без пяти минут двенадцать

6 марта

      минджон всегда любила замечать детали и наблюдать за людьми, анализируя каждую частичку их поведения или, того лучше, неприметные кусочки, закрытые для всех и ото всех, чтобы чужие глаза не всматривались, не лезли и тем более не мешали. каждый новый мазок кисточкой по плотному куску бумаги — и минджон уже была заворожена тем, как джимин старательно наносила тени акварелью, смешивая время от времени цвета между собой.       ей редко когда удавалось вот так спокойно сидеть рядом с близким человеком и наблюдать за тем, как он рисовал. в какой-то степени это было запретом. самой минджон никогда бы не понравилось, если бы за ней так пристально подглядывали без зазрения совести и легкого укора за такую наглость. но минджон могла делать это сейчас, сидя прямо напротив джимин, слегка нахмурившей свои брови в излишней серьезности и поджавшей губы, лишь бы не допустить ошибку.       — с акварелью тяжело работать. знала об этом? — прервав тишину, джимин слегка подняла свои карие глаза на минджон, чей подбородок покоился на собственном колене. она сидела так, что одна ее нога свисала со стула вниз, а вторая была согнута, пятка же упиралась в край твердой поверхности, больно впиваясь еще голенью в острые углы стола. минджон пыталась из раза в раз менять свое положение: сначала она меняла ноги (поскольку изначальной упиралась в стол левая нога), но вскоре забила, принимая исходное положение, в котором и находилась сейчас.       на лице джимин расплылась мягкая улыбка. стоило было ей взглянуть на минджон, как частичка ее жизни приобретала яркий оттенок, как будто бы она каждый раз все больше и больше смешивала черную краску и белую в больших количествах.       — почему? — раздался встречный вопрос, и джимин снова опустила свои глаза на бумагу, на которую ярко падал теплый свет включенной прямо над ними лампы. они сидели вдвоем за одним столом, друг напротив друга, и минджон, имеющая возможность слинять, до последнего сидела на неудобном для нее стуле, пока ее нога больно впивалась в стол, а он оставлял на коже глубокие полосы.       — для нее нужен мольберт, — джимин уложила кисть на стол, оставляя кончик с щетинками на измазанной в краске палитре. ее пальцы осторожно взялись за плотную бумагу и приподняли ее, переводя из горизонтального положения в вертикальное.       минджон взглянула на повернутый лист и хмыкнула: небольшие капли краски стекали вниз по нарисованной бутылке.       — почему же? — минджон готова была завалить джимин вопросами, и ю, с радостью в своей грудной клетке и мягчайшей улыбкой на лице, готова была ей рассказать.       — потому что вода стекает вниз. когда рисуешь в горизонтальном положении — акварель быстро засыхает, оставляя... мазки. а когда она в вертикальном положении стекает по бумаге вниз, то как таковых мазков нет, — джимин положила лист обратно и взяла небольшую салфетку, прикладывая ее очень осторожно к краю бутылки, где находилась излишняя вода. — с остатками воды развлекается тряпочка.       — я не думала, что акварель требует таких сложностей, — минджон слабо улыбнулась, всматриваясь в натюрморт, который смирно лежал напротив джимин, рассматривающей его так, словно она не знала, за что ей браться первым делом.       это был натюрморт в теплых оттенках (минджон видела их примерно такими, не обладая знаниями о живописи и красках), состоящий из двух бутылок и каких-то фруктов на фоне светлого полотна желтого цвета. среди них выделялась только коричневая стеклянная бутылка и зеленющая груша, на которой минджон заострила свое внимание.       — красивая груша, реалистичная, — она кивнула в сторону нарисованного фрукта и тихо хмыкнула, пока джимин пыталась бороться с внутренним раздражением, ведь ей ни капли не нравилась эта зеленая «мазня».       — мне кажется, что она выглядит хуже всего, — фыркнула джимин, на что минджон покачала головой.       — вспомни.       — вспомни что?       — то, что ты мне говорила: чтобы рассмотреть композицию полностью и собрать изображение воедино, нужно отойти на некоторое расстояние, — минджон повела плечами. джимин же поджала губы.       минджон никогда не умела красиво рисовать. ее максимум — безобразные цветы на полях тетрадки в клетку. там уметь нечего, поскольку ты просто безобразно и налегке обводишь часть у палочки, нарисованной черной ручкой. затем добавляешь штрихи — и вуаля — перед тобой, к примеру, кисть гипсофилов.       и все же, пока минджон вырисовывала свои незамысловатые узоры в виде непонятных цветов, джимин творила целое искусство: всюду были разбросаны листы формата А3 со скетчами улиц, машин и еды, на полу лежали листы с натюрмортами, написанными гуашью, а один из этих же натюрмортов лежал прямо перед девушкой, которая пыталась оседлать акварель и приручить ее.       