Тревожное счастье

По приезду в город Гансу становилось необычайно дурно. Он не ел со вчерашнего дня, не помнил, как так вышло. Во рту появился неприятный привкус и вязкость. Все в округе было слишком омрачённым: серость, сплошь темнота. Воняло дымом и гарью, будто он сейчас находился в скоплении заводских частей, прямо возле труб. Новое место работы находилось чуть ли не в самом центре, но при этом ничего от «центра» здесь не было. Это самая темень. Добираться туда было долго, потому что сам он теперь будет жить где-то на окраине города, в спальном районе, появлялось неприятное осознание: домой тот будет приезжать ночью. Само же здание выглядело массивно и строго, как, наверное, и подобает военному отделению по делам "бюрократическим". Его визит ознаменовал начало конца. Для кого тот еще не знал. Неспешно и в какой-то мере обреченно приходилось открывать тяжелую железную дверь того самого массивного здания, наблюдая оправданно недоверительный взгляд со стороны работника на проходной. Тот долго проверял документы, пускай, как думал Ганс, и был осведомлён о прибытии сотрудника. Казалось, что этому работнику не было никакого дела до того, кто он – Ганс – такой и что забыл в этом месте, но свою пренебрежительность тот показывал очень яро, непростительно яро. На это Гансу пришлось лишь фыркнуть и последовать в направлении кивка и краткого пояснения оппонента: куда-то в конец коридора, завернув при этом направо. Напряжённую тишину и отсутствие нормального освещения объяснял он себе временем прибытия. Было уже около девяти вечера. Это было хорошо, в равной мере и плохо. Спокойно, но назойливо неприятно. Дверь приоткрылась с бьющим по ушам скрипом. Кабинет был неплох. В нем было несколько рабочих столов, стеллаж, доска с какими-то фотографиями и даже диван. Там был только один человек, он сидел за столом и перебирал бумаги, по виду обычный, ничего из ряда вон выходящего, однако неприятен. Сложилось искреннее впечатление, что речи о хороших взаимоотношениях не будет. Дело было, конечно, не в самом человеке. Ганс априори отказывался положительно думать. Не всегда, только сейчас. Переезд плохо сказался на его самочувствии. И все же, никто здороваться не собирался, как бы пристально не происходило наблюдение друг за другом. Как показалось Гансу, новая обуза была о нем такого же не лучшего мнения. Тот сел за стол. Единственный, что казался пустым и не забитым. Рабочий день для него должен был начаться завтра. Сюда он приехал от не озвученного понимания: завтра встать едва ли получится. Приехал, хотя не знал, можно ли будет остаться. Неоправданные действия, однако возражений он вряд ли дождётся. Он не стал просиживать остаток возможного рабочего дня своего, как видимо, нового коллеги. Больно напряженно было наблюдать за работающим человеком, не имея при этом никаких поручений в свою сторону. Он решил пройтись, осмотреться как следует, даже развеяться, если это можно так назвать. Все коридоры были одинаковы. Никаких излишеств, аккуратные серые обои, неплохие шторы, местами стояли и растения. Отсутствие должного освещения он подметил уже во второй раз, эти мутные жёлтые мигающие лампы изводили. Хотя, это ничуть не мешало, но клонило в сон, отчасти успокаивало. Да, спать хотелось жутко. Все это время он чуть ли не молился на то, чтобы тот человек, показавшийся ему неприятным, поскорее ушел и можно было прилечь на том притягательном диванчике. Но нет, приходилось стоять у окна, наблюдая виды, состоявшие из чего-то, что разобрать было сложно. – чего вы здесь стоите? – довольно резко послышалось сзади. Тон не груб, весьма спокоен, но казалось, что это был натуральнейший упрек. Усталость, конечно, рукой не сняло, но Ганс пришел в себя и покосился на рядом стоящего. Это был тот самый человек, из кабинета. На ум пришло то, что вышел он оттуда по причине законченных дел: сейчас направиться домой. Так что ответил Ганс более чем уместно, очень вяло, чуть пафосно, с долей раздражения, но все же уважительно и без лишних эмоций: – стою. А что же мне еще делать? – он оперся об подоконник. Собеседник был либо одного с ним роста, либо