Снаружи

— Моё имя — Хван Ин Хо. Ки-Хун первые несколько секунд своим ушам не верит. Он списывает услышанное на свою фантазию и психологические травмы: ведь реально, мозг и глаза, повидавшие слишком многое, могли придумать и вот такое. В общаге игроков нет, и Ки-Хун единственный, кто тут остался. Его приковали наручниками к одной из кроватей, чтобы снова не натворил очередной херни. И даже за эту микрочеловечность он был благодарен. Потому что не мог ещё раз позволить увидеть своим друзьям на игре своё разочарование. Не мог позволить себе слышать крики и видеть очередные смерти. Ведущему поебать на его чувства. Ки-Хуну, впрочем, тоже. — Как Вы сказали? — спустя пару минут молчания спрашивает Ки-Хун. Поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза Ён-Иля Ин Хо. — Как Ваше имя? Ведущий, кажется, самую малость ошарашен — это можно заметить по бровям, которые совсем немного приподнялись вверх от удивления. Такой внимательности Ки-Хуна не позавидуешь; когда все пять органов чувств находятся на повышенном уровне, и подозреваешь всех и каждого в предательстве, заметишь и не такое. — Хван Ин Хо, — ещё раз повторяет мужчина. Ки-Хун сбит с толку внутри себя. Снаружи это ничего не выдаёт, разве что судорожный выдох. Он опускает взгляд. Знает, что точно таким же, заинтересованным, смотрят на него. Не по себе ему не становится. — У Вас есть брат? Ки-Хун был готов поклясться, что боковым зрением заметил, как Ин Хо самую малость вздрогнул и опешил от вопроса. И даже это было маленькой победой Ки-Хуна: вызвать подобные эмоции у человека, который все эти годы был один и хладнокровно убивал сотни и тысячи игроков, было чем-то удивительным и поощряющим. Терять Ки-Хуну нечего, а потому у него мурашками по коже просыпается былой азарт. — Был. «Был, значит, — думает Ки-Хун. — Я его живым видел четыре дня назад. Он что, уже сдох?» Он даже не старался подбирать более мягкие слова у себя в голове. В конце концов, Чжун Хо даже не сказал ему правду. Он лишь спросил, знает ли Ки-Хун, кто такой Хван Ин Хо, и ответил отрицанием на вопрос, кто под маской главаря игр. Поэтому Ки-Хун имел полное право злиться. Но сильнее ярости было… разочарование. В том, что никто, абсолютно никто, не рассказал ему правду. Ин Хо о своём настоящем имени. Чжун Хо о том, что его старший брат и является ведущим. Чжун Хо мог показать фотографию. Чёрт, всего одной фотографии старшего брата хватило бы, чтобы Ки-Хун сопоставил все детали паззла и смог предотвратить случайные жертвы в виде игроков. И собственного ментального здоровья. Если, конечно, от него что-то там осталось. Если бы Чжун Хо сказал, что ведущий — его брат, Ки-Хун узнал бы его по лицу. Не стал бы доверять какую-либо информацию о себе, да и вообще доверять. Не стал бы рассказывать о своём плане восстания ему. Только Ки-Хун забыл одну важную деталь: никому и никогда он не будет важен настолько, как люди важны для него. Какой же он наивный дурак. Неужели он не заслуживает даже правды? Ки-Хун вдруг смеётся. Смесь боли, вины, разочарования и азарта дают о себе знать, и теперь они вырываются из него истерическим смехом. Он не замечает, что Ин Хо смотрит на него с чем-то, почти похожим на волнение. Смех становится тише, но не прекращается. — Вы, Хваны, все такие? — задаёт неожиданный вопрос Ки-Хун. — Какие? — Пиздаболы. После этого Ки-Хун вновь смеётся. Его переполняет боль и унижение, вина и страх. И разочарование. Не столько в обоих братьях, не сказавшие ему ни одну правду, сколько в себе самом. Он не может не задуматься о всей своей жизни, которая состояла только из лжи. Ему врал отец, который пообещал, что не бросит его. Врала мама, делая вид, что никакой болезни у неё нет. Врала жена, которая сказала, что будет с ним всегда. Врала собственная дочь, не предупредившая, что они переезжают в Америку. Врал Сан-Ву, с которым они на мизинцах в детстве поклялись, что их дружба никогда не прервётся. Никто и никогда не пускал Ки-Хуна так близко, достаточно для того, чтобы быть с ним честным. Он всего лишь хотел, чтобы ему не врали. Но он всегда находился снаружи для людей, которые находились у него глубоко внутри. Ки-Хун успокаивается на мгновение, когда на его плече оказывается чужая рука. — По-другому было нельзя, игрок четыреста пятьдесят шесть. Некоторая правда должна оставаться ложью, чтобы не позволить кому-то сойти с ума. На замену смеху приходят слёзы. Ки-Хун не сопротивляется, когда его лба касается чужой. — Мне действительно жаль, Ки-Хун.