у джимин руки аккуратные, они по-особенному держали кисть и карандаш, осторожно натачивали последний с помощью ножа, и она ни разу не резалась, хоть и держала свои приблуды в неудобном положении. минджон же умела держать в руке перо — такова была ее задача, как писателя.       джимин вырисовывала наточенным карандашом части тела минджон: делала линии ее мягкого лица острее, глаза серьезней, без этого пряного блеска, виднеющегося при мутном свете; каждый раз стирала неудавшиеся наброски, а затем проводила прямые линии, точки, символизирующие обилие родинок на лице, вместе с этим и штриховала, образуя на чужом лице легкое смущение. джимин своевольно обхватывала ладони минджон и рассматривала каждый палец, анализировала структуру кожи, замечала небольшие шрамы поверх кожи, потом уже рисовала, набравшаяся своей зрительной памятью чужой эстетики бледного тела.       с каждым разом она все глубже и глубже залезала минджон под кожу и снимала с нее излишки одежды: сначала фланелевую рубашку, пальцами проводя сверху вниз от самых косточек ключиц, плеч, до самого низа, к ремню на черных брюках, поддевая и неразличимые кубики пресса, и пупок, и выпирающие при вздохах ребра; затем и сами брюки, стягивая их до самых бедер, а затем по коленям вниз, задевая голени и стопы.       джимин склонялась к минджон и воспринимала ее, как самое настоящее искусство, которое должно было находиться в лувре, под самым толстым стеклом, чтобы никто и никогда не касался бледной кожи без изъянов, лишь воспринимая чужое тело за частную неприкосновенность, принадлежащую только джимин.       она даже касалась так, как будто боялась навредить минджон, и минджон готова была клясться, стоя напротив алтаря в храме, целуя иконы одну за другой, что это был первый человек в ее жизни, который относился к ней не как к отродью, а как к человеку, действительно стоящему человеку, которого были способны любить за каждый его недостаток, даже если он и был пиздецки большим.       если джимин писала ее, то минджон писала о ней.       ночами сидела напротив бумажного листа и исписывала ручки, одну за другой, делая пометки для самой себя. она проникалась. проникалась всем, чем только можно было: запахом джимин, ее поведением, тем, какой она была. ее доброта делала фантастические вещи, и минджон вновь и вновь зубами раскрывала колпачок ручки, грубо зажимала его в челюстях, и впопыхах писала. писала, писала и только писала. изредка она открывала заметки, а еще реже брала в руки ноутбук — потому что неудобно на ходу в нем работать.       каждую ночь минджон представляла, что джимин являлась богиней из древней греции, одетой в гиматий на голое тело. этот кусок ткани всего лишь наполовину закрывал хрупкое женское тело, но минджон хватало этого, чтобы сотворить из собственных уст богиню, каковой являлась ю джимин.       слегка вьющиеся к концам черные волосы, которые были темнее самой темной ночи; темные кошачьи глаза, серьезно всматривающиеся куда-то в пустоту; пухлые розоватые губы с родинкой под ними изредка поджимались, но изредка приоткрывались в поцелуе, когда минджон сама тянулась к запретному плоду и нарушала законы божьи; острые ключицы ласкались одними лишь языком и покрасневшими губами напротив, а грудь часто вздымалась, пока ткань небрежно ложилась поверх под гнетом чужих ладоней, пытающихся прикрыть самое сокровенное местечко; лежа прямо на животе, ягодицы джимин изредка приподнимались, и минджон улыбалась самой себе, пальцами касаясь сверху вниз ткани нижнего белья, а затем больно шлепала, оставляя красный след, ведь издеваться над богиней собственного спокойствия и гармонии могла только она одна; а еще минджон могла вытворять такие вещи, за которые богам на небесах стыдно.       минджон обожала писать о джимин.       обожала описывать каждую ее частичку, и каждый раз, когда она подмечала еще больше новых деталей, не могла пройти мимо собственных заметок и не внести собственные наблюдения туда. в этом и был ее принцип: все, что видишь, должно быть записано.        — красиво? — джимин вновь приподняла лист бумаги с натюрмортом, который внезапно преобразился: вместо тусклых светлых тонов в нем появились частички яркости и одновременно с тем темноты (ведь тени же темные). минджон удивленно распахнула глаза.       — очень красиво, джимин, — она никогда не считала работы ю ужасными, страшными, некрасивыми, любой мазок (даже небрежный) уже казался для минджон произведением искусства. наверное, потому, что джимин сама была произведением искусства.