выше на пару сантиметров. Ганс разглядел небольшие морщины, на вид дал бы лет 30-40, впрочем, столько же было и ему. – нормальные люди в такое время уже дома или хотя бы на пути к нему, а вы наоборот — только пришли. Раньше вас не видел, смею предположить, что приезжий. Но зачем вы здесь сейчас? Был ли толк приходить сюда сегодня. – на Ганса тот смотрел даже устало, но так важно, будто невзначай показывал, что имеет влияние или, по крайней мере, сильнее. Влияние, по ощущениям, было не обязательно должностное, просто впечатление то ли опасности, то ли просто неприязни. – Обсудим это в другой раз. – Ганс не был зол, вопросы его не смущали, но так хотелось показать все свое недовольство. Усталость, впрочем, была сильнее. В голове по большей части мечты о сне. – что ж, хорошо, – собеседник презрительно всмотрелся и, развернувшись, пошел в сторону КПП, – до встречи. Ганс не думал над этим всем. Не имел значения тон, кто этот человек. От усталости стало сводить ноги, конечности в целом; все его состояние было куда важнее светских разборок. Глаза резало, даже если не спать, то хотелось хотя бы присесть. Он медленно стал идти к кабинету, где впоследствии и плюхнулся на диван, опираясь на его спинку и приподняв голову к верху. Вздохнул, заметив, как здесь все таки темно и отчасти мрачно. Здесь весь город такой, и люди такие, и здания. К этому, наверное, можно привыкнуть. Местные на это внимание вряд ли обращают, а Гансу дурно. У него от подобных вещей тоска и тошнота. Ему долго находиться в угнетённых помещениях плохо. Он потом сам таким станет и больше не сможет видеть того, что видел раньше, чего-то яркого и хорошего. Впрочем, это не казалось столь ужасным, однако видеть себя работающим изо дня в день в этом месте, где солнца будто никого и не существовало, нормально электричества тоже, было тягостно. Не жизнь, не выживание - так, существование. Критикуя атмосферу этой конторы, начинаешь забывать, что менталитет прошлого места работы подходил тебе не больше. Возможно, находясь в забытом богом "селе", было даже лучше. Он судил субъективно, опираясь только лишь на свое эмоциональное состояние, отвечал по такому же принципу. Завтра он мог считать эти здания прекрасными, но не сейчас. Сейчас он постарается насладиться сном, а завтра будет пытаться войти в ритм работы, вести себя нормально, без лишнего пафоса, как, например, сегодня. Ему не хотелось иметь сильно теплых отношений с коллегами, но иметь какие-то поганые… это морально тяжело, всегда давяще. Когда положиться не на кого, когда начнешь чувствовать себя одиноким. Правда одиноким, совсем одним во всей стране. Это все плохо. И Ганс не желал этого, быть может, больше всего на свете. Чтобы все и всё вдруг стали на него давить. От подобных мыслей начинали проникать сомнения в собственной психике. Во внутреннем стержне, в своей силе или способности справляться с насущным. А Ганс слабым себя никогда не считал. Тяжело бывает всем. И этим тяжело для него является безлюдность сознания. Он прилег. Лежал теперь на спине; сквозь жалюзи, висевшие прямо напротив дивана, просачивался лунный свет, возможно он был и от уличного фонаря, тот не знал наверняка. Спокойно, успокаивающе. Глаза начинали слипаться, но комната все же казалась очень пустой, от того и напрягающей. Это не то единение с собой, которым можно насладиться. Это такое чувство, когда слишком сильно ощущаешь всю эту пустоту. Спать, однако, хотелось сильнее, чем зацикливаться на вопиющих чувствах, придуманных собственным «я». Провал в сон наступил неожиданно. Ганс еще не успел провалиться в пучину мыслей, хотя, наверное, и не мог этого сделать априори. Его сознание отключилось, оставив тело наедине с неудобным диваном, который ранее казался чуть ли не райским местом. Сны были сбивчивыми, обрывочными, он почти не помнил, что в них было и было ли. Но ощущение неприятное, изматывает. Просыпался он несколько раз, при каждом из которых ощущая нарастающую тяжесть в голове. Когда Ганс все же открыл глаза, в кабинете было уже светло, насколько это, конечно, возможно. Какой-то вялый солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовал на полу полосы. Он чувствовал себя разбитым, но все же гораздо лучше. Поднявшись с дивана, он первым делом направился к окну. Город за ним казался чуть менее угрюмым, чем накануне вечером. Сонливость постепенно отступала, оставляя лишь зябкую пустоту. В мутном зеркале, которое висело около входа, на него взирал чужой, измученный человек с запавшими щеками и недавно появившимися синяками под глазами. «Доброе утро, Ганс». Рабочий день должен был скоро начаться. Настраиваться на знакомство с новыми людьми было крайне сложно. Он часто это делал, вливался в новый коллектив, но вся сложность была не в людях, а в нем самом. Под призмой усталости никогда не хотелось начинать разговор, узнавать людей. Общение, по крайней мере, первый разговор, всегда давался с неприязнью и откровенным нежеланием. А потом все легко. Когда осваиваешься на новом месте: тебя уже все знают, никто больше не смотрит как на врага народа, нет необходимости выпячивать из себя слова, чтобы не показаться грубым. Масштабные ситуации все такие. Постоянные мысли и поиски наилучшего выхода из дерьма. Не прям тяжело в первые разы, но чем их больше, тем безнадёжнее себя ощущаешь. Это все надоедает, хочется, чтобы все шло своим чередом, спокойно, без лишних хлопот. Наверное, стоило бы отметиться на проходной, мол, вот он – Ганс собственной персоной. Работник, что там сидел, все так же недовольно и придирчиво смотрел. Свыкнуться с такой прямотой чувств этого человека будет нелегко. Пока Ганс ставил роспись напротив своей нацарапанной фамилии, по чернилам явно выделяющейся от остальных, за ним стали выстраиваться первые сотрудники. Обычные, ничем не примечательные, на вид даже доброжелательные. Один такой светло русый, полная противоположность Ганса – у него темные волосы. Второй тоже русый, но не с таким светлым оттенком волосами, даже наоборот, те отчасти походили на светло-коричневый. Они были нормальной комплекции, не слишком худы, не слишком толсты. Сильно детально рассмотреть тех не удалось, но они направились прямиком в кабинет, где сегодня провел ночь Ганс. – Приятные на вид люди, не правда ли? – Тот легко посмотрел на работника проходной, будто бы невзначай узнавая и тех ребят, и самого «мистера Недоверие». – Хорошие, да, – суровый и презрительный взгляд сменился на более мягкий, кажется, тот очень ободрился. Как понял Ганс для себя, здесь все были друг другу хотя бы приятелями или, по крайней мере, между этой парой человек была не худшая атмосфера, – но не стоит влезать в чужие дела, – взгляд работника не стал вновь таким угрожающим, но гримаса приобрела нейтрально поучающий вид. Ганс пожал плечами: – Не буду, – спокойно произнес тот, – хорошего дня, полагаю? – ворчун смутился, а потом чему-то усмехнулся. Это было неплохим началом построения взаимоотношений с этими людьми, с этим городом. Ганс повернулся в сторону того самого коридора, куда направились те двое. Где-то там было, наверное, открыто окно. Ганс чувствовал этот сквозняк, это было приятно, прохладно. Легкий ветерок всегда ободрял, приводил в чувства. Выйти на улицу бы не помешало: он так и сделал. Там было все так же мрачно, тучи делали небо серым, не пропускали, казалось, ни единого луча солнца. Такой погоды – Ганс не переставал удивляться – не было ни в одной части страны. Он был в Северном районе, там суровость климата ощущалась иначе. Тот присел на такие же серые, как небо, ступеньки, те были массивными, подходили под стать зданию. Он долго смотрел вдаль или на небо. Здесь было на удивление приятно. Достаточно непривычно, чтобы ощущать это, но не достаточно, чтобы чувствовать сильный дискомфорт. За последние пару дней, даже в течении нескольких часов, его отношение к происходящему менялось колоссальное количество раз. Не сильно различалось, но менялось. Руки стали постепенно замерзать. Он окончательно взбодрился, даже настроился на работу, которая должна была начаться с минуты на минуту. Большинство сотрудников уже вошло в здание. Их было не так много, как заметил Ганс. А потом подъехала машина. Черная, не прям богатая, но хорошая. Из нее вышел тот