Безликая

      

<They say I may be making a mistake

I would've followed all the way, no matter how far

I know when you go down all your darkest road

I would've followed all the way to the graveyard>

      

— "Graveyard" Halsey

      Воздух был разряженным. Ветерок гулял между высоких колонн, крошащихся со временем. Но стены, казалось, были еще достаточно крепкими, чтобы держать на себе мозаичный свод, собранный из мельчайших кусочков того, что люди раньше называли смальтой. Она красиво переливалась в закатных лучах янтарного солнца, отбрасывая блики, делая собор, несмотря на его грузность, почти невесомым. Хелен показалось, что она могла слышать далекие молитвы, тянущиеся нараспев женскими голосами. И все они пели на неизвестном ей языке, но о чем-то знакомом, оно откликалось в сердце.       Посреди основного зала, под венцом капелл, там, где должен был быть алтарь — апсида — располагался старый рояль. На нем, на самом деле, уже нельзя было играть, дерево давно пропиталось сыростью, ножки покрылись дивными ростками плюща, начавшими цвести, а внутреннее устройство наверняка пришло в негодность. Но воображение Хелен это не останавливало. Кажется, в детстве она провела слишком много времени, читая об устройствах древних соборов, храмов, всего, что относилось к религии предков. Ощущение чего-то неземного в таких местах преследовало ее с самого первого раза, когда отец только привел ее сюда.       Храм подходил для спаррингов и отработки движений по узкой линии. Средняя часть храма, наос, словно был для этого создан. Бывало отец заставлял еще маленькую Хелен сделать целую серию выпадов, друг за другом, от нартекса до самой апсиды. Под конец руки двенадцатилетней девочки тряслись и держать даже ученический, деревянный меч получалось плохо. Она задевала прогнившие скамейки и они с треском разваливались на части. Тогда отец заставлял ее начинать сначала. И постоянно повторял, что ее долг — служение Королю. Она — не просто часть его личной охраны, даже не просто рыцарь, она — Глефа. Любой может умереть, не справиться, сдаться, и тогда только она и ее сила будут отделять смерть от монарха. И точно так же, как дед защищал прошлого Короля, отец защищает нынешнего, Хелен — будущего. Она — разящий меч, неотвратимая кара, инструмент. В ее жизни всё всегда было определено. Возможно, именно поэтому ей так нравилась воздушность храма. Легкость, которая ей была недоступна.       Те лавки, которые не были уничтожены в процессе обучения, сгнили тоже, поэтому Хелен сидела прямо на полу, привалившись к холодному камню. Рядом лежали ножны, а в них длинный изящный клинок. Такое делают только под заказ и только для ее семьи, каждый индивидуален. Он нёс в себе частичку души Хелен и был такой же ее частью, как ухо или нога. Без него она уже давно никуда не выходила. Тщательно подоткнув шерстяную юбку под колени, зная, что без этого просто замерзнет, она вновь подняла глаза к мозаике на своде. Сюжеты здесь разобрать было уже невозможно, где-то смальта потрескалась, отвалилась, потеряла блеск, а где-то покрылась тугими плетьми плюща. Но выглядело всё равно восхитительно. Хелен понимала, почему такие храмы привлекали людей и заставляли их молиться, верить во что-то большее и высшее. Те, кто были первыми прихожанами, наверняка даже не знали, что такое вообще можно было построить без божественного вмешательства.       — И ты снова здесь.       Хелен не дрогнула, только ладонь по привычке потянулась за рукоятью меча. Гораздо быстрее, чем она успела понять, кто пришел. Даже несмотря на то, что об этом месте знали немногие, а еще меньше могли сюда добраться.       — Ваше высочество, — она поднялась, изображая неловкий поклон на затекших от долгого сидения ногах. Постояв секунду, словно они вправду разглядывали друг друга, оба засмеялись.       Принца Хелен знала с раннего детства. По сути, они росли вместе, образовывая ту самую связь, которая в будущем должна была подтолкнуть Глефу, в случае необходимости, отдать жизнь за Короля. Они посещали одни и те же занятия, читали одинаковые книжки. Ксавье был солнцем, а Хелен - его надежной и неотступной тенью, его луной.       — Леди Фелёр, — Ксавье учтиво кивнул ей головой, едва оба отсмеялись. — Раз уж сегодня ты настаиваешь на титулах.       После утреннего обязательного приема было сложно вернуться к привычному. Официально, между Хелен и Ксавье необходимо было соблюдать субординацию, даже если все вокруг знали, что за закрытыми дверьми они друг другу разве что не брат и сестра. Как минимум, очень близкие люди. Что уж там, если даже сопли в детстве им подтирала одна и та же нянька. Впрочем, обязанность посещать все королевские мероприятия тоже тяготила их одинаково, просто справлялись они по-разному.       — Не настаиваю. Просто хотела тебя позлить, — Хелен отмахнулась, садясь обратно на пол. — Или рассмешить. И я добилась своего.       Ксавье долго не раздумывал и тоже сел, совсем рядом с ней. Теперь их плечи соприкасались, а на его лицо падал луч солнца, пробившийся сквозь стеклянный витраж. Кажется, это была какая-то святая, увековеченная в окне, но Хелен не помнила ее имени.       Ксавье тоже выглядел, как святой, сливаясь с храмом настолько бесшовно, словно всегда принадлежал этому месту, словно был соткан из чистого, священного света, пыли, осевшей на камнях, сияющей, как мириады звезд Млечного пути. Неосязаемый, какой-то даже неземной. Его душа никогда не была полностью здесь, в том моменте, котором находилось его физическое тело. Хелен знала, что он жаждет свободы, как всякий дух, которому претят ограничения. И злодейка-судьба закинула его именно туда, где ограничений было больше всего.       — Как здоровье Астера?       — Потихоньку. — Хелен запрокинула голову, вновь рассматривая свод. — Врачей беспокоят его галлюцинации. То, что его разум болен вообще не новость, но последний приступ был, — недолгое молчание воцарилось между ними, пока она выбирала слова. — Пугающим. Хотя я бы так же орала, если бы видела то, что чудится ему.       — Ты хорошо держишься. И вообще делаешь всё возможное для него.       — Ага, распорядись так написать на моем надгробии: "Она делала всё, что было в её силах". — Хелен невесело усмехнулась.       И едва увернулась от летящего подзатыльника.       — Тебе срочно нужно новое хобби, — Ксавье выдохнул как-то особенно тяжело. — Помимо сидения в заброшенном храме.       — У меня есть другое хобби. — возразила Хелен.       — Ходить с тучами над головой, как героиня готического романа, это не хобби.