13 марта

      когда минджон сняла с себя однотонную черную футболку и бросила ее на пол, джимин уставилась ей прямо в глаза и сглотнула излишки слюны, наблюдая за тем, как минджон, пытаясь устоять на одной ноге, снимала одну короткую штанину собственных шорт, а затем и вторую, оказываясь в одном лишь нижнем белье.       смущенный взгляд ю — отдельная история. широко распахнутые глаза всматривались в глаза напротив и стойко держались прямо на чужих расширенных зрачках.       — ты не собираешься раздеваться? — спросила минджон, на что джимин резко отвела свой взгляд в сторону и смущенно провела пальцами по своей шее с задней ее стороны.       — собираюсь, — ответила ю, пытаясь скрыть свое излишнее смущение.       минджон всегда была увереннее и проще. она в редких случаях стеснялась джимин, редко прикрывала свои открытые участки тела, а иногда и сама их показывала на обозрение такой скромной джимин, краснеющей от любого томного вздоха на ее ухо.       бледные ладони с покрасневшими от холода костяшками улеглись прямо на нижнее белье, пока взгляд медленно поднимался с пола прямо на уставившиеся глаза напротив. они смотрели так внимательно и пристально, что минджон слегка нахмурила брови, но тут же расслабилась, включая воду в душевой кабине. она должна была прогреться прежде, чем обе зашли бы в нее и закрылись.       джимин поняла, что ей никуда не деться от такой смущенной затеи. ее подрагивающие пальцы медленно обхватили ткань клетчатой рубашки, в которой она стояла босыми ногами на подогревающемся полу, медленно переступая к мягкому коврику, с которого вот-вот ушла минджон. ее пальцы осторожно вытаскивали одну за другой пуговицы, пока ее плоский живот не стал совсем оголен и не привлек внимание минджон, быстро снявшей свое нижнее белье и юркнувшей под горячую воду.       тогда джимин моментально расслабилась и слабо улыбнулась, раздеваясь уже до самого конца без чужого взгляда на себе. сквозь полупрозрачные стенки душевой кабины она смотрела на минджон и всматривалась в каждое ее действие: сначала она повернулась к ней спиной, чтобы смочить переднюю часть тела водой, а затем наоборот, встала передом и смочила свои блондинистые волосы под душем.       они были короткими, да настолько, что минджон спокойно их зачесала назад и снова смочила, пока теплая вода не стала течь по ее недовольному лицу. джимин зашла к ней в кабинку и прикрыла за собой дверцу, которая издала тихий звук защелки.       — не страшно же? — минджон приоткрыла свои глаза и тут же поморщилась от того, что глаза ее заболели.       — с тобой ничего не страшно, минджон, — улыбнувшись, джимин отвернулась от минджон, но она тяжело выдохнула и позволила девушке занять свое место, чтобы теплая (даже горячая) вода обошла все ее стройное тело.       минджон ценила такие моменты сближения, и она всегда боялась делать лишних движений, чтобы не дать джимин понять, что являлась ужасным человеком, каковым привыкла себя представлять за счет мнений других. ей всегда было страшно. всегда было не по себе, когда сближение происходило слишком быстро. но когда она стояла напротив джимин и чувствовала, как капли воды стекали с волос по спине вниз, к пояснице, далее очерчивая ее изгибы ягодиц и бедер, она чувствовала себя намного лучше, ближе к ней и слишком по родному.       первой поцеловав джимин, минджон осторожно уложила свои руки на ее щеки и легонько притянула к себе, прямо под воду, испытывая чужое терпение. джимин не планировала смачивать сегодня свои волосы, а уж тем более мыть их, поэтому возмущенно оторвалась от минджон и пробурчала что-то нечленораздельное из-за шума.       и ведь джимин всегда восхищалась ее телом: плавно руками проводила по талии, поднимаясь к ребрам, переходя осторожно к самому животу и пупку. она как будто бы держала в руке тонкую кисть и рисовала акварелью по ее коже, как на мольберте вырисовывала частички пейзажа, представленного перед ней. джимин понимала, что ей бы хотелось рисовать на этой бледной коже десятки тысяч лилий разных цветов, вырисовывать сбоку орхидеи, а прямо под сердцем — алые розы, поднимающиеся выше и выше, своими шипами обхватывающие шею минджон и больно ее сдавливающие. до очередной багровой краски, больно выпускающейся из-под уколотых мест.       минджон привязана, как самая настоящая дворовая собака, прибившаяся к первому встречному, кто проявил к ней хорошее отношение, и джимин сама сделала ей ошейник из роз, царапающих каждый ее сантиметр. но минджон не против: самостоятельно посильнее затягивает этот ошейник и тянет к джимин, чтобы та взялась за него и больно направила из одной стороны в другую.       не сказать, что и минджон этого не сделала: терновым венком покрыла голову джимин и больно вдавила его шипы в чужие виски, и горячая кровь, больно стекающая по щекам вниз, въедалась еще и в глаза, никогда не плачущие, но громко говорящие тихие слова.       еще она повязала на шее джимин тугую петлю непрочной веревки, и сколько бы всего эта веревка ни переживала, она по-прежнему продолжала изнашиваться, как и чахлое сердце минджон, расцветающее под чувством нужности, важности да стекающей крови из области сердца, уколотого обручем из терна.       минджон надеялась, что эта веревка, завязанная на шее джимин, станет для нее последней существующей на этом свете, пока часы снова бьют без пяти минут двенадцать. и веревка порвалась ровно в тот момент, когда джимин, глядя своими серьезными глазами в сторону минджон, крепко обхватила ее за руку, больно сжала до побеления собственных костяшек, а после — ласково прижала к себе, плача кровавыми слезами лишь из-за чужих грехов и бед, живущих внутри распятого женского тела на деревянном кресте.