самый «неприятный работник». Ганс не жалел о своих поспешных взглядах на вещи, вернее на человека. Никому от этого плохо не будет, пока не начнётся открытая перестрелка. А это вряд ли произойдёт. Ганс надеялся. Сотрудник прошел мимо, кинув какой-то взгляд, в котором не было ничего. Наверное, посмотрел будто на объект местной среды. Ганс пошел вслед за ним, выждав минуту или чуть больше, чтобы тот успел зайти в кабинет. Искренне не хотелось идти бок о бок с этим человеком. В целом с любым человеком, что здесь находился. Не из-за того, что те были неприятны, просто внутри засело чувство, вернее его отсутствие, единения с окружающими. Но Ганс прогадал – его обуза задержалась и не прорвалась вперёд. Даже эта нелицеприятная фигура получила свою долю внимания от сотрудника КПП. Наверное, у них там какие-то невербальные связи между кабинетом Х и проходной. Что ж, теперь настала очередь Ганса окидывать безличностными взглядами. Тот зашел в кабинет, пройдя мимо ворчуна и обузы. Не стал подсушивать о чем говорили те двое. Зато осмотрел помещение , людей, что теперь заполняли его. Работать придётся с тремя, как понял тот и по столам, и по количеству человек, посетивших сей прекрасный кабинет: номера 1 и 2, которых тот встретил утром на проходной и номер 3, с которым тот «познакомился» вчера. Это было на самом деле хорошо. Чем меньше народу, тем лучше. На Ганса оценочно посмотрели. Его новый коллега, тот, что был с более светлыми волосами, располагающе улыбнулся. Они обменялись парой фраз. Второй же, что был просто русым, выглядел угрюмее, но тоже вполне нормально поприветствовал. Что удивительно, так это то, что с чуть позже зашедшим «неприятным типом», они поздоровались примерно также, как с самим Гансом. Может только более открыто, тот не мог понять. Сам он в свою очередь кинул вошедшему короткое «здравствуй», в ответ получив кивок. Работать здесь было легко, даже приятно. Спокойно печатаешь, читаешь документы. Иногда коллеги выходили за кофе или чем ещё: Ганс не решался. Ближе к концу рабочего дня Ганс все таки вышел из этой коморки. Тело млело, но было это не отвратно, а вполне по обыденному. Даже выходя из, казалось бы, обычной комнаты, в безлюдный коридор, накатывало чувство отреченности от мира. Когда рядом не было людей, создавалась идеальная атмосфера для мыслей. Не обязательно плохих. Весь этот город был наполнен этой странной пустотой. Или это Гансу так казалось. Нигде не встретишь толп, сильного шума. – Знаешь, у нас редко появляются новые люди, если ты понимаешь о чем я, – вновь кто-то появляется из ниоткуда; он говорил размеренно и спокойно, очень медленно, – меня зовут Юсеф, – это был коллега, тот, что приятнее всех на вид, доброжелательнее. Сейчас можно было разглядеть того сполна: примерно одного роста с Гансом, на шее виднеется какая-то кучка шрамов, возможно ожогов, так сразу не поймешь, выделены ямки на лице. От него наедине веяло чем-то, что описать было сложно. – Юсеф значит. Ганс, меня зовут Ганс, – тон вышел очень неплохим, усталым и приятным, – не то чтобы понимаю, скорее догадываюсь, – на лице появилась вялая улыбка. – Что ж, приятно познакомиться.., – тот кивнул, –Я о недоверии со стороны большинства. Если у нас и бывают «зеленые», то это ненадолго. Уезжают кто куда, им все не нравится. Если ты не вырос в этом месте, то тебе, чего уж греха таить, здесь делать нечего, – тот вздохнул поистине обречённо и спросил, – почему ты тут? – Мне не нравятся большие города, – получилось даже доброжелательнее, чем Ганс ожидал. – Вот как… – с этим человеком диалог получался только напыщенно спокойным и умиротворённым, будто все хорошо, бояться нечего, только идиллия и душевность, но сердце все равно сильно билось, было не по себе – честно сказать, я ожидал другого, но твой ответ оказался весьма интересным, – теперь и у Юсефа на лице была легкая улыбка. Он еще постоял рядом, а потом, похлопав Ганса по плечу, ушел обратно в кабинет, на прощание сказав легкое «увидимся». «Увидимся» – мысленно повторил Ганс. Он облокотился на тот самый подоконник, что был рядом с кабинетом и в самом конце коридора. За окном