Цветение

Ксенофилиус Лавгуд привык оставаться в стороне. Бывало ли иначе в шумной столовой, на задних партах и гостиных чужих факультетов, он не знал. Почему мародеры не устают от общества друг друга, а по вечерам в комнате его сокурсники общаются, для него оставалось загадкой. Компанию ему составлял шум ледяной воды и треск огня в камине после отбоя. Дождь, барабанящий по окнам субботними вечерами и редкие вопросы на занятиях от учителей. Собственный голос казался ему чужим, неправильным — слова всегда были неподходящими, мысли — слишком громкими, а части тела неестественно изгибались и вытягивались, приобретая неизведанные формы. Глаза бегали по своей комнате, которая оказывалась то больше, то меньше каждый день, а дыхание сбивалось, стоило ему столкнуться с учеником на лестницах. Его всегда учили быть честным — но молчали о том, что в первую очередь с самим собой. Тексты Ксенофилиуса расплывались под его холодным взглядом, застывали, чтобы снова начать отбивать польку неровным почерком, когда он отворачивался. Ему было тяжело разбирать свои слова — буквы ускользали, прятались, насмехались над ним, а предложения оказывались несвязными, незаконченными, лживыми. Из его носа шла кровь, а в глазах лопались капилляры, но он старался не замечать этого — держа всех на расстоянии, самостоятельно прячась вглубь воздвигнутого им же одинокого замка, затыкая уши и по-детски ударяя ноги об пол в протестующем жесте. На него косились исподлобья, тыкали пальцами за его спиной, но не зная, чего от него ожидать, всегда обходили стороной. Лавгуд замыкался в себе сильнее с каждым курсом — в его душе больше не теплилась надежда встретить кого-то, кому бы удалось его понять — кого-то, кто помог бы разобрать ему свой собственный почерк, и не отшатнулся от него, когда ему страшно. Он не знал, чего ожидать от себя — другие люди казались ему предсказуемыми, бесконечно очевидными и в некоторой степени одинаковыми, но ближе к пятому курсу их привычные силуэты и ассоциации в его голове начали расплываться, принимать более небрежные, продолговатые, косые формы, их действия оставались хаотичными, бешеными, но уже не были такими же легко узнаваемыми, мешались с действиями других людей, оказывались незнакомыми. Он больше не записывал свои мысли на бумагу, превращая их в неумелую поэзию, чтобы потом кривиться, глядя на смятые листы и размазанные чернила, пытаясь отмыть руки по полчаса в ванной от невидимых сгустков крови, которые оставались на его пальцах, как только он прикасался к своим грязным идеям — внутри бурлила желчь от осознания того, что его слова принадлежат ему. Ксенофилиус кусал кожу вокруг пальцев, пытаясь вернуть себе ясность мысли — в голове крутились беспорядочные образы прошедших дней, отравляя его мозг ядом. Его трясло, ноги подкашивались, но он уже слишком привык к такому состоянию, чтобы замечать это. Сзади стучали каблуки — очередная галлюцинация, спровоцированная страхом публичных мест и людей. Звук становился громче, цокот бил быстрее, и Лавгуд неосознанно ускорился. Чужая рука легла на его плечо, и он вздрогнул, спеша отшатнуться назад. Его зрачки расширились, когда взгляд бегло изучал девушку, неловко улыбающуюся перед ним. У нее были длинные белые волосы — такого же цвета, как и у него — некоторые пряди которых были заплетены в длинные и тонкие косички. Незнакомка была бледной и высокой, ее глаза отдавали синевой — мантия светилась гербом Когтеврана, который очень хорошо комбинировал с ее глазами. Они были с одного факультета, но Ксенофилиус даже не удивился тому, что никогда не видел ее прежде. — Извини! Я тебя напугала? — ее голос был высоким — он разливался трелью, обволакивая и успокаивая. Лавгуд рвано кивнул, и на ее лице расцвела маска смущения, — Мне жаль. Меня зовут Пандора, Пандора Розье. А тебя? — Ксенофилиус. Я Ксенофилиус Лавгуд. — его голос больше не ощущался тяжелым и беспричинно холодным, слова вылетали самостоятельно — наивное «Рад знакомству» и повседневное «Куда идешь?». Пандора не казалась фальшивой, ненастоящей, грубой или отчужденной — она заинтересованно разговаривала с ним, действительно слушая, а не только ожидая своей очереди заговорить. От нее пахло цветами и едва уловимой сладостью. Она абсолютно очаровательно поправляла волосы за уши, а браслеты на ее руках переливались на свету. Пандора была похожа на горящую свечу, она цвела, не шла — а порхала. — Не хочешь увидеться? В субботу? — сказал Ксенофилиус быстрее, чем успел подумать. Его лицо залилось краской, и он поспешил дать себе мысленный подзатыльник за несдержанность и глупость, текущую у него в крови. — Конечно! Где и во сколько? — искренне заглядывая ему в глаза, спросила Розье, и, кажется, Лавгуд тоже расцвел.