19 марта

      и снова вода стала капать в душе на высохший кафель, и снова больно бить по барабанным перепонкам минджон, чьи сухие губы сладко целовали спелость мягких губ джимин. с каждым вдохом, с каждым выдохом, с каждым соприкосновением минджон вешала на себя все больше и больше грехов, тянущих ее на самое дно собственной темной пучины. ведь джимин для нее — запретный плод, ловко падающий лишь в ее грубые ладони.       такая запретная, но такая манящая нежность, что терзала внутренности бренного тела минджон, больно прошлась по ее ногам, заставляя ее встать на колени и больно удариться об твердую поверхность пола. в кромешной тьме не видно ни зги, и минджон, холодные руки которой мягко прошлись по бедрам джимин, громко выдохнула, пытаясь приподняться.       — тебе не больно? — боязливо произнесла джимин, на что минджон приподнялась и упала обратно, коленом больно ударяясь об пол. — минджон...       — мне больно падать.       — а подниматься?       — еще больнее, — минджон почувствовала невесомые касания к своему лицу, то, как ее волосы слегка взъерошили у висков, а затем схватили за плечи, перетягивая на себя.       — поэтому ты всегда падаешь?       — возможно...       — пора подняться на ноги, минджон, — джимин схватила ее за руки и потянула вверх, поднимая больно с колен на иссохшие ступни.