***

      Хелен со скучающим видом наблюдала за спаррингом между принцем и его новой подругой, подперев лицо ладонью. Процессом руководил учитель по фехтованию из академии, лицо которого ей не нравилось. Воздух рассекал свист учебных клинков, да и день в целом был какой-то приятный. Солнце припекало, и после обеда очень хотелось задремать.       У отца Хелен и начальника Рыцарей была какая-то старая вражда. Деталей она не знала, но это отражалось на учебе — он постоянно норовил ее завалить, оставить на дополнительные тренировки, да и вообще как-то наказать. Хелен увиливала, но ее терпение постепенно подходило к концу. При дворе об этой вражде особо не говорили, но все догадывались, что именно не поделили ее отец и глава Рыцарей. Титул Глефы был почетным и передавался по наследству, а нравилось это не всем. Особенно тем, кто хотел себе место поближе к Королю. Хелен тоже не была дурой, она понимала, насколько почетным и теплым было то, что досталось ей только по праву рождения. И насколько много людей, которые хотели бы быть на ее месте.       — Ничья! — Хелен обернулась на голос девушки, с которой Ксавье проводил много времени. Но как ее звали она в упор не могла запомнить.       — Фелёр! В чем была ошибка Химены? — встав, как было положено по уставу академии, Хелен чуть прокашлялась.       — Положение ног. Химена во время выпада подворачивает ногу внутрь к себе, позиция шаткая, сбить с ног такого противника несложно.       Про себя Хелен подумала, что Ксавье идиот. Не было бы ничьи, если бы он воспользовался ошибкой Химены. И только совсем слепой не мог не заметить, что принц попросту поддавался, хотя и не мог позволить себе проиграть. Их спарринги всегда заканчивались ничьей, поэтому были скучными.       — А еще, — задумчиво проговорила Хелен. — У Химены волосы распущены. Умелый противник может этим воспользоваться, особенно тот, кто обладает ветреным иволом.       Юсуф кивнул, но то, что он говорил дальше Хелен уже пропустила мимо ушей. Ее куда больше заботила неудобная форма академии. Гольфы неприятно впивались в бедра и раздражали своей абсолютной непрактичностью. Иногда ей казалось, что всё в этой академии было сделано только для того, чтобы покрасоваться. Она была согласна с отцом — игрушечная академия выпускала игрушечных Рыцарей. Побывав здесь, пусть и совсем недолго, Хелен понимала, что никто из будущих выпускников не способен по-настоящему защищать Короля.       Сюда отправляли всех детей, кто был хоть как-нибудь способен держать оружие или желал этому научиться. Большая часть аристократов, как и Хелен, обучались на дому, а в академию переводились ближе к концу обучения, скорее как формальность, неприятная, но обязательная. Отец Хелен до последнего сопротивлялся, не желая вовсе отправлять сюда дочь. И на каждых каникулах лично забирал ее домой, где продолжалось ее домашнее обучение. Поэтому, отдыха у нее тоже не было. Глефа не может отдыхать, не может терять бдительность. И теперь Хелен понимала, почему.       Химена же одаренной не была, но зато была старательной. И очень шумной. Это отвлекало Хелен и поэтому девушку она не любила, предпочитая не слушать дурацкий щебет ее тошнотворно милого голосочка. Это выводило из себя. Поэтому, когда урок закончился, Хелен была одной из первых, кто подорвался с насиженного места в теньке широкой кроны дерева, поспешив обратно в здание академии. Только Боги знали, как она хотела, чтобы ее просто оставили в покое.       