***

Когда Ки-Хун возвращается с острова — живым, целым и невредимым — Чжун Хо еле держится, чтобы его не приобнять. Это видно по тому, как немного подрагивают его руки. Ки-Хун стоит неподвижно. Но стоило Чжун Хо поднять свою руку, чтобы прикоснуться к его плечу, Ки-Хун отшатывается назад. Это вызывает вопросы у мелкого. — Что не так? Ки-Хун усмехается. Но краткую улыбку на его лице переполняет яд. Он знает, что его внезапно появившееся желание напоминает жест обиженного ребёнка, но ему хочется плюнуть Чжун Хо в лицо. — Почему ты мне не сказал? Ни «привет», ни «как ты», ни «давай выпьем чай и я всё тебе расскажу». Один вопрос, волновавший Ки-Хуна с того самого момента, как Ин Хо назвал своё настоящее имя, слетел с его губ так стремительно, что Чжун Хо растерялся. Первое правило копа: «всегда носи с собой ствол». В заднем кармане его джинс всегда есть пистолет. Однако Чжун Хо чувствует себя обезоруженным. И, конечно, он понимает, о чём именно спрашивает Ки-Хун. Он не знает, как на его слова отреагируют, однако он произносит: — По-другому было нельзя. Ки-Хун вновь усмехается. Вглядывается в лицо Чжун Хо так, словно видит его впервые. Невольно сравнивает пацана с его старшим братом. Черты лица у них и правда одинаковые. И мировоззрение, похоже, тоже. Ки-Хун делает шаг к нему. Чжун Хо резко опускает руку на рукоять пистолета. Ки-Хун не делает и двух шагов, когда это замечает. Разочарование давит на него с двойной силой. Сильнее, чем до этого. Чжун Хо только сейчас понимает, что сделал. Что натворил. Доверия теперь нет ни у кого из них. А было ли оно вообще? Два-три дня ничего не значат, тем более для выстраивания доверительных взаимоотношений. Но Ки-Хун привык жить также, как жил на том острове: два-три дня на играх — это два-три месяца за их пределами. Люди в том месте сближаются быстро и доверяют так, как не доверяли никому и никогда, потому что знали, что каждый из них, скорее всего, умрёт. А потому и рассказывать что-либо о себе было не так уж и трудно. Возвращение Ки-Хуна в игры — исключение, а не правило. И во второй раз он был уже осмотрительнее, доверял не всем подряд. И улыбался он редко, и улыбки его были пластиковые, по которым стекала одинокая слеза; птср никто не отменял, и ему казалось, что он находится в самом страшном своём сне. Но это было реальностью, и он сам решил рискнуть жизнью во второй раз ради людей. Ради людей, в которых он продолжал верить. Которых продолжал любить и надеяться на их человечность. Не каждый из них в итоге оправдал его надежды, но всё же… Всё же Ки-Хун доверил Чжун Хо самый тёмный уголок своей души. Показал свою боль. Показал кровавые деньги, к которым практически не притронулся. И в ответ если ожидал не того же, то хоть половину. Или четверть. В итоге не получил ровным счётом ничего. Молчание затягивается, и Чжун Хо буквально слышит, о чём думает Ки-Хун. Его мысли проносились со скоростью тысячи километров в секунду, и были громче стуков его сердца. Он несмело (несмело? он чего-то действительно боялся?) начал: — Ки-Хун… Он мой брат. И самый близкий друг. — Им был и я. Слова ударяют под дых, и Чжун Хо понимает, что реакция у него такая же, как и тогда, на скале острова, когда увидел, что Ин Хо ведущий этих игр. Ситуации совсем разные, но ранили, тем не менее, одинаково. Он не знает, что сказать. Ки-Хун не знает, что ещё добавить. Он разворачивается, чтобы уйти. Чжун Хо вдруг хватает его за руку, понимая, что теряет что-то важное. Возможно, самое важное. — Ки-Хун, постой!… Ответом послужила пощёчина. Заонкая и болезненная. Чжун Хо пережил множество ранений и переломов во время службы в полиции. Пережил пулю в плечо от родного брата. Но даже они меркнут на фоне того, что только что сделал Ки-Хун. Чжун Хо шокированно прикладывает ладонь к своей щеке. Ки-Хун смотрит на него с отвращением и разочарованием. Точно также, как и на себя в зеркале. Он вновь отворачивается. Но что-то останавливает, когда мелкий спрашивает: — Скажи хотя бы… Он жив? Ки-Хун молчит. И по его молчанию тоже многое становится понятно. Он уходит, оставляя дверь открытой. И раны на сердце и душе становятся ещё болезненнее.