15 марта

      — значит, все покончено? — спросила джимин, на что минджон расслабленно выдохнула.       — да. забавно вышло, конечно... но куда деваться? жизнь на этих отношениях не заканчивается, — улыбка на ее лице сверкала не так ярко и не так оптимистично, как бы джимин хотелось видеть. но минджон никогда не раскрывала ей своих истинных чувств. никогда не делилась тем, что сидело внутри нее, что же ее там царапало и больно душило.       — пообещаешь мне больше никогда не вспоминать данный эпизод своей жизни?       — ты лучше спроси: хочу ли я вообще что-то вспоминать? — минджон опустила свои глаза вниз и томно выдохнула, пока лапша в ее тарелке постепенно остывала.       — навряд ли, конечно... — джимин, чувствовавшая легкое отвращение от сложившейся ситуации, которую минджон пережила ранее, не могла смириться с чужой неискренностью, но, глядя на девушку заинтересованным взглядом, она получала в ответ такой же: такие же сверкающие глаза, хоть и слегка потухшие от отпускания собственного нутра, привязанного к чему-то беззаботно невежественному.       — отныне я всегда буду рядом, джимин. можешь в этом не сомневаться, — минджон слабо улыбнулась и протянула ко рту вилку с намотанной на нее лапшой. — не брошу и не захочу.       — я верю тебе, минджон.

24 марта

      — какая твоя любимая краска, джимин? — минджон, сидя прямо напротив джимин на диване, рассматривала девушку, рисующую за столом очередной натюрморт.       джимин была так увлечена, что не сразу же услышала поставленный вопрос, но стоило было ей поднять глаза и увидеть минджон в черном топе и домашних черных штанах, как улыбка сама расплылась по всему ее лицу, и стала она похожа на чеширского кота, прямо как из сказки про алису в стране чудес. минджон в ответ не улыбнулась, только приобняла свои ноги и прижала к своей груди.       — какая моя любимая краска? — переспросила она, на что минджон, медленно кивающая, достала из-за спины небольшой блокнот с черной гелиевой ручкой, занося туда неизвестные пометки.       — да, именно этот вопрос я задала, — минджон слабо улыбнулась.       джимин сидела в ее рубашке на голое тело, и ее стройные ноги виднелись из-под стола для острого взора минджон, всматривающейся время от времени в ее бедра, коленные чашечки и довольно округлые икры. слюни не текли, потому что она успевала вовремя их подтирать, убирая улики собственного удовлетворения чужим телом.       — я думаю, гуашь. с акварелью мне тяжело работать, потому что... мне тяжело ее прочувствовать, — джимин как будто бы грустно вздохнула и опустила глаза на бумагу, рассматривая деталь за деталью, добавляя изредка какие-то штрихи. — но гуашь более затратная, чем акварель.       — а почему тебе нравится гуашь? — минджон поднялась с дивана и обошла стол, за которым сидела джимин. затем она схватила стул и придвинула его к девушке, чтобы сесть рядом и понаблюдать за ее работой.       — мне нравится то, что у нее плотные насыщенные цвета, да и сохнет она в разы дольше акварели... работать с ней приятнее, потому что гуашь я чувствую всем своим нутром. мы как будто единое целое, — на последней фразе джимин тихо засмеялась, а минджон взглянула на ее руки, слегка испачканные в краске.       — тебе нравится рисовать? — снова вопрос, и минджон слабо улыбнулась, рассматривая краски на столе вместе с палитрой, полностью залитой различными оттенками гуаши.       — если бы не нравилось, я бы не делала то, чем сейчас занимаюсь, минджон, — джимин снова улыбнулась и повернула свою голову в сторону заинтересованной девушки, чьи пальцы осторожно коснулись тюбика с краской.       это был излишний интерес, ведь минджон резко захотелось коснуться гуаши пальцами, обмазаться ею, а еще провести кончиками своих пальцев незамысловатые линии на теле джимин, но она сдержалась чисто из внутренних принципов о том, что это неправильно — краска и без того затратная штука, так еще и тратить ее на подобные выходки крайне глупо.       