Ты будешь держать меня, пока я не усну?

      В окно пробивается тусклое сияние луны, взобравшейся высоко на мрачный небосвод в сопровождении сверкающих точек-звезд. Её свет озаряет прекрасный лик, невесомо касается знакомых черт, отражаясь искрами в зелёных глазах. Его улыбка – ярче всяких солнечных лучей, теплее согревающих языков пламени, мягче шёлковых перин и роднее всего в целой необъятной Вселенной. Его руки нежные, ласково касаются щёк, мягко ведут пальцами вдоль скулы, дотрагиваются до уголков губ, заставляя их дрогнуть, изогнувшись в такой же искренней улыбке. И его губы непременно запечатлят на лице любовные поцелуи: коснется лба, оставит отпечаток на обеих щеках, не обделит вниманием и кончик носа, а после непременно задержится на сухих и потрескавшихся губах. Нежность сменится жадностью, но всего на пару мгновений и совсем незаметно, ведь вскоре его губы вовсе отстранятся, чтобы чёрные зрачки, обрамлённые радужкой цвета свежей скошенной травы, заглянули в полные чистой морской синевы глаза.       Сердце бьется звучно, точно в унисон чужому. Лололошка ощущает это почти физически. Чувствует, как и дыхание становится общим, одним на двоих. Замечает, как их Искры сплетаются в невидимых причудливых узорах. Как они ярко сверкают, озаряя своим светом собственные души, соединяясь в одно целое. И чувство это кажется таким правильным, когда разливается теплом и спокойствием по телу, когда отдаëтся трепетным волнением в груди и лаской в своих и чужих глазах, абсолютным пониманием и умиротворением.       – Ло… – его тихий шепот наполняет тишину, звучно отдается эхом в голове, проникая в самую глубину сознания. – Сердце так радуется, стоит только мне взглянуть на тебя. Ты удивительный, ты знал об этом?       Он всегда был более искренним, не боялся говорить о своих чувствах, непременно ведал возлюбленному о всех своих мыслях и с тем же трепетом ожидал ответа, даже если знал, что его любовь отразится в голубых глазах совершенно таким же теплом. И тогда Лололошка, полагающийся больше на собственные точно инстинктивные действия, льнул к его мягким губам, ласково сжимал своего эльфа в чувственных объятиях, зарываясь носом с его шелковистых, обрамлённых золотом, прядях, вдыхая его сладкий, точно цветочный, смешанный со свежими травами, запах, и шепча что-то тихое, неразборчивое, но обязательно искреннее и ласковое.       И сейчас Лололошка касается своими губами его, жмется ближе, с жадностью вкушая их мягкость и трепетную податливость перед чужой напористостью. Пальцы любовно касаются его стана, укладываются на его боках, ведут ниже – к бедрам, а после поднимаются к груди, чувствуя, как бьется там в волнении сердце, точно подтверждает слетевшие с уст его хозяина слова.       – Конечно, – теперь говорил сам Лололошка, своим ответом заинтересовав лежащего подле возлюбленного. – Мне как-то это уже говорил один эльф.       Тихий смешок срывается с его уст, обращаясь после с непродолжительный смех. Голос у него бархатный, почти баюкающий, точно лучше прочих колыбельных, и неясно что удерживало Лололошку от того, чтобы не провалиться в сон.       – Правда? – он решает подыграть, явно не скрывает этого во всё ещё веселящемся тоне. – И какой он, этот эльф?       Улыбка невольно цветёт на губах в ответ. Хотелось бы ответить, сказать столько всего, о том, какой этот эльф замечательный и неповторимый, но едва ли слова смогут передать истинные чувства, действительное благоговение, испытываемое перед этим ещё более удивительным, чем он сам, существом. Самое родное, что когда-либо у него было.       – Самый очаровательный эльф, которого мне доводилось встречать, – Ло улыбается, глядит, как сверкают зелёные глаза напротив, теперь не просто отражая свет луны, а источая его из самой глубины души. – И, знаешь, я думаю, что люблю его. Больше, чем что бы то ни было в целой Вселенной.       Сегодня искренность сама собой срывается с губ, заставляя собственные щеки покрыться легким румянцем, скрытым за ночным мраком, а чужие черты озариться солнечным свечением в неподдельном ощущении абсолютного счастья, пока он находился подле возлюбленного им человека.       – Как чудесно, а ведь знаешь, я тоже влюблен в одного человека, – посмеивается, обхватывая чужое лицо ладонями, бережно проведя пальцами по щекам. – Люблю каждым ударом своего сердца, каждым биением Искры, каждым вдохом и прожитым днем. Люблю, как Солнце любит небо, а звезды – Луну. Нуждаюсь так же сильно, как цветы в дождливой прохладе. Хочу быть рядом, как небосвод с землею, встречающиеся на линии горизонта, и никогда не расставаться.       Превзойти его в откровениях было непосильной задачей, Ло понял это уже давно, но каждый раз по-глупому вёлся, стараясь не отставать в искренности от возлюбленного. Но сейчас он только и мог глупо улыбаться, со всем трепетом вкладывая чужие ладони в свои, согревая своим теплом его личное солнце, греющее не только тело, но и душу. Собственное тепло обычно такое, как у луны или далеких на небосводе звёзд – почти неощутимое, но этому милому сердцу созданию было до странного достаточно и этого.       – Я буду рядом с тобой, пусть хоть весь мир порушится на осколки, – Лололошка подносит его ладони к своим губам, со всем трепетом целует их, оставляя невидимый отпечаток искренности его чувств. – Пора засыпать, Эграсса.       Эльф, явно не ожидавший столь резкой перемены тем, первые пару мгновений в недоумении глядит перед собой, но почти сразу убирает руки с лица Лололошки, прильнув всем телом к его, прижавшись к груди. Руки опираются о теплую кожу, а глаза пытаются заглянуть в родные черты.       – Ещё немного, Ло. Давай полежим вот так ещё немного? – Эграссель тянется к чужой шее, оставляя на ней невесомый поцелуй.       И Лололошка почти готов дать возлюбленному возможность делать всё, что он захочет, однако в голове всё же клокочет в беспокойстве мысль о том, что его милый сердцу эльф тогда абсолютно лишит себя отдыха. Не хотелось бы по утру видеть того совершенно разбитым, но с извечно нежной улыбкой на лице. И упрямства в этом, казалось, кротком существе таилось ничуть не меньше, чем в самом Лололошке, оттого невозможно было убедить его в необходимости отложить все дела и понежиться в теплой постели ещё лишние минуты.       – Ну же, Эграсса, тебе нужны силы к завтрашнему дню, – он зарывается носом в золотых волосах, губами ловя их мягкость.       Тогда эльф вздыхает, явно разочарованный, что уговорить возлюбленного не удалось. Он немного отстраняется, заглядывая в родные голубые глаза, ловя на себе их внимательный взгляд.       – Тогда… – Эграссель аккуратно вкладывает чужие ладони в свои. – Ты будешь держать меня, пока я не усну?       Лололошка, не ожидавший подобного вопроса, первые несколько секунд пребывает в недоумении, но скоро расплывается в улыбке. Он перехватывает его ладони, вновь поднеся к собственным губам.       – Я буду держать тебя, пока ты не проснешься, – Ло целует тыльную сторону ладони, губами касается костяшек, переворачивает, оставляя отпечаток собственных чувств и на внутренней стороне. – Спокойной ночи, Эграсса.       Он крепко, но безболезненно сжимает чужие руки, ласково целует эльфа в лоб, заставляя того в удовлетворении и спокойствии улыбнуться. Эграссель вновь жмется ближе к возлюбленному, не разрывая их образовавшуюся физическую связь, утыкается куда-то в чужое плечо, расположив их сцепленные ладони меж их тел.       – Доброй ночи, Ло, – голос у него негромкий, снова шепчет едва уловимо, но так, чтобы тот, к кому обращались, услышал.       И Лололошка слышит, касается губами напоследок его волос, а после, вслед за любимым им созданием, закрывает глаза, ощущая, как распространяется по венам блаженная нега абсолютного покоя, когда весь мир – это ты и любовь всей твоей жизни, что сейчас так отчаянно жмется к тебе всем телом, желая тепла и одного лишь присутствия. И он не может обещать, но перед тем, как провалиться окончательно в мир сновидений, думает о том, что постарается дать этому милому сердцу существу всё, что будет в его силах, а может, и немного за их гранью.

