рекреáция.

Твоей больной фантазии полёт, я — полуфаза криосна

Ты — мои страсти, как София-Ахамот, и за собою пронесла

Она с иного плана бытия

Искру огня божественного промысла для меня.

Лицо той женщины нужно было видеть. Цвет еë кожи почти сравнился с цветом халата - его белизна действовала Македонскому на нервы. Она старалась улыбаться, пока перепроверяла данные и пыталась понять, откуда взялся лишний десяток в расчëтах. Ему почти стало еë жаль. Курильщика это раздражало - он смотрел в потолок и стучал указательным пальцем по подлокотнику. — И вы уверены?.. — Уверен ли я, что прошло одиннадцать лет? - ядовито усмехнулся Курильщик — Вполне. Кажется, иногда он этим пользовался. Таким как Курильщик ничего не говорят слишком грубо и слишком уверенно и порой он будто намеренно проверял эту грань, бросал вызов. Мак никогда его не отдëргивал. Пускай. Женщина смутилась, опустила глаза в бумаги. Они были старыми, желтыми и мятыми на углах, словно в подтверждение его слов. — Так бывает очень редко - медленно продолжила она, вставая с места, так аккуратно, словно боялась что еë искусают. Внезапно Македонский задумался, а не в нëм ли дело? В отличие от колясника он смотрел именно на врачиху и никуда больше. Он ждал, что отключится, но этого не происходило. — Обычно реабилитация затруднительна уже после двух лет с момента травмы. После пяти она, как правило, невозможна. — Я слышал, что нервы могут срастаться - лениво отмечает Курильщик — Знаете, нейрончики так тянутся друг к другу, хватаются за ручки... — Но не до такой же степени! - она обреченно вздыхает, словно на самом деле умоляет их убраться отсюда. Она безусловно верит, только тяжело сталкиваться с чем то впервые. — Не через одиннадцать лет. И у вас в выписках значится полная потеря функций. Нейроны. У Курильщика была какая то древняя книга по анатомии, которую он прихватил из отчего дома, она как то участвовала в его обучении рисованию. Сам он к ней не прикасался с детства, но Македонский прочитал еë от корки до корки. Он помнил как выглядели нейроны, кажется, Курильщик рисовал нечто похожее. Неужели это было демонстрацией? Сплетение волокон, разветвляющееся по бумаге, рваное и кривое... — У него эпилепсия - слова просочились как через толщу воды. Македонский моргнул несколько раз подряд. Врачиха, к счастью, больше к нему не обращалась. Они очень странные в еë глазах, было очевидно, но она должна была так думать. Наблюдение такого рода будет более верным, чем еë «невозможно» и «как правило». Лицо женщины вытягивается, когда она обнаруживает рефлексы. Молоточек в еë руках подрагивает и под бессмысленную язвительность Курильщика она выводит на бумаге петельки и чëрточки заключения. Мак разобрал слово «витамины», остальных и вовсе не знал. Стены давят, но дело не в них, а в людях на тусклых серых скамейках, кашляющих и морщащихся, сидящих, как воробьи на проводах. Они пугают его и вызывают сочувствие одновременно, он не знает как это возможно, но он любит их и в то же время ненавидит. Кто то из них нервничает, кто то угрюм и мрачен, так, словно готовится умереть завтра на рассвете. Они не похожи на тех, кто действительно умрет - те, либо ещё слишком радостны и сидят дома, либо уже в палатах, в другом корпусе, достаточно близко чтобы слышать как воняют их раны и стонут их органы, как плачут в их грязную кровь капельницы. К ним тянет, но от них хочется убежать. Македонский уверен, что застрял, замер здесь, посреди коридора, но Курильщик молчит. Свежий воздух очищает и на пару секунд он останавливается специально, чтобы подышать им, очистить легкие от чужой боли. — Твоих рук дело. Утверждает, не спрашивает. А Македонский не знает, что тот хочет услышать. Что тут ответить? Не страшно, но стыдно, пусть даже по привычке и тон у Курильщика вовсе не обвинительный. — Всë будет хорошо - наконец говорит он. Колеса двигаются почти беззвучно. Больше всего Мак боится застыть, пока катит кресло сверху вниз — Я обещаю. — Не надо. Он не понимает, не может понять, какое это счастье - сделать что то добровольно впервые в жизни, после того как делал то же самое по указке, как порабощеный. Конечно, были сны в четвёртой, но... Это совсем другое. Македонскому хотелось исполнить что то серьёзное, полноценное, что то из прошлой жизни, но совершенно иное. Он бы