начинало темнеть, хотя было от силы часов 5. Виднелся дым со всяких предприятий – заводов, в большинстве своем. Здесь не было разделения на промышленную зону и обычную, гражданскую. Заводы стояли везде. И в спальном районе, где жил Ганс, они тоже были. Даже, признаться, меньше, чем в центре. Скоро нудно было туда ехать. Хотелось не сильно. Путь долгий, ехать придётся на автобусе около часа. Но нужно обустроить и в кои-то веке поесть. Голодать ему совсем не нравилось… Район Ганса отличался удивительной планировочной системой, при которой и так серый мир становился более запущенным, без условий для той жизни, которую бы себе хотели многие. Рабочие дни заканчивались здесь для военных бюрократов всегда в одно время – 5 часов вечера, если у кого-то, конечно, не было рвения работать сверх нормы. Для Ганса это означало приезд в свою «зону» как раз к наступлению темноты, не ночной, очень даже вечерней. Можно было осмотреться – он не успел этого сделать, как только переехал. А под неудачной и угнетённой планировкой Ганс для себя подразумевал стоящие кучи заводов рядом с не лучшего качества пятиэтажками, наличие очень спутанных и непонятных простому человеку обходных путей, магазины – вернее ларьки или очень бедные прилавки – которые располагались в самых дальних чертах, где-то в лабиринтах из заводов и жилых домов. Сейчас он, собственно, и уделял внимание изучению всех этих «культурных ценностей». Хотел найти хоть какой-то захудалый магазинчик, где можно было бы прикупить продуктов на первое время. Готовить тому категорически не хотелось. Может только сейчас, а может и первое время пребывания. Пока не получится свыкнуться с обстановкой, уставать будешь в разы быстрее, оправляться от этой усталости тоже. А на это нужно, как ни странно, время. И тратить это самое время нужно было именно так, чтобы впоследствии были силы идти на работу; такой исход не подразумевал наличие готовки. Впрочем, все это можно было, как думал Ганс, сократить до банального нежелания. Ходил он, быть честным, немалое количество времени. Для себя вынес поправку: район все таки имел логику, пускай и какую-то не такую. В основном все было тихо, в разы тише, чем в центральной части города; там, где были заводы, иногда слышался гул и шум от них, но дом Ганса располагался чуть подальше от всех этих предприятий, там звуков будто вообще не существовало. Помимо прочего он взял себе еды. Консервы. Придумать можно было, наверное, и что-то получше, но ничего «получше» тот не находил. Впрочем, против консерв он ничего не имел, но сейчас они будто указывали на неблагоприятное положение. Идя между всеми этими морально загруженными пятиэтажками порой забываешь, где находишься и какое у тебя сейчас настроение, что ты чувствуешь и чего хочешь. Просто начинаешь смотреть и не догонять, что, собственно, все это значит, как на это реагировать? Наверное, никак. Стоило заканчивать это все. И прогулку, и отсутствие мыслей. Слишком долгое нахождение на свежем воздухе, особенно без какой-либо компании, давалось Гансу с трудом. Легкие что-то заполняло, мозг нуждался в возможности пойти в помещение, а желательно туда, где можно расслабиться – домой. Путь в это так желанное место был недолгим. Сначала открылась дверь в подъезд, где почему-то пахло чем-то неприятным, похожим на сырость вперемешку с чьей-то тошнотой. Потом и дверь в квартиру. Та была совсем небольшой: маленькая кухня, находившееся справа от входа, главная и единственная жилая комната, что была спереди и кладовка между кухней и комнатой. Почти все помещение было жутко серым, голова начинала пухнуть от отсутствия цветов в жизни. Старые обои, в некоторых местах пыльно, какая-то грязь. Ганс еще не успел здесь прибраться, но, наверное, в подобном состоянии эта квартира и останется до скончания его дней. Впрочем, его комната была довольно уютной, ему даже нравилось. Ненавязчивая, не пропускающая ни единого лучика света, что было главным критерием для хорошего сна. Тот кинул пакет с консервами на комод, что стоял в прихожей, а сам, не переодеваясь, завалился на кровать. Это было самым приятным чувством за день.