Will to die

      — Чувак, ты что, опять упоролся в слюни?       Не самое приятное начало разговора с клиентом, конечно, но, когда посреди туалета на холодном полу, где простудить почки легче, чем в сугробе на лыжном курорте, валяется со стеклянными глазами парень, иначе его просто не начать. На чужое своеобразное приветствие клиент не ведёт даже ухом, хотя он и не собака, чтобы так делать. В общем, реакции никакой. И любого человека это насторожило бы, не будь этим человеком Намгю.       Он беззастенчиво подходит ближе, присаживается на корточки около чужого лица, смотрит пронзительно.       В туалете темно, что само собой, кажется, разумеется. Сюда люди приходят расслабиться от клубного шума, мельтешащих огней прожекторов и этого мерзкого цветного света. Однако Намгю, смотря в чужие широкие зрачки, даже и не думает выводить причинно-следственную связь в русло того, что «да они широкие просто потому, что вокруг света мало». Он-то знает всё, даже немного больше.       Поэтому не удивляется. Только вот чужое отсутствие реакции немного напрягает.       Вглядывается в чужую грудь: вздымается — значит живой, перед глазами щёлкает пальцами: жмурится, но взгляд на него не переводит.       — Тебе реально настолько хуёво? — смотрит точно в непривычно холодную и отстранённую глубину глаз. Ответа снова не получает.       Чужой взгляд устремлён на тёмный потолок и полон невыплаканных слёз. Они стоят внутри, но дальше век не выходят. Их будто принципиально не смаргивают.       — Молчанка значит, да? Я тебя понял, — и вместо того, чтобы уйти, как Субон и думал, он шлёпается на свою задницу, а после благоговейно откидывается спиной на пол. По звуку, кажется, ему определённо было больно, но он виду не подал. — Помолчим вместе, раз уж ты весь такой «загадочный».       Намгю что-то жестикулирует в воздухе, то ли пытаясь привлечь чужое внимание, то ли просто выражая так свои чувства, но в итоге успокаивается и замолкает. Снаружи слышны громкие басы, заглушаемые лишь небольшим расстоянием и закрытой дверью.       Снаружи — сплошное веселье, и Намгю бы, по правде говоря, уйти бы отсюда побыстрее. Так проводить своё рабочее время — неинтересно. Однако какой-то бушующий внутри азарт удерживает его рядом с гашенным ублюдком, который и двух слов связать не может.       Хотя и у него самого под веществами мозг не больше размера грецкого ореха.       Но это мы оставим где-нибудь за кулисами его воспоминаний и сознания, сейчас гнобить хочется лишь одного конкретного человека, убивающего всё веселье.       На полу оказывается и правда холодно, как Намгю и предполагал. Да тут ещё попробуй поваляться дольше пары минут! А этот во всех смыслах отморозок тут тушится не менее десяти, это точно.       — Как тебя хоть сюда занесло? Это точно не ближайший к твоему дому клуб, так чего вдруг припёрся? — заваливает вопросами, пытается разговорить. Хоть бы звук издал! Нет ведь, принципиально молчит. — Тебя барыга кинул? Какая-то деваха отсюда не дала?       В ответ тишина.       — Ало, Субон! Если ты и дальше так продолжишь, я тебя реально упеку в рехаб, и решай потом проблемы с оплатой лечения и аренды квартиры сам.       Однако даже такая угроза пролетает мимо чужих ушей, лишь эхом растворяется под потолком.       — Да что с тобой не так!? — возмущается, выкрикивая. — Ты же всегда разносишь клуб в щепки, живого места не оставляешь! Как меня видишь, так сразу строишь из себя крутого самца, выкобениваешься, будто тёлок в клубе недостаточно, а сейчас-то что нача…       — Ты знаешь, что я хотел умереть?       Намгю в мгновение затыкается. Глаза непроизвольно округляются, и он перемалывает, словно в мясорубке, в себе желание повернуть голову, подняться на локтях и посмотреть на этого упоротого кретина, который чешет ему откровенную еботню и не стесняется. Однако сдерживается. Он крепко сжимает челюсти, лишь бы не издать какого-то звука, который парня с этой откровенной ноты спугнёт, будто кошка сидящую на карнизе птицу.       — Когда мама увидела всплывшее в интернете видео с попойки. Месяц назад. Или год ли. Я почти убил себя.       