Гори, не гасни

Крохотный огонёк нежно обволакивал серную головку спички, то вспыхивая, то снова угасая в подступавшей мгле ночного Петербурга. Два зелёных глаза пристально вглядывались в пламя из-под грязно-желтого капюшона, любуясь танцующими языками огня. В этот момент всё вокруг замерло, навязчивые шумы города остались далеко внизу, и лишь сонные чайки изредка нарушали вечернее спокойствие. Плоская крыша, нагретая за день солнцем, приятно согревала, отдавая неожиданному гостю остатки сбережённого тепла. Всё казалось таким бессмысленным, сложным и непонятным, словно не было ничего хорошего за тридцать лет его жизни. Последние годы слились в памяти единым мрачным пятном, которое чернильной кляксой расползлось по чистому листу только начавшейся взрослой жизни, и перекрыло весь чистый свет прошедшего. Последней каплей стало увольнение с работы, которая занимала всё его существование и придавала ему хотя бы жалкие остатки смысла, ради чего стоило жить. С раннего детства Антон мечтал помогать людям, отучился в медицинском и стал психологом, едва ли не лучшим в северной столице. Но кому понравится молодой специалист, который построил успешную карьеру всего за пару лет без связей и денег? Старики подсуетились и нашептали главврачу, что-де молодой-то наш на пациентов бросается - куда такому дорога, если не на пожизненное заточение в ПНД. Мрачное здание на окраине города навевало мысли больше о тюрьме, нежели о месте, где могут помочь людям: глухие решётки на грязных окнах, грубый персонал и серые, похожие на собственные тени, пациенты в полосатых пижамах, бродившие из одного угла коридора в другой. Высаживая парня, водитель сочувственно посмотрел на молодую кровь, явно несправедливо убранную в эту глушь, и тихо вздохнул, тщетно стараясь не удариться в старческую сентиментальность. Антон выскочил из машины, взвалив потёртый рюкзак на плечо, и дрожащими ледяными руками взялся за металлическую ручку входной двери. Приемный покой встретил его противным запахом смерти и боли, навечно впитавшимся в эти зелёные стены. Скрипучий пол оповестил уснувшую в регистратурном окошечке медсестру о появлении нового пациента, и та, встряхнувшись и поправив укладку, натянула на лицо вежливую улыбку, которая спасала от гнева психов в свой адрес. - Добрый день! Чем могу помочь? - Здравствуйте, я Антон Шастун, вам должны были звонить. - А-а-а, да-да, Роман Анатольевич предупреждал, что передаст нового пациента на лечение. Проходите прямо по коридору в бокс номер 3 и подождите Евгения Александровича, который проведёт первичный осмотр. С той секунды, когда прозрачные двери захлопнулись за его спиной, Антон перестал существовать для всего внешнего мира, и дни пребывания в лечебнице потянулись страшным сном, от которого не помогала холодная вода и щекотка. Маленькая палата вмещала нескольких человек, таких же серых и пугающих, как и всё вокруг. Бледные тени медсестёр скользили мимо дверей, внося подносы с едой и столовые приборы, которые запрещалось оставлять без присмотра. Тупые ножи и мягкие ложки, пластиковые тарелки и жидкая пища завершали полную картину ощущения тюремного заключения. Антона давно перестали удивлять железные цепи в процедурных кабинетах, а вводимые препараты погрузили мозг в состояние глубокого анабиоза, при котором человеку глубоко все равно на то, что происходит с его безвольным телом. В свободное от лечения время Антон смотрел в крохотное окошко над кроватью, его запрещено было открывать, но слабый поток воздуха всё же врывался в комнату через щели в прогнившей раме. Ежемесячный обход вышестоящего начальства стал приятным разнообразием рутины психиатрической больницы. Обычно в эти дни их особенно тщательно мыли, затирали пятна крови на стенах, меняли белье и разрешали надеть ту одежду, которая нравилась самому больному. Тогда к ним будто бы приходила весна, женщины надевали любимые платья, а мужчины наряжались в рубашки. А Антон неизменно доставал из шкафа единственное напоминание о том, что его жизнь не всегда была такой, как сейчас - чёрное худи с разноцветными буквами на груди, складывавшимися в слова его любимой песни: «Гори, не гасни».                                                              *** По особенно подхалимски бегающим глазкам лечащего врача Шастуну стало понятно, что наверху произошла кадровая перестановка, и новое начальство уже не будет так благосклонно принимать конверты со значительной суммой в папке лечебного дела, поэтому придется постараться, чтобы удовлетворить придирчивую комиссию. Вслед за всё ниже сгибающимся Геннадием Семёновичем вошёл молодой человек лет тридцати с небольшим. Карие глаза за голубыми стёклами очков смотрели приятно и располагающе, так, что хотелось прямо сейчас открыть душу этому случайному доктору. Присев на край кровати Антона, мужчина мягко поинтересовался о причине его нахождения тут: - А у вас какой диагноз, молодой человек? - его обращение прозвучало более чем насмешливо, потому как Шастун был едва ли не старше его, а стены лечебницы и вовсе сделали его 30-летним стариком. - Шизофрения, обнаруженная в результате обострения на фоне стрессового фактора - привычно и заученно отрапортовал он нарисованный диагноз. За этот год он столько раз повторил эти слова, что уже, кажется, сам поверил в реальность своей болезни. Внимательный взгляд нового врача сверлил его, глядя куда-то внутрь Антона, словно проверяя - врёт ли ему этот мрачный парень в черной толстовке? - Сами-то верите в подобный диагноз? По вам же видно, что человек абсолютно здоров, и то ли мои подчинённые накосячили, то ли вас специально упекли на этот остров. Мне необходимо посмотреть ваше дело, и, если я окажусь прав, то сегодня же вы поедете домой. В глазах Шастуна мелькнуло полное непонимание всего вокруг него происходящего. Его затуманенный мозг отказывался понимать, что именно сейчас, спустя, кажется, год, хотя точно он и сам не знал, его отпустят, признав здоровым. Сердце застучало так, будто ещё немного - и оно выпорхнет из груди или остановится. В горле пересохло, стало болезненно жарко в груди и... темнота.   