хотел просто сделать, не следуя никаким условиям и не нарушая их, просто потому что ему это показалось... справедливым. Хорошее слово. Когда он возвращается из аптеки, Курильщик плачет. Он начал всхлипывать в чужой живот, как только выдалась возможность и дрожь в его плечах отдается в теле Македонского как стук отбойного молотка с уличных ремонтных работ. — Мне не нужно чудо. — Конечно, нужно. Македонский понимал, почему это происходит. Надежда. Она была чужда Курильщику и он боялся еë, потому что жить надеждой мучительно, как очень долгое время быть куколкой, которая не уверена, что станет бабочкой. — Всë... — Нет. Не говори этого, не обещай мне. Скажи, что всë будет плохо. Скажи, что она права. Что это невозможно. Пожалуйста, Мак... — Я не могу. Потому что это возможно. Потому что это то, чего он хотел больше всего на свете и он знал, что сделает это, даже если станет бить себя по рукам. *** Курильщик не любит говорить о Доме. У него сразу делается такое лицо, будто бы он выбрался из концентрационного лагеря и все мысли о прошлом даются ему тяжело, с привкусом кислоты на языке и зудом в костях. У Македонского было подобное место. Исходя из этой системы, Курильщик в скором времени должен оказаться в новой, третьей точке, которая будет лучше всего раннего. Мак надеялся, что там будет место и для него. Но его желание забыть не взаимно. Курильщик мог бы икать без остановки от такого внимания, но вместо этого он рисует. Его картины пахнут Домом, шумом коридоров, паутиной изнанки, словами и песнями. Этот запах заполняет их квартиру, заставляя их самих исчезать или жаться в углы. Македонскому хочется подбежать, отдернуть его. Просто потому что это жутко. Потому что это ему не проходит и там нет ничего от Курильщика. Но он знает, что не имеет права, чувствует, что это не в его власти. В такие моменты он не принадлежит Македонскому или самому себе. У него есть миссия, цель, живущая внутри него, как живое существо. Космический паразит, не иначе. Только Мак не имеет права быть против него, он не может бояться его или стараться его вытравить. Это невозможно. За это ему ничего не станется, но он сам себе не простит, если вмешается. Но не смотреть тоже не может. Спираль никак не замыкается. Значит, не спираль вовсе. Он наклоняет голову и миг, всего секунда, когда линия приходит в движение, разъедает его сознание. Когда он моргает в следующий раз, Курильщик уже не рисует, а задумчиво смотрит на самого Македонского. Закончилось. *** Македонский успевал пожалеть о всех своих затеях, за то время пока до ужаса медленно вылезал из под одеяла. Одно на двоих у них было это круглогодичное укутывание и оба от чего то прятались, намеренно или нет. Курильщик не снимал штанов и не сдергивал одеяла, но даже через такой слой ткани Мак чувствовал торчащие кости, мог влезть под обтягивающую их кожу, бледную и сухую, как дешевая бумага. Нужно было добраться до самого костного мозга, вгрызться в него, чтобы потревожить чужой сон, чтобы он хотя бы нахмурил брови и что то недовольно пробормотал. Плохо. Поэтому Македонский сидел там половину ночи, поэтому завязывал бантики и узелки в его плоти, кормил еë слезами и судорожным шепотом. Этот процесс не должен затягивать, но он определенно увлекся. Каждый новый раз - дольше предыдущего. Встать получается с трудом, ноги слабые, как две спички, готовые треснуть пополам, сломаться под весом тяжеленного комка глины, в который превратились его мысли и всë его тело. Он не помнил, как добрался до ванной. Курильщик спрашивал однажды, ещё в Доме: — Они не остаются с тобой? Кошмары, которые забираешь? А Македонский отвечал, избегая лжи и правды одновременно: — Иногда. Немного. Иногда он никак не мог отодрать их от себя, никаким мылом, никакой водой, даже если руки покраснеют от температуры или усилий, с которыми их скребут ногтями. Немного тяжелее порой не заснуть на месте или не сойти с ума, не заплакать от жестокости чужого подсознательного. Совсем чуть чуть всë же оставалось, скапливалось нефтяным пятном внутри. Обычно у Македонского не было своих снов, только эти обрывки, коллективная черная дыра, в которую он проваливался раз в месяц или два. За всë приходится платить, не только за грехи. Сейчас было куда хуже. Физические недуги сложнее, их корни куда глубже и они ядовиты. Мак