минджон вздохнула. джимин снова продолжила рисовать.       — ты никогда не думала о том, что стала чьим-то смыслом для существования?       — о чем ты? — джимин, не отрываясь от своей работы, задала встречный вопрос минджон, чтобы поддержать с ней диалог.       — ты будешь моей девушкой? — резко предложила минджон, из-за чего кисточка выпала из руки джимин.       она с удивлением уставилась на девушку напротив и поджала губы, пытаясь их не прикусить до самой крови. сама минджон предложила ей отношения, так еще и села совсем рядом, сделала вид, что ничего не произошло? внутри минджон бушевали пожары, и только джимин смогла их потушить и превратить в самые спокойные реки одним своим мягким касанием ладони к мягкой щеке, резко покрасневшей от наплыва чувств.       джимин первая коснулась своими губами губ минджон и мягко их смяла, демонстрируя излишнюю собственность, излишнее количество чувств, что сидели внутри ее потрескавшейся души, ищущей успокоения в таком человеке, как минджон. и минджон позволила джимин пролезть глубже в свою душу, еще глубже прямо сейчас, когда джимин притянула ее еще ближе к себе, приобняла и прикусила нижнюю губу, совсем тихо скуля в поцелуй.       это был самый трепещущий момент в жизни минджон. самый нежный, чувственный, наполненный самыми искренними и сокровенными чувствами момент, который она уже никогда бы не смогла забыть.       не смогла бы забыть и теплые джиминовы руки, которые с некоторой осторожностью заводились назад, а тонкие пальцы взъерошивали прядки светлых волос, поглаживая их так, как в поле созревшую пшеницу колыхал прохладный летний ветер, приятно щекочущий скулы и кончик носа. минджон бы не смогла никогда забыть, как она вжималась подбородком в плечо джимин, опускаясь все ниже и ниже, носом касаясь оголенной кожи, вкусно пахнущей бананом, а затем прикусывая ее поверхность близ лопатки.       она доминировала,       она властвовала,       она контролировала.       каждый сантиметр тела джимин ее пухлые сухие губы обходили по нескольку раз с одним единственным самым сокровенным желанием — одарить теплом, любовью, лаской и страстью, резко закипевшей в чужой крови. и минждон делала это: опускалась от чувствительной шеи вниз, к плечам, затем снова поднималась вверх и ныряла кончиком своего носа под темные волосы на затылке, щекоча его лишь одним своим дыханием и возбуждая в джимин тысячи нервных окончаний, которые заставляли ее вздрагивать и томно выдыхать на каждое движение.       пухлые губы джимин, искусанные до боли и неприятной пульсации, больно жгущей части кожи, пытались найти губы минджон, находящейся позади. ее руки ласково проходились сверху вниз под своей же футболкой, надетой на джимин. кончики ее пальцев осторожно касались чувствительных точек, и минджон, слыша положительную реакцию со стороны джимин, каждый ее томный выдох, сорванный стон, еле слышимый этой комнате, каждый ее скулеж — все это минджон ловила не только своими ушами, но и губами, придвигаясь к девушке так, чтобы соприкасаться с ней большим количеством собственного тепла, делясь им и пожирая чужое.       — может... переместимся? — чуть ли не умоляя попросила джимин, на что минджон только улыбнулась, целуя ю куда-то в висок, а затем и в скулу, убирая руки и оставляя бедную девушку на произвол судьбы.       — сначала работа — потом все остальное, — произнесла минджон, на что джимин, грозно втянув воздух своими легкими, закатила глаза, уходя в другую комнату. — и куда же ты?       — в душ.       — и без меня?       — да, без тебя.       — удачного намыливания. кстати, ты моя девушка уже как... без пяти минут двенадцать.       джимин взглянула на минджон и слабо улыбнулась, подчеркивая красоту улыбающихся напротив глаз, ярко сверкающих от мысли об естественном собственничестве, проявляющемся в слишком разных и даже отдаленных фразах.