Слюна предательски невовремя скапливается в чужом рту, и сглотни Намгю её сейчас, это будет громко. Это сломает всю атмосферу и витающее вокруг доверие.       — Она сказала, что я ей больше не сын. А мать свою я, бля буду, люблю, — Намгю готов поспорить, что он только что услышал, как разбивается о холодную плитку капля с чужого лица. Прямо около его уха. — Это был позор. Я больше не возвращался домой. А потом…       Намгю хочется заткнуть свои уши. Да что он вообще сейчас несёт? Бред под веществами? Его какие-то непривычно глубокие размышления?       — Я убил себя в ванной на следующий день. Не знаю… чья-то хата была, — он берёт большие паузы между словами. Не может собрать мысли воедино. И Намгю прекрасно это знает. Потому что тяжело. Потому что проходил: — Я с девкой тогда переспал. Надеялся, поможет.       Будто не управляя своим телом, Намгю безвольно сжимает кулаки. Больно ли ему это слышать? Нет, точно нет. Страшно, осознавая, что это говорит обычно ни о чём не думающий разгильдяй? Определённо.       — Потом я…       Субон вдруг шевелится, и от неожиданности лежащий рядом с ним Намгю даже дёргается. Переводит взгляд туда, откуда идут звуки шуршащей одежды, и ужасается.       — Это было в мясо. Со всей силы.       На выдохе Субон произносит тихое, но такое громкое из-за своей откровенности: «Ненавижу».              — Меня держали два здоровых мужика. Девка зашивала. На живую.       Огромный порез красуется вдоль предплечья. Рядом с ним нет коротких поперечных, присущих всем самоненавистникам. Это была не любовь к причинению вреда, это было стойкое желание умереть.       — В тот день я умер. По крайней мере так… считаю только я, — он закатывает рукав обратно, будто ничего и не было. — После этого я перестал ощущать жизнь.       Время останавливается, пространство сужается. Больше не слышно ничего, кроме чужих вздохов и слов. Музыка больше не звучит за дверью, а мысли Намгю и все обзывательства вдруг стираются.       Чтобы Субон?.. Сделал всё это?       Этот дебильный парень, который никогда не чувствует ответственности и стыда вдруг… открыл свою нежную сторону. Нежную, как его кожа, которая раньше была на месте огрубевшего шрама, как наивная любовь ко всему миру.       Да, пожалуй, он всегда таким был. Просто никто этого не замечал.       — Наркота не помогает. Чувствую себя хуёво, мужик. Будто совершенно не моя жизнь.       Намгю всё-таки сглатывает. Что-то в нём разбивается, осколками впиваясь в сердце.       — Жалею, что не умер на той хате.       Намгю открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может.       Наркоманы всякое делают, когда у них нет дозы и когда ломает так, что любой шприц на заброшке кажется спасением. Вот только он знает, что Танос — не наркоман.       Он слишком чувствительный, эмпатичный и правильный, чтобы им быть. Ему просто тяжело. Он просто пытается забыться в той эйфории, которую ему приносит кислота.       — Глубоко внутри я снова умер позавчера.       Он смеётся с самого себя.       — И вчера я умирал.       Смеётся и плачет. Намгю не видит, но слышит, как разбиваются слёзы о кафель, как дрожит субоновская насмешка.       — Я умираю каждый день.       Как крик души.       Субон дрожит, Намгю теперь может сказать это точно, не виляя и не додумывая. Он смотрит, как обхватывает себя руками парень, как сжимает их на своих плечах, как даже не пытается утереть холодную слёзную дорожку, по которой, словно из лужи к морю, по каналу, текут очередная солёная волна.       …       И Субон улыбается. Делает это точно не от всеобъемлющей радости. Намгю лишь отдирает держащуюся за плечо руку и сжимает её в своей. Чужое лицо впервые за всё время поворачивается к нему, ищет ту же насмешку, которую он только что демонстрировал. Ищет ненависть и отвращение, несерьёзность только что выполненного действия.       Видит только намерение.       Сжимает руку сильнее, но мерзкие мысли не выкидывает. Улыбается больнее, чем прежде, и, ударяясь в слёзы, шепчет:       — Быть может, сегодня получится.