не думал, что так сильно отвык от мерзкого осадка в кончиках пальцев. Раньше он дрожал и звенел, глох и слеп, умирал и возрождался по десятку раз в месяц. Потом было слишком хорошо, слишком просто. Жизнь в Доме отрезала его от мученичества настолько, что сейчас его едва ли не выворачивало, так, что дело было вовсе не в тошноте, а в желании вылезли из собственной кожи. Не существует ничего снаружи, только он и черная пропасть, затягивающая в себя каждую мысль и каждый звук. Колени дрожат и он хватается за край раковины, холодный и скользкий, как его ладони. Глаза сами тянутся вверх и он вздрагивает, как псих, как животное. Его колотит от секундного ощущения присутствия, вспышки в собственных глазах. Три года? Четыре? Сотня? Как давно этого не случилось? Как давно он свыкся с мыслью, что его демон остался в руинах, среди трещин и мусора, где ему и место? Чушь. Вода касается лица, уносит дикий чужеродный блик в сток, но страх остаётся. Он липкий. Он глубоко въедается в кожу. Мак судорожно пытается намылить руки, скользкий кусок вечно выпадает из рук и в итоге остаëтся лежать на дне раковины. Он плачет, от того, что глаза жжëт пена или ещё чего то. Становится хуже, больнее, когда он открывает их, чтобы прислушаться и зажмуривает, чтобы не слышать. О том, чтобы посмотреть он даже не думает, ведь боится увидеть злорадство, это "я ведь говорил" и "я так и знал". Знакомая, родная рука гладит его по спине. Это хороший жест, но дрожь не утихает и колени не перестают трястись, тело не начинает слушаться, мыло не хочет оставаться в руке. Уже в третий раз он умывает руки и лицо, сидя на чужих коленях, чувствуя, как футболка пропитывается водой, а он сам постоянно съезжает, но не падает, больно упираясь коленями в раковину. Боль слабая, надоедающая и совсем не отрезвляет. Он надеется, что Курильщик молчит не из вежливости, а потому что вода, стекая с его пальцев на самом деле становится гуще и темнее только в глазах Македонского. *** — Всë хорошо... — Нет. — Я могу... — Лежи. Македонский вздыхает, зарываясь носом в одеяло. Несправедливо, он абсолютно не болен, а Курильщик не настолько здоров. Лишь иногда тела касается судорога... это ничего, просто иголки, втыкающиеся в него, отмечая места чужих травм, края порванных нервов и сломанных костей. Хочется вскочить, вцепиться в него, запустить этот привычный бытовой механизм, где он - главная шестеренка. Слишком грубый протест. Не привык. Остаётся только вздыхать погромче, но Курильщик непреклонен - неспеша скрывается в кухне, гремит, что то готовит... Мак невольно вслушивается в каждый звук. Что лежит, что делает, один толк, весь там, рядом с ним, стоящий за спиной и сидящий на правом плече, чуть что готовый прибежать на помощь. Несправедливо. Когда Курильщик возвращается на коленях у него лежит тарелка с бутербродами, на которой пошатывается термокружка с кофе, если судить по запаху. Македонский хочет помочь, но Курильщик смотрит именно на него, а не на свою не надёжную ношу и этот взгляд приклеивает к кровати. — Я режу хлеб, как придурок, у тебя он так не крошится - говорит он, наконец протягивая тарелку, говорит так, словно хлеб должен публично извиниться перед ними обоими. Это мило, но у Македонского едва слезы на глазах не наворачиваются. Он думает, что хлеб просто сухой, потому что старый, но не говорит этого. Убеждается, когда делает укус и снова молчит, кусая ещё раз. Еды на удивление достаточно, чтобы слабость прошла. Может быть, она просто съеживается и уходит куда подальше, пугаясь молчания Курильщика и тревожной точности, с которой он протягивает нелепую синию термокружку. Но сейчас Македонскому не страшно, потому что в мире есть вещи гораздо хуже беспокойного Курильщика, пусть на первый взгляд и кажется, что это не так. Отсутствие страха после огромной его волны вгоняет в сонливость, заставляет терять внимательность. Это главная причина, по которой время текло неправильно и то, что происходило за год, казалось месяцем. Македонский не замечает, как заканчиваются бутерброды, как слизываются с пальцев крошки, как Курильщик плавно перетекает на кровать и устраивается под боком. Мак замечает, что штанины у него закатаны по колено. В учебниках анатомии мышцы в этом месте синие, а не красные. Македонский, затаив дыхание смотрит, как Курильщик