Очнувшись в каком-то помещении, где было свежо и тихо, Антон медленно поднял голову и увидел того самого врача-освободителя, мирно работавшего за ноутбуком. В кабинете было совсем не по-больничному уютно, даже несколько вьющихся фикусов расположилось у входной двери. Приятные зелёные шторы пропускали в комнату редкие лучики света, и впервые за много дней больной смог вздохнуть полной грудью без жара и боли. Услышав возню на кушетке, врач повернулся, облегченно вздохнул и подошёл к пациенту. Тот виновато уставился на врача и невнятно пробормотал: - Вы меня извините, пожалуйста, за такие выкрутасы, не знаю как вас по имени... - Василий. Василий Александрович Бейнарович. - Да, простите, с тех пор как меня отправили сюда, я начал страдать паническими атаками. Замкнутые помещения и практически полное отсутствие кислорода приводят к редким, но тяжелым оглушениям сознания. И вы так вот резко появились, что сердце немножко не справилось - Антон смущенно заулыбался при виде насмешливого взгляда врача. - Я всё понимаю, и да, вы можете быть свободны. Про «питерское дело» слышали? По нему посадили сразу несколько десятков врачей, в том числе и ваших возрастных коллег по прошлому месту работы. Их целью было сократить перспективные кадры в поликлиниках, поэтому на вас состряпали донос и отправили сюда. Теперь на них завели уголовное дело, и вас, естественно, нет никакого смысла здесь держать. Но во избежание подобных случаев я бы советовал вам уехать. Поезжайте в другой город и постарайтесь сделать все возможное, чтобы начать новую жизнь там, где вас не достанут ваши враги. - Спасибо. Неуверенно посмотрев в лицо доктора, Антон, пошатываясь, двинулся к двери и, едва не теряя сознание вновь, выскочил в коридор. Спешно собрал вещи, и сам не заметил, как оказался в родном Питере, на любимой крыше недалеко от Исаакия. Сейчас он стоял и, затаив дыхание, смотрел, как одна за одной сгорают спички из коробка. Его гипнотизировало то, как огонь превращает кусок дерева в горку пепла и оставляет красновато-бурые ожоги на руках. Сейчас или никогда. Пора закончить то, что мучает, тянет на дно и душит петлей - эту треклятую жизнь, которая, злобно усмехаясь, дарит ему только разрушение, страдания и жгучую боль, которую не осталось сил выплакать. Край крыши манил своей легкостью решения всех проблем сразу. Один шаг - и вечность, бездонная и облегчающая. Но яркая надпись на любимом худи невыносимо жгла грудь и напоминала о том, что принять решение - значит  погаснуть, а к этому ли он стремился всю жизнь? Безудержный поток мыслей хлынул из головы, как из открытого крана - всё путалось, смешивалось и не давало покоя. Снова стало тяжело дышать, и паническая атака пришла там, где ее, казалось, можно было избежать. Сердце забилось в безумном ритме, в груди стало тяжело и душно, как в закрытой клетке, виски налились свинцом, и крохотная искра сознания уже выходила из закатывающихся глаз. Дышать стало тяжело, как будто толща воды давила на маленькие легкие, не давая сделать ни единого вдоха. Чья-то телефонная трель заставила Антона из последних сил пошевелить рукой, и только спустя пару секунд он осознал, что звонит именно его мобильник и ответить придётся тоже ему. Усилием воли оторвав руку от нагретого шифера, он достал телефон и, не глядя, приложил к уху. Задорный голос лучшего друга Димы Позова заставил резко дернуться и, насколько это возможно, сделать вид, что в жизни Антона всё также хорошо, как и у москвича на том конце провода. Прохрипев «Димо-о-о-о-он» в ответ на его радостное приветствие, Шастун принялся слушать веселые трели неумолкающего друга. После обмена любезностями голос Димы резко посерьёзнел, и он проговорил: - Шаст, я по делу. В нашей пожарной части уволился психолог, и мне не хватает шестого, чтобы забрать полноценную бригаду на тушение лесных пожаров в Карелии. Вроде как ты говорил, что уволился, так может ко мне, а? Слушая одним ухом всё, что болтал Позов, Антон лежал, раскинув руки, и смотрел наверх, в бездонное чёрное небо с тонкими сеточками блестящих звёзд. Вглядываясь в их незамысловатые узоры, он не заметил, как друг замолчал, судя по всему, ожидая его ответа. - Да, Дим, я согласен - наугад тыкнул он, пытаясь вспомнить, о чем же просил его Поз, а уточнять было ну совсем невежливо. - В таком случае жду тебя завтра у Ленинградского вокзала. - Что? Какого вокзала? - в ответ на возмущения Антона в трубке послышались одинокие гудки и, зная характер Позова, Шастуну-таки придется быть завтра в указанном месте, иначе друг вынет его из-под земли и еще раз под нее упрячет.