1 апреля

      — будешь? — джимин взглянула на минджон исподлобья и незаметно ухмыльнулась, но минджон, стоявшая напротив нее, приметила эту ухмылку и прикусила свою нижнюю губу, опуская собственные глаза вниз, на то, что держала ю в руках.       это была пачка сигарет. лаки страйк. всего-то.       — предлагаешь? или уговариваешь? — минджон сама схватила пачку и достала оттуда всего одну сигарету, оставшиеся же спрятала у себя в кармане пиджака.       — предлагаю, но ни в коем случае не настаиваю, — ю улыбнулась.       вообще это была собственность джимин, но она резко стала собственностью минджон. ведь все, что было у джимин — автоматически становилось и тем, что было у минджон. работало в обе стороны. и никто из них не был против.       когда ю подожгла кончик сигареты, подул невероятно прохладный ветерок, обдувший сначала ее скулы, а затем и тонкие пальцы, меж которых девушка зажимала единственный глоток свободы и внутреннего сопротивления, идущего против ее собственной системы. минджон смотрела на ю, пока ее темные волосы, аккуратно уложенные на плечах, спадающие ниже, до самой груди, изредка развевались на дуновениях этого же потока ветра.       джимин первая затянулась: поднесла к своим пухлым губам, слегка обсохших и потрескавшихся, а затем слегка откинула голову назад, всматриваясь в весеннее вечернее небо, пока на нем поблескивали тусклые звезды и кое-где за редкими облаками скрывался силуэт луны. люди, блуждающие вокруг и проходящие мимо, не смущали ту же минджон, которая чуть ли не слюни подтирала, желая вкусить эту сладостную горечь, неприятно жгущую ее трахею и легкие. ю испустила в небо едкий дымок и облизала свои пересохшие губы, медленно опуская заинтересованный взгляд на минджон.       минджон смущенно потирала шею и поправляла воротник своей белоснежной рубашки, на которую джимин не просто смотрела, а бесстыдно пялилась, чуть ли не очерчивая карими глазами каждую косточку, виднеющуюся из-под полупрозрачной ткани. на улице душно. у метро особенно — минджон не любила большие скопления людей, потому что считала, что все люди в некоторой степени те еще сволочи. и джимин была с ней согласна.       тонкие пальцы протянули минджон сигарету, и та подняла глаза на джимин, которая своим взглядом намекала на то, что пришла ее очередь затянуться. ким склонилась к ней, осторожно обхватила губами сигарету и слегка затянулась, не вбирая слишком большого количества табачного дыма для своих легких, отвыкших от курения. она уже и позабыла, каково это, стоять поздно на улице и курить, смотря в небо и рассуждая о том, как же прекрасен наш мир, а уж тем более эта тщетная жизнь, лишенная определенного смысла.       и ведь джимин стала для нее этим смыслом.       когда ю скурила самостоятельно половину сигареты, минджон отобрала остатки себе, обхватив ее так, что она находилась между большим и указательным пальцем, а остальные три собраны в кулак. джимин удивленно взглянула на такое положение пальцев и рук, но, увидев, как девушка напротив нее затягивается, тут же прикусила нижнюю губу.       — как тебе спектакль? — спросила минджон, томно выдыхая едкий дымок прямо джимин в лицо.       — как грубо, — джимин усмехнулась и оскалилась. — десять из десяти.       — я того же мнения, — кивнув, минджон зажала меж губ сигарету и стала рыться по карманам, ища что-то. но то, что она там искала, не было найдено.       — того же, что грубо? — джимин отобрала у минджон сигарету и приблизилась к ее лицу настолько близко, что на лице последней выступил легкий румянец, удивительно стойко граничащий с ее внешним спокойствием, сохраняющимся в глазах, полных желания.       — нет, что спектакль хорош. но за такое действие извини, — минджон осторожно приблизилась к щеке джимин и оставила на коже сухой и одновременно с тем сухой поцелуй.       минджон знала: джимин никогда не злилась на нее, ведь, чтобы ее разозлить, нужно приложить огромнейшие усилия и стать чем-то наподобие исчадья ада (каковым минджон хоть и являлась, но при джимин быть вовсе не хотела). и минджон не могла злиться на нее в ответ: знала, что может сделать больно не только ей.