вытягивает стопу, едва заметно, так, что для здорового человека это был бы ничего не значащий, случайный жест, шевелит пальцами. — Почему то лучше получается с правой - словно нехотя говорит Курильщик. Хочет сделать вид, что это не имеет значения, что он перестает думать об этом как только закрывает рот и поэтому Македонский не говорит, что в правой ноге узелков пока что больше. Он почти может их увидеть, если смотрит слишком долго. Когда Македонский дотрагивается до его колена, он шарахается, как от чумы, поднимается на руках, пытаясь отползти. — Я просто трогаю. Он поверил не сразу. Курильщик не знал, как это работает, понятия не имел и не спрашивал, ведь боялся, что расскажут. Но Македонский действительно расстроился, сам себе поражаясь за это и Курильщик не стал сопротивляться в полную силу, так как умел. Постепенно это перетекло в игру. Мак сжимал и гладил участки его конечностей, Курильщик вздрагивал, нервно облизывал губы и пытался заставить свои слабые мышечные волокна откликаться. Он молчал и что удивительно, в этом молчании не было сути и истины, которую Мак обычно читал. Он часто молчал так в последнее время, когда чаще прежнего расставлял даже самые крошечные вещи по своим местам. Никаких слов, как если бы он смотрел на людей с балкона и никакого шума, как во время рисования картин с расчлененной душой Серого Дома. Заканчивается всë тем, что они просто лежат в обнимку. Скорее Курильщик обнимает Македонского, чем наоборот, словно пытается немножко сдержать, чтобы он больше не ничего не трогал. — Помнишь, у тебя была болезнь потерявшихся? Македонский вздрагивает, как вздрагивал тогда. Он помнил, потому что тогда кровоточил сильнее обычного и потому что пятна на теле казались ему знакомыми, взятыми в долг и перешедшими от кого то в наследство. Интересно, и к чему Курильщик это сказал? Мак прижимается ближе, пытаясь расслышать ответ в стуке его сердца. В нем лишь беспокойство, по большей части эгоистичное. Наверное, у него просто нашёлся пример, подобный сегодняшнему дню, когда он очень неумело пытался заботится о нем, Македонском, криво резал сухой хлеб и мыл посуду, так что весь пол потом был в воде. Очередное доказательство того, насколько для разных вещей они созданы. Не рождены, созданы, избраны и вылеплены, помечены на всю оставшуюся жизнь, немного подпилены, чтобы заходить в трафарет. — Да. Эти две буквы причиняют боль ему самому. Он боится, что Курильщик может просто захотеть надавить на больное, зная, как с того времени Мак принимает за Болезнь каждую лишнюю точку на теле, но куда больше он боится заметить это и понять. Курильщик вздыхает и вместо ответа целует его пальцы. Извиняется, и Македонский прощает сразу же, потому что стоит Курильщику только подышать с хорошей, нежной мыслью о нем в голове, как он это чувствует. Курильщик был художником, сводившим всё до простых форм. Иногда от скуки он объяснял Македонскому какие то правила рисунка, показывал, как тела людей и животных можно поделить на круги и прямоугольники разных размеров. У Мака это в голове не укладывалось. Вернее, все что было в его голове и всë что было вокруг них не помещалось в эту упрощенную концепцию. Как можно было весь мир расфасовать на круги с прямоугольниками и разложить по полочкам, от меньшего к большему? А в мире Курильщика оно всë так и выглядело, он был уверен, а всë, что не хотело лежать на полках, он постоянно вертел в руках, и так и эдак и в конце концов, бросал. А может и нет, Мак не читал мысли, а заниматься таким можно и молча, так, что никто не догадается. Поэтому он и не в курсе, окончен этот диалог или нет. Ему кажется, что в любой момент он может продолжиться с прежнего места. Курильщик может и не понять, что он пойдет дальше, ему может показаться, что каждый такой разговор абсолютно самостоятелен, потому что такие длинные вышитые словами ленты плохо умещаются на полках, но это будет неважно. Курильщик целует его в лоб сквозь челку - так не аккуратно, небрежно, чтобы осталось расстояние и можно было сделать вид, что он не специально. Македонский заправляет волосы за уши, чтобы он повторил. Кожа там гладкая и чистая, не считая солнечных точечек, но ему мерещатся пятна и волдыри, мерещется кровь на губах Курильщика и ему приходиться поднять голову, чтобы убедиться, что еë не существует.