***

      Гнетущая тишина звоном отдается в ушах. Громко. Так, что захочется закрыть уши ладонями, лишь бы избавиться от этого звука, что точно физически ощущался холодом на кончиках пальцев. Ком застрял в горле, воздух остался где-то в лёгких, а способность двигаться исчезла вместе с переставшим поступать в кровь кислородом. На миг кажется, будто весь мир замер, затаил дыхание, словно разделяя с ним эти мучительно долгие секунды. Глаза бегут по изящным чертам, ему совсем не знакомым, но отчего-то отдающимися теплом где-то в груди, у самого сердца: так трепетала Искра, кажется, помня куда больше своего хозяина. Она же заставляла до странного бережно сжимать в руках чужое тело, ещё дышащее, не лишённое борющейся за жизнь искорки, но постепенно слабеющее, увядающее прямо на глазах вместе с гаснущей Искрой, что до боли ласково касалась собственной в невидимой мимолётной связи. Отчего-то это чувство кажется знакомым и ещё более правильным.       Чужая ладонь осторожно касается щеки, совсем робко, словно в неуверенности, что ему это дозволенно. И, пусть кончики пальцев отдаются на коже холодом, необъяснимое тепло разливается по всему телу, пробирается под кожу, сочится по венам, течет вместе с кровью, окутывает его целиком. Тогда же время отмирает, вновь начинает свой безостановочный бег, теперь не предоставляя и шанса оттянуть неизбежное. Удушающее чувство безысходности кольнуло у груди. Теперь и возобновившиеся дыхание становилось неестественно сбивчивым, рваным, загнанным, пока сердце, ускорив свой ритм, грозилось вот-вот выпрыгнуть из груди. Маленькое зернышко до странного внезапной паники начало зарождаться где-то в груди. Её мерзкие, липкие щупальца окутывали постепенно душу, пробирались в голову, заполняли каждый кусочек собственного сознания, лишая возможности мыслить; касались трепещущей Искры, что в отчаянии цеплялась за чужую, меркнущую.       – Ло, – его голос, тихий, почти шепчущий, становится неожиданно громким после столь долгого пребывания в абсолютном молчании. – Я верил. Каждое мгновение… проведенное здесь, без тебя.       Слышать, как он заходится в негромком, бессильном кашле, видеть, как вымученно он чертит губами слова, как его глаза, сияющие каждое мгновение собственного пребывания здесь, постепенно гаснут – это точно самая жестокая и не знающая пощады пытка, без жалости ранящая, оставляющая зияющую пустоту где-то в груди – у Искры, что всё это время так отчаянно пыталась сказать своему обладателю нечто важное, возможно, даже непроизвольно, забывшись в искренности знакомых чувств.       Чужое тепло пропадает: рука безвольно падает, оказываясь на холодном полу. На смену ему приходит щемящая тоска, от которой хочется спрятаться, но как укрыться от того, что исходит прямо изнутри собственного естества?       – Ты будешь держать меня, пока я не усну? – теперь его голос едва слышен, но Лололошка улавливает каждый звук.       Он слышит, как постепенно затихает чужое сердце, как замедляется дыхание и почти физически ощущает, как меркнет чужая Искра. В груди разливается боль. Она нестерпимо мучительная, сжигающая изнутри, крепко сжимающая в своих тисках, почти заставляющая забиться в агонии, сорваться на крик, лишь бы избавиться от этого разъедающего его по кусочку чувства. Взгляд мутнеет: глаза наполнились слезами, что, срываясь с уголков и скатываясь вниз, обжигали щёки. Он ведь не знает его, не помнит, но почему тогда, держа в руках чужое хладнеющее тело, заглядывая в чужие, незнакомые ему доселе черты, Лололошка так отчётливо ощущал, как умирает вместе с этим эльфом и частичка собственного существа. Должно быть, он не узнает, не у кого будет теперь спросить: утекла последняя крупица жизни из того, кто мог дать ответ. Вместе с Несущим свет пропал и он сам.       Дыхание на миг замирает. Глаза судорожно бегут по лишённому прежней краски лицу, задерживаются на бледных губах, полуприкрытых остекленелых глазах, боязливо бросают взгляд на окровавленную сквозную рану. Лололошка до боли стискивает зубы, цепляется пальцами за ткань одежды, жмет тело ближе к себе, жмется и сам, словно это смогло бы оживить его, вернуть того же сияющего золотом юношу, коего не он сам, но точно Искра узнавала спустя долгие годы порознь. Тихие рыдания отразились от возвыщающихся стен эхом. Теперь, в этот самый момент, ему кажется, что он готов отдать всё, только бы вновь услышать чужой, но кажущийся таким родным голос. Он не мог помнить и не помнил даже после огромных усилий собственной Искры, но чувствовал. Ощущал, сколь сильная связь теперь была навсегда оборвана, сколь, должно быть, некогда близкое существо теперь обратилось бездыханным телом в его руках.       И Лололошка, не помнящий, потерянный, с чувством зияющей в груди пустоты, тонущий в своём до странного необъяснимом горе, затерявшийся в мучительной боли, окутавшей его целиком, останется здесь. Пробудет с его лишённым жизни телом ещё долго, так и не сумев объяснить хотя бы самому себе, так и не сумев ответить на единственно верный вопрос: найдутся ли у него силы, чтобы простить самого себя, если в один день воспоминания взвалятся на его плечи непосильной ношей?