Свернув в знакомые коридоры, притеняющие белый камень стен академии, того, что должно было быть "альма матер" для большинства, Хелен вышла к центральному залу. На высоком постаменте располагалась статуя безликого и безымянного ученика. В одной руке у него была книга — символ знания, а во второй — меч, символ силы. Это должно было вдохновлять.       — Мне кажется, что только аристократы понимают, почему это так смешно.       Хелен обернулась на голос Ксавье, немного не ожидая увидеть его прямо за собой. Но он был здесь, а значит не ушел с Хименой.       — Если это понимают только аристократы, тогда это десять процентов от всех студентов. И тогда статуя справляется со своей задачей даже вполне эффективно, — заметила она. — Но кажется, будто все всё прекрасно знают. Я имею в виду, это был большой скандал, с очень видной леди.       — И очень богатой, поэтому замяли. Я видел прошение к отцу по этому поводу.       Скульптор этой, во всех смыслах вдохновляющей статуи, был куда больше известен своими похождениями по высоким аристократкам, но в мастерстве отказать ему тоже было нельзя. Наверно поэтому безликий ученик до сих пор украшал главный холл академии, подпирая своей макушкой искрящийся стеклом потолок. В обеденных лучах солнца всё это выглядело особенно воодушевляюще. Или особенно смешно.       — Да, я помню. Она замуж вышла в том году, — Хелен кивнула, расправляя плечи. — И до сих пор гуляет, кстати, только теперь от реального мужа.       Ксавье усмехнулся. Хелен подозревала, что все эти сплетни были ему гораздо интереснее скучной бумажной работы, постоянных прошений о чем-нибудь и выслушиваний отчетов об очередных катастрофах.       — Ты идешь на стратегию?       — Нет. У меня встреча в читательском клубе, — ответила Хелен. — Будем обсуждать Цицерона.       Строго говоря, Хелен посещала большую часть занятий, которые взял Ксавье. Но высидеть на стратегии, даже с ее выдержкой, не получалось. Мерный голос профессора, рассказывающего то, что можно было прочитать взяв книгу из библиотики, усыплял ее через первые пять минут. Смысла насиловать себя и преподавателя не было, вместо этого она посещала читательский клуб. Там была приятная компания аристократов, спокойная атмосфера и вкусный чай. Этих людей Хелен могла бы назвать друзьями, или кем-то, кто был как минимум близок ей по духу.       Поэтому, когда время истекло, Хелен даже как-то сожалела, что собирались они только раз в неделю. Но зато уже у дверей ее ждал Ксавье, с которым они ходили обедать. Хотя радоваться было особо нечему — за его плечом она уже заприметила макушку Химены.       — Тогда до следующей недели? — Нико похлопал Хелен по плечу. — Я направлю тебе письмо, но рассчитывай на поздний вечер, после всех занятий.       Хелен кивнула, но ее взгляд был сосредоточен на Химене. Наверно, это был один из тех случаев, когда всё могло бы быть по-другому, если бы не. И их общим "не" был Ксавье. Даже если девочка сама не понимала, в чем проблема.       — О, эй, Хелен! — Химена широко улыбнулась и Хелен пришлось подавить в себе желание закатить глаза. — Ксавье сказал, что вы обсуждали Цицерона. Ну, так что, выяснили, быть или не быть?       — Это из Гамлета. — угрюмо поправила её Хелен.       — Да? — Химена повернулась к Ксавье, беря его за руку. И это, почему-то, подняло в Хелен волну негодования, которую она попыталась тут же скрыть. — Вот поэтому мне не нравится философия. Разминаться на ринге куда приятнее.       Волна раздражения едва не затопила всё естество Хелен.

***

      Хелен вынырнула из сна, задыхаясь, словно была под водой. Легкие жгло, в груди почти невыносимо больно, как будто на нее давили со всей возможной силой. В висках пульсировало и она с трудом наощупь включила небольшой ночник. Тени в комнате развеялись, отступив к самым углам и затаившись там. Но стены родного дома всё равно давили безумно, заставляя ее ощущать себя, словно запертую в клетке.       Холодная капелька пота покатилась по ее лбу, вниз, по брови, и Хелен стерла ее дрожащей рукой. Белье вымокло, мерзко облипая со всех сторон, словно дополнительное ограничение. Оно раздражало настолько, что хотелось раздеться полностью. На часах не было еще и четырех утра, но дом всё равно не ощущался спящим. Скорее коматозным. Всё замерло после того, как умер Астер.       Иррациональное ощущение страха подсасывало между ребер. Вдалеке слышались молитвенные напевы — так бдила мать, уже вторые сутки, плача по сыну. Отца Хелен тоже не видела, но это, кажется, было к лучшему. Ведь смерть Астера была не единственной проблемой, занимавшей мысли Хелен.       Ксавье пропал. Смерть Хелен не пугала, но реальное наказание за то, что она не смогла справиться со своей задачей — вполне. А ожидание этого момента уже казалось ей своеобразной пыткой. И всё это происходило аккуратно в те дни, когда надо было хоронить Астера. Брата, того, кто должен был быть с ней всегда. Ее сознание всё еще сопротивлялось мысли о том, что его больше нет. И поэтому, вместо того, чтобы попытаться заснуть, Хелен тихо встала, следуя из своей спальни в соседний коридор. Там, за дверью с серебристыми узорами, была его комната.       Тело Астера уже перенесли из спальни в семейный склеп, но здесь до сих пор сохранился его запах. Его вещи лежали нетронутыми и Хелен огляделась, впитывая это. Всё застыло в моменте, как будто он вернется, как будто это просто очередной раз, когда он лежал в больнице. На ее пальцах осталась пыль со стола, где лежали бумаги с его записями, на комоде свечи, которые он любил. Которым уже никогда не суждено было догореть. Комнату вскоре законсервируют до тех пор, пока в доме не сменится хозяин.       Хелен сдернула ткань с зеркала, поднимая в воздух ворох пыли. И теперь совсем ничего не напоминало ей о том, что ее брата больше нет. Тогда она в два шага преодолела расстояние до его кровати. Всё было разобрано, плед сбит в ноги, одеяло скручено. На деревянном изголовье два следа — от веревок, которыми его связывали в моменты, когда приступы были настолько невыносимыми, что он мог навредить себе. Хелен села, расправив особенно заметные складки одним движением ладони. Она почти наяву видела, как тени приобретают форму, становятся маленькой мальчишеской фигурой. Он сидел спиной к ней, еще совсем юный, играясь с моделью космолета, воображая, что однажды станет пилотом. Великим пилотом и исследователем. А рядом с ним была фигура девочки. В те редкие дни, когда у нее было немного занятий, Хелен всегда приходила играть с ним.       Морок рассеялся, когда она повела ладонью. Тени вернулись в привычное для них состояние, словно выровнившаяся гладь воды. Хелен опустилась на подушки, сложив ладони на груди. Со вздохом прикрыла глаза. Запах брата, чего-то родного, обнял её. В мире стало темно и ей казалось, что она тонула. Казалось, что это было ее спасением.       Хелен закуталась в тонкое одеяло, поворачиваясь на бок, обхватывая себя руками, поджимая ноги к груди. И тихо уснула, словно покачиваясь на волнах. В этот раз, ей не снилось ничего.

***

      — Солнце закатилось.       Хелен стояла справа от своего отца, сложив руки в замок и прижимаясь к холодным пальцам губами, пока священник нараспев читал молитву об упокоении. Сквозь небольшое окошко под потолком усыпальницы пробивался тусклый серый свет, делавший кожу Астера совсем белой. В воздухе пахло бергамотом и полынью. Хелен вдыхала через раз.       — У тебя нет больше имени, и ничего больше нет.       Её губы двигались вслед за священником, эхом разнося его слова по каменным стенам. Он отходил к предкам, которые должны были позаботиться о нем. Хелен надеялась, что если за гранью что-то было, то там Астеру будет лучше, чем здесь.       — Солнце закатилось.       Из склепа выходили в строго определенной очереди. Сначала все приглашенные гости, не имеющие кровных связей с умершим, затем дальние родственники, пока в зале не осталась Хелен, ее мать, отец, и плакальщицы, затянувшие долгую песнь десятками тонких женских голосов. Она звенела эхом, впитывалась в само существо стен. Эти женщины останутся здесь, отпевая брата еще три дня, сопровождая его душу.       Пальцы Хелен дрожали, когда она неровным шагом приблизилась к гробу. Лицо ее брата, обрамленное белыми лилиями, лишенное теней, уже не живое, но словно бы не до конца мертвое. Он не спал, но и не был мертв — Хелен отказывалась в это верить, как бы ни заставляла себя принять обратное. Действия ей пришлось проговаривать про себя: коснуться лба, холодного, как стекло, затем кончика носа, чуть заостренного, смотрящего вниз, и, наконец, губ.       — Солнце закатилось, — прошептала она. — Я буду хранить то, чем ты был, и горевать по тому, чем ты никогда не станешь, Астер. Пусть предки будут милостивы и заботливы к тебе.       Когда каменные ступени под ее ногами стали грязью, Хелен позволила себе глубокий выдох, прислонившись к стене. Теперь Астер будет лежать в семейном склепе до тех пор, пока не умрет кто-то еще. Тогда его гроб уберут в каменную нишу, запечатывая там всё, чем он когда-то был. И ничего не останется. Её солнце и правда закатилось в тот день.       — Мне жаль, — Хелен резко открыла глаза, услышав голос Химены. — Это, должно быть, тяжело.       — Да. Так и есть.       На Химене была парадная форма академии в траурных цветах. Хелен уже даже не помнила, почему ее вообще позвали на похороны, лица людей для нее сливались в одну большую мешанину, которую хотелось стереть ребром ладони. Она терпела ее только из вежливости и уважения к памяти своего брата.       — Ты слышала что-нибудь о Ксавье с тех пор, как он пропал? Может быть, он говорил о том, что хочет куда-то отправиться, или еще что-нибудь…       — Хватит. — голос Хелен стал тверже, брови сошлись на переносице. — Всё, что я знала, я сказала на допросе.       — Просто я думала… — Химена сделала неловкое движение назад, словно взаправду испугалась, что Хелен сейчас накинется на неё с кулаками. — Ты же дружила с ним, это наша общая проблема.       — Послушай меня сюда, — процедив сквозь зубы, Хелен сделала шаг вперед, чтобы сократить расстояние между ними, возвышаться над ней. — У нас нет и не может быть ничего "общего". Видят Боги, я терпела. Я долго терпела, потому что, он считал тебя близким человеком. Но у нас с тобой нет ничего общего. Для тебя он друг, и ты можешь сколько угодно играть в детектива и молиться о том, что он вернется или ты найдешь его. А для меня он — работа, задание, с которым я не справилась. Наша с ним дружба закончилась в тот момент, когда он сбежал. Когда он решил, что может бросить меня здесь, отчитываться за его побег и принимать весь удар за его безответственность на себя. Так понятнее? Избавь меня от своего жалкого сожаления, от своей поддержки и своего присутствия в моей жизни. Если Его Высочество был тебе другом, то это не значит, что я тебе подружка.