13 апреля

      джимин больно оттолкнула минджон от себя. минджон больно для своего копчика упала на край кровати, подняв удивленно свои глаза. когда ю зла — к ней лучше не подходить, но минджон день ото дня совершала одни и те же ошибки, на которых никогда не училась. она была самой настоящей дурой, а умной лишь в редких случаях. по крайней мере, так считала в глубине своей души.       боязливый и в то же время желающий взгляд минджон прошелся по телу джимин редкой дрожью и табуном мурашек, разбежавшихся по всей ее чувствительной спине, по которой минджон любила водить пальцами, разглаживая раз за разом гладкость кожи. но джимин, чувствуя свое превосходство над минджон, обхватила ее подбородок, чтобы девушка не уводила взгляд в сторону, не смотрела по сторонам и не отвлекалась. тогда минджон поняла, что ей следовало бы смотреть только на джимин.       только на одну джимин.       — смотри на меня, минджон, — с каждым словом голос джимин звучал все тише и тише, и минджон, томно выдохнув через приоткрытые губы, попыталась кратко кивнуть, но из-за хватки, из-за родной ладони на своем подбородке, получилось у нее это очень хуево.       — я смотрю на тебя, джимин, — прошептала минджон в ответ и слабо улыбнулась, видя, как джимин осторожно уселась к ней на колени. руки рефлекторно улеглись на свои законные места: сначала на бедра, поднимаясь выше, к самим ягодицам, а там и на тонкую талию, из-за чего минджон тихо зашипела.       джимин приятно вжалась своим телом в тело минджон. это та самая глубокая и тесная близость, о которой минджон мечтала: чувствовать дыхание друг друга, учащенное сердцебиение, ощущать каждое легкое телодвижение и реагировать на него по-особенному, а еще вдыхать чужой запах, который раздавался рядом так ярко, что слизистая носа не успевала обработать каждую частичку сладости, посылая мозгу лишь частички. из-за этого минджон очень и очень часто вдыхала с шеи джимин ее аромат, чтобы он запомнился ярче, да и не осталось от него совсем ничего.       это было похоже на слизывание, от которого минджон тоже не отказывалась, хоть и неприятно было ощущать легкую горечь на корне языка, но понимание, что это был запах ее любимого человека, уничтожало все негативные чувства внутри.       у минджон руки хоть и не особо сильные, но они крепко сжали талию джимин, из-за чего она испустила томный выдох и грудью вжалась в лицо напротив. когда ким попыталась приподнять свою голову и поцеловать джимин, та слегка оттолкнула ее от себя.       — так и будешь обижаться на меня?       — я не обижаюсь, я всего лишь злюсь.       — ты ревнуешь, — уточнила минджон, носом обходя длинную шею со слабо выпирающим кадыком. — я же чувствую.       — я и не скрываю этого, — теперь уже и сама джимин это подтвердила, громко втянув через ноздри воздух и выдохнув его через рот.       — тогда почему ты так себя ведешь, будто отрицаешь очевидного?       джимин не ответила. только поднялась с чужих колен и прошла к стулу, что стоял позади нее, и присела прямо на край, в очередной раз сбивая минджон с толку.       — потому что.       коротко. четко. понятно. минджон вздохнула. она поднялась с края кровати и взглянула на часы.       без пяти минут двенадцать.

      а ведь, знаешь. люблю я тебя не потому, что ты есть. а потому, что благодаря твоему присутствию в моей жизни, я чувствую себя воодушевленно: я снова пишу романы и стихи, я снова слежу за собой и тем, что я делаю, я вновь и вновь нахожу смысл не просто для существования, а для жизни, в которой есть ты.

      минджон улыбнулась.       — почему ты улыбаешься? — спросила у нее джимин, на что минджон прикрыла глаза, втягивая ноздрями тяжелый воздух, в котором повисли ревность и непонятная злоба.       — потому что люблю тебя любить.       джимин слабо улыбнулась, а когда минджон села перед ней на колени и уложила на ее бедра голову, осторожно подняла руку и погладила ее по блондинистым волосам со слегка отросшими корнями.

24 апреля

я позабыла о том, каково это, писать кому-то письма.

я давно никому не пишу и понимаю, почему.

для меня не было конкретного смысла в этих бесполезных строках, когда их пропускали при чтении или, того хуже, выбрасывали в самую глубокую урну, где хранились человеческие чувства.

я редко брала ручку и писала. но сегодня был особенный день, джимин. и я знаю, что ты это знаешь.

ты никогда не задумывалась о том, что ты значишь для человека так много, что ради тебя он готов меняться и стать лучшей версией себя, чтобы ты не огорчалась в случае чего? не задумывалась о том, что твоя значимость перекрыла все другие негативные чувства и эмоции, которые блуждают в моем сердце? не задумывалась, что ты стала той, которую терять очень и очень страшно? ведь ты даришь тепло, ласку и заботу, какую не дарил никто.

я пишу это письмо тебе не потому, что мне хочется чем-то чиркануть на бумажке. а потому, что мои чувства не описать словами. но надеюсь, что, читая каждую строку, каждую фразу, ты ощутишь, насколько глубоко ты сидишь в душе писателя, будучи сама художником, рисующим произведения искусства. и ведь мы дополняем друг друга: я пишу, а ты рисуешь.

