел: не хотел портить себе сюрприз, да и осторожность не помешает. Если что-то пойдёт не так, то не хотелось бы лишиться агента, случайно назвав что-то из её легенды. — Мальчика зовут Адонай. Местные искренне верят, что он — сын Спарды. Я могу понять, почему. Слухи оказались не слухами. Скорее всего, мальчишке прополоскали мозги. Судя по заковыристому религиозному имени — обрабатывали с пелёнок. К сожалению, у Данте уже есть опыт убийства и более бессознательных родственников. Повторять его крайне не хотелось. — Меч у него? — спросил Данте. — Да. Но вряд ли он отдаст его по доброй воле, — Триш замолчала на секунду. — Что будешь делать? — Импровизировать. Данте до последнего надеялся, что сказка про «сына Спарды», который служит Ордену меча, всего лишь красивое оправдание сектантских порядков. Теперь эта сказка превратилась в полуправду. Сыном Спарды этот Адонай быть не может — или у Данте к отцу появится ещё больше вопросов. — Удачи. И постарайся побыстрее: этим ребятам нужен только повод, чтобы запустить Спасителя. — Чего они раньше этим не занялись? — Данте хмыкнул, но совсем невесело. — Ямато и потомок Спарды у них есть. — Хотят ударить наверняка, а ты к Спарде поближе. Да и тебя не жалко, — только Триш умела смеяться так жестко. — Да ну, — Данте убрал пистолеты обратно в кобуры. — Таким сектам не жалко никого, Триш. Люди вообще жестокие твари. Куда хуже демонов…

***

Адонай был похож на ягнёнка. Вернее, на агнца. Самого красивого из отары, которого древние кочевники-овцеводы вырывали у блеющей матери, обряжали в самое красивое тряпьё и резали на плоском камне, воздавая хвалы господу небесному. У мальчишки, обряженного в белоснежное с редкими вкраплениями алого, бледная истончённая кожа и седые до бесцветного волосы, длинные, как у изображений юных святых. Только серо-голубые глаза стальные и злющие. Как будто говорят: «только подойди — и я вырву тебе трахею». Сразу видно: отцовская порода. Правда, зубы у агнца оказались волчьи. Он потрепал Данте и в Опере, и в штабе Ордена, куда Данте понёсся, когда этот Адонай обмолвился, мол, викарий-то повыше смертных и «встанет и пойдёт» раньше всех остальных. Данте — может, старый стал, может, не вовремя в человечество поверил — так и не забрал у него Ямато силой. Попытался объяснить: ему лгут. Водят за нос, как ребёнка. Относятся к нему, как к жертвенному агнцу — на руках носят, но перережут глотку, и никакого тревожного блеяния сородичей нет, чтобы предупредить. У Адоная становился задумчивый, почти понимающий взгляд: точь-в-точь как у его папаши, когда он проиграл слабому близнецу и понял, что голая сила мало что решает. Жаль, что Данте не увидел одного: Адонаю на правду, на своё право выбора и на прочие прекрасные вещи — в которые и сам Данте не слишком верил, не ту жизнь живёт — абсолютно насрать. Агнец отдал Ямато воскресшему викарию и спокойно, с полным безразличием в стальных глазах лёг на алтарь. Конечно, Данте не дал его зарезать. Он уничтожил четверо Врат, убил Агнуса, забрал Ямато, прикончил наконец-то Санктуса и вытащил Адоная из Спасителя. Адонай не оценил. Он дал Данте пощёчину — не сильную, правда, скорее обиженную — и, под разочарованные взгляды фортунцев, куда-то ушёл. На мгновение Данте испугался, что Адоная разорвут на куски. Лишённые веры люди способные на страшные вещи. Но Адонай сжимал рукоять Ямато с таким остервенением, что они — да и сам Данте — опасались подходить.

***

— …знаешь, я… как это сказать… даже рад, что всё кончилось. Спустя сколько-то месяцев после цирка на Фортуне Адонай сидел — полулежал — на диване в агентстве Данте и опустошал его запасы алкоголя. Не лучшая стратегия. Но парень выводы делать умеет. Пара похмелий — и до него дойдёт, что так делать не стоит. К тому же, это не самое страшное, что можно сделать. Потеряв ориентиры, люди ведут себя и похуже. Отец Адоная, например, бросился в Ад. — В плане… я всегда знал, что меня наёбывают, — Адонай говорил не слишком разборчиво, но Данте — стрелянный воробей: после запоев Леди он научился и не такой набор звуков расшифровывать. — Ну в плане… Спарда же святой. Лучший из людей… а каким он был-то? Адонай развёл руками. Данте подумал, что пара неосторожных жестов — и придётся перекидываться в «трикстера», чтобы паренёк не разбил стакан, который любовно наглаживал последние пятнадцать минут. — Я всё спрашивал… какие цветы он любил… какие книги ему нравились… почему он бросил нас с мамой, если был таким праведным… — Адонай растёр лицо руками. — Но все молчали. Конечно, все молчали… это я сейчас понимаю, почему… Спарда тут не при чём… но тогда… тогда меня это задевало. Глупо, да? Данте мысленно досчитал до десяти. Обычно человеку в таком состоянии ответы не упали: они говорят и говорят, говорят и говорят, пока слова не иссякнут и в голове не станет оглушающе-пусто. Данте изучил это на Леди. Данте проверил это на себе. Но паренёк молчал и смотрел на Данте глазами раненой лани. — Почему глупо? — Данте усмехался, но чувствовал, как на сердце кошки скребут. — Все хотят, чтобы их любили и защищали. — Мне твердили… что я должен заще… защи… блять, — Адонай всё-таки не выдержал, поставил стакан на пол и полностью лёг. — Ну, ты понял. — Это секта, — просто сказал Данте. — Тебе напиздели с три короба, чтобы ты делал то, что нужно другим. Вот и вся история. Адонай молчал так долго, что Данте показалось, что парень всё-таки уснул. — А мой отец… ну… настоящий отец… каким он был? «Мудаком», — хотел бы сказать Данте. Так он про себя и считал. Это чуть-чуть облегчало груз вины. Но парень только что потерял одного идола. Стоит ли лишать его второго? — …очень запутавшимся, — подобрал слова Данте: сложно было одновременно и не давать оценок больной теме, и остаться достаточно искренним. — Ему пришлось довольно тяжело в жизни. Как и тебе. — От него тоже ждали… всякое дерьмо? — Нет, на других ему было насрать. Он сам от себя ждал всякое дерьмо. Адонай понимающе вздохнул.