***

      Хелен стояла посреди обсидианового зала, на коленях, заведя обе руки за спину и низко склонив голову. Положение было неудобным, у нее уже болели ноги и затекала спина, думать о чем-то, кроме этого, было тяжело, но как и всегда, в тот момент в ней находились мысли о Ксавье. И за это ей стоило себя возненавидеть.       — Ты провалила задание. — голос отца был грозным, по-настоящему давящим, как неотвратимое наказание, которого она ждала с самой смерти Астера. В какой-то момент Хелен понадеялась, что ничего не случится, и тогда, словно дожидавшись этого момента, отец привел ее сюда.       Комната не была ничем примечательна, кроме обсидиановой отделки. Камень глушил всплески ивола, позволяя всему, что случается здесь, оставаться тут. Отец мог бы и убить ее здесь, если бы хотел, скрыть всё под несчастным случаем. Никто бы не узнал правды.       Раньше здесь запирали Астера, когда его приступы усиливались и грозились катастрофой. Теперь его место заняла Хелен.       Замах она услышала ровно за секунду до того, как тяжелая кожа с диким свистом резанула ее по спине. Но подготовиться к такому всё равно было нельзя. Хелен зажмурилась, удерживая себя на коленях силой то ли воли, то ли инстинктивного желания выжить.       — Ты показала худший результат, который был возможен.       Голос отца отдавался прямо в голове Хелен, заползал ей под кожу острыми иглами, звенел в ушах и казалось даже, в самих костях. Она еще не дрожала, но уже хотела заплакать.       — Ты бесполезная.       Еще один замах. Хелен зажмурилась прямо перед ударом, неосознанно стараясь уйти вперед, прогибаясь под хлыстом. Хотелось взвыть, но вместо этого она крепче сжала руки, стянутые за спиной, в кулаки. Ногти скребли по коже ладони. Во рту было солоно от кляпа, нужного больше для того, чтобы она не раздробила себе зубы. Или не откусила язык.       — Никчемная.       Статуя безликого Бога, которому молилась вся ее семья, была безмолвным свидетелем происходящего и единтвенным источником света в обсидиановой комнате. И на секунду Хелен показалось, что лицо у него есть — и это лицо Ксавье. Она хотела, чтобы он пришел, чтобы он приказал отцу остановиться. По спине потекло что-то теплое, стало прохладно.       — Это позор нашей семьи.       Хелен взвыла от нового удара, едва не заваливаясь на бок. Всё тело дрожало, и разобрать, где именно больно, она не могла. Тело должно было отказаться чувствовать в какой-то момент и этого забвения она ждала. Она жаждала его. Она молилась об этом. Хелен хотела быть кем угодно в тот момент, отдать всё, что у неё есть, чтобы только исчезнуть. Раствориться. Чтобы ее никогда не существовало.       — Ты — позор нашей семьи.       Голос отца набатом отражался отовсюду, словно он говорил прямо внутри неё, словно его слова были ее мыслями. Когда хлыст снова опустился ей на спину, ноги не выдержали, подкосились, ослабнув, и она завалилась на бок. На гладком, почти стеклянном полу отражались широкие ботинки с серебристой набойкой. Они клацали с каждым шагом ее отца.       Хелен держала глаза открытыми до тех пор, пока он не вышел, оставив ее в долгожданном одиночестве. Тени прильнули к ее рукам, облизывая прохладой, утягивая ее за собой в пустоту, где не будет ничего. Сознание наконец-то отделилось от тела, освобождая ее, очищая от всего, что болело, от всего, что должно привязывать ее к сознанию, к осознанию себя. Она стала единой с ничем.       И в этом "ничто" она видела лицо Ксавье, гладившего ее по волосам. Только это принесло ей долгожданный покой.

***

      Ксавье вернулся так, словно он никогда не исчезал. Разве что, прошла не пара недель, нет, прошло несколько лет. Хелен вытянулась, ее взгляд приобрел усталость почти нечеловеческую, она сменила одежду академии на форму Глефы. Глефы, у которой не было ни цели, ни пути, по которому ей следовало идти. Существование казалось почти безнадежным и оттого дни тянулись долгими, бесцветными буднями, в которые она поднималась по привычке, умывалась, потому что, так надо было. И несла свою службу рядом с пустым троном, стоя чуть поодаль от отца. В тот момент, наверно, она понимала его куда лучше, чем всю свою жизнь до этого — ведь у него тоже не было цели.       Они оба остались служить тому, что разваливалось на их же собственных глазах.       Поэтому, когда он вернулся, Хелен почувствовала, как с плеч что-то свалилось. Оно давило на нее всё это время, а она даже не понимала этого, пока не ощутила. В тот момент хотелось даже поблагодарить Химену — она привела его домой.       В первые дни после его прибытия, Хелен наблюдала. В основном потому, что Ксавье проводил большую часть своего времени с Хименой, и выглядел счастливым от такого расклада. Они явно обсуждали что-то, не находя нужным посвящать в их дела остальных, и Хелен показалось, что в тот момент в ней что-то начало трескаться. Нет, она не была против, но обида, словно кислота, разъедала ей внутренности. В отличие от Химены, с ней он едва ли обменялся десятью фразами за целую неделю. И в этом было что-то неправильное, отвратительно нелогичное. То, что Хелен попросту не могла принять.       Ксавье был здесь, она снова могла видеть его каждый день, но в то же время, он был так же бесконечно далек, как если бы его не было. И нельзя было сказать, как давно эта пропасть появилась между ними. Одно Хелен могла сказать точно — Ксавье не делал ни единой попытки изменить положение вещей. Всё в ее жизни с его прибытием стремительно выходило из привычных рамок, оставляя горчащее на кончике языка ощущение ненужности. Хелен оставалась на задворках у человека, который всю ее жизнь был ее миром.       Накопленная фрустрация вылилась в приятный, солнечный день, когда Ксавье разбирал документы, оставленные после смерти его отца, а Хелен привычно стояла в тенях, отчаянно походя на статую человека. Химена была занята какими-то поручениями и, кажется, это был первый раз с его прибытия, когда они действительно были наедине. Такой шанс упустить она просто не могла.       — Ксавье, — Хелен тихо позвала его.       И когда ее сердце начало замирать, едва ее взгляд встречался с его?       — Что-то ведь происходит, да? — спросила она, борясь с дрожью в кончиках пальцев. Тени дернулись по краям комнаты, словно живые. Ее собственная тень тоже чуть сжалась. — Я ведь не слепая.       С каких пор между ними была эта стена? Когда они перестали понимать друг друга?       — Я не хочу давить на тебя своими проблемами. — ответил он.       — Или не хочешь меня в них посвящать? — Хелен сощурилась, усилием воли заставляя себя не тянуться к нему. — Твое молчание давит на меня больше, чем если бы я знала, что будет дальше. Что-то случится? Почему ты молчишь?       — Ты много пережила и я не хочу волновать тебя еще больше.       — Но ты всё равно волнуешь! Можно просто сказать мне, что происходит? Можно больше не держать меня в неведении, словно ты пытаешься спасти меня от чего-то? Поговори со мной, Ксавье, я прошу тебя, — Хелен не узнала в своем голосе молящий тон. — Я умоляю тебя не как Глефа. Я прошу тебя, как друга. Если от нашей дружбы вообще еще что-то осталось. Если я еще хоть что-нибудь значу для тебя.       Между ними воцарилось молчание. Не из тех, что действовало как бальзам, не такое, когда становилось легче. Нет, молчание между ними звенело, накаляло воздух настолько, что ей было тяжело набрать в грудь воздух. Ксавье нахмурился, словно до него только сейчас дошли ее слова, словно он посмотрел на нее и на самом деле увидел. Словно он действительно услышал ее.       — Я улечу.       — Что?       — Я снова улечу. Не знаю на сколько, но это важно. — Хелен замерла, словно ее окатили холодной водой. Воздух вокруг нее сгустился еще больше.       — Я полечу с тобой. — бессознательно выпалила она, прижав руку к груди. — Это мой долг.       "Я не хочу больше быть одна, — подумала Хелен. — Я больше не могу быть одна." Под кожей что-то зашевелилось, внутренняя сторона ладони начала зудеть и она попыталась почесать ее об форму. Ошибок из прошлого она больше не делала — не отращивала ногти и не собиралась оставаться позади.       — Нет. Ты останешься здесь и продолжишь нести свою службу, как Глефа.       — Но Глефа служит Королю! — возразила Хелен, хмурясь.       — Или Королеве. Ты останешься здесь и будешь служить Королеве.       Хелен задержала дыхание, раздумывая, давно ли Ксавье повредился разумом. Из тела разом вышибло то, что можно было считать духом и, ошарашенная, она одарила его долгим взглядом исподлобья.       — Какой Королеве? У тебя нет сестер.       — Химена станет Королевой вместо меня. И ты будешь ее защищать. Это приказ.

***

      На площади ливень шел стеной. Один из таких дождей, когда дальше вытянутой руки было видно только силуэты, ничего больше. Музыканты под навесами играли гимн, казавшийся Хелен траурной песней, обволакивающей ее парадную форму. Плотно застегнутый ворот пиджака поддушивал ее, вдавливаясь в горло со всей возможной силой. Но голос не дрогнул.       Когда Хелен принесла присягу Королеве, Ксавье на Филосе уже не было. Когда Хелен поклялась Химене в верности, ее пальцы были скрещены за спиной.

***

      В саду было красивое вишневое дерево. Его широкие ветки простирались настолько далеко, что ствол уже не мог сам поддерживать их вес, и тогда садовники смастерили для них опору. Той весной на каждой из веток цветы распустились целыми гроздьями. Запах весны развевался на целые метры от дерева и многие приходили в сад только ради этого дерева. Пока в одну ночь дождь не уничтожил цветения, побив их до такой степени, что поутру уже нельзя было сделать с этим хоть что-то. Осыпав корни вишни грязным розовым цветом, дерево стало похоже на уродливое создание из теней, тянущее крючковатые пальцы к небу.       Хелен находила себя подолгу сидящей под вишней и смотрящей вверх. Иногда она гадала, когда он вернется, иногда в ее голове просто не было ничего, но ее сердце все равно тянулось туда. Несмотря на произнесенные клятвы, на то, как собственный долг связал ее по рукам. Ее верность всегда принадлежала ему, где бы он ни был, и чем бы не занимался.       Ожидание было похоже на летаргический сон, годы тянулись друг за другом, сезоны сменялись. Один, другой. За весной шло лето, а за ним дождливая осень. Солнце не грело, потому что, ее солнце уже давно ушло. И только его тоскливые отблески, воспоминания, которым предавалось ее воображение, оставались. В ее мире она была ребенком. В ее мире он навсегда оставался с ней.       — Я так и думала, что найду тебя здесь.       Химена передвигалась с трудом. За редким исключением без поддержки и только на короткие расстояния. Хелен вздрогнула, образы детей, играющих друг с другом рассеялись по ветру, поднимая с собой ворох грязных розовых лепестков. Она подала руку Королеве не потому, что хотела ее поддержать, а потому что, это был его приказ.       — Вам нельзя ходить без присмотра, Ваше Величество. Давайте найдем скамейку.       Обе девушки неспешно двинулись по саду и каждая, она была уверена, думала о своем, но каким-то образом об одном и том же. Хелен знала, что природа их тоски исходила из одного корня, как родственные друг другу деревья.       — Ты скучаешь? — спросила Химена, но ответа не дождалась. — Я тоже. Иногда мне даже кажется, что это всё мне приснилось. Что на самом деле его никогда не было и я всё придумала. Но он был. Он обещал нам, что вернется.       Хелен заставила себя не замереть. Заставила себя проглотить то, что он обещал ей вернуться, но не сказал ничего такого для неё. Вообще-то, у нее было много времени на размышления. И в конце-концов, Хелен всегда приходила к одному выводу — он не любит ее даже вполовину так же, как Химену. И никогда не любил.       Резало ли это по тому, что еще было живо в Хелен? Да. Стала ли она ждать его меньше? Нет. И это то, что она находила в себе самым отвращающим. То, что выламывало ее изнутри, перебирало по самым маленьким косточкам, стирало в пыль, превращало в ничто. В то самое ничто, из которого она вышла.       — Да, он обязательно вернется. — тихо сказала Хелен, в глубине души понимая, что врет Королеве.       Ксавье никогда не вернется — он не успеет вернуться к ней. А Хелен больше не была намерена его ждать, сторожа, как дракон, его ценность. Она найдет его сама, даже если на это уйдет вся её жизнь.

***

      

<Ye fleeting charms of earth

Farewell, your springs of joy are dry

My soul now seeks another home

A brighter world on high>

— "Long Time Traveler" The Wailin' Jennys

      Кто же в конце-концов были Рыцари давно умершего государства? Или еще не умершего? Еще даже не родившегося, но гнилого в самой своей сердцевине? Была ли она последней или самой первой? Кем на самом деле она была?       Перед кем она несла свою клятву? Была ли эта клятва нужна кому-то?       Хелен сидела на берегу моря в месте, которое называли Землей. То, что было до Филоса. То, что ощущалось в груди чем-то живым и бьющимся, но уже зараженное. Словно первые чихи — ты уже подозреваешь, что болен, но не знаешь, что это — чума. И она выест всю эту землю до самого ядра, Хелен знала об этом.       Однажды утром она обнаружила, что ее память стирает черты Ксавье. Тогда, взяв в руки диктофон, Хелен начала говорить. То, что было на сердце. То, что она не сможет сказать ему вживую, но понадеется, что однажды, эти записи найдут его сами. И тогда, может быть, через миллионы лет, будучи кем-то другим, они вновь будут вместе.       — Сегодня я ездила в музей. — старенький диктофон щелкал и хрипел, но исправно записывал голос Хелен. — Там была фреска, которую я нашла очень интересной. Гид рассказывал, что это лишь часть какой-то древней истории, гораздо древнее чем всё, что люди знают об истории самих себя. Он рассказывал про осколки легенды об искателях, о детях Луны и Боги знают о чем еще. — Хелен усмехнулась, подгибая к себе колени. Вдалеке переливался свет маяка, зовущего мореплавателей домой. — Но мне все равно понравилось. Наверно, если когда-нибудь я тебя найду, то обязательно расскажу эту легенду.       Я много вспоминаю о детстве. Сменив с десяток личностей, кажется, мне так и не удалось найти себя. Размышляя над этим, мне показалось, что меня никогда не было. Иногда мне кажется, что не было и тебя. Но я вижу нас в детях, играющих с камнями в море, вижу в прибегающих к моему дому диких оленях, вижу в звездах, мигающих мне в предрассветных сумерках. Я ловлю твой силуэт в толпе на новогодние праздники, загадываю тебя на каждый свой день рождения. Боже, если кто-то меня слышит, пожалуйста, придите ко мне. Здесь холодно и одиноко. Я искала тебя бесконечно долгую жизнь, и, кажется, в процессе забыла найти себя.       И когда недавно я в очередной раз побежала за твоим силуэтом, то внезапно коечто поняла.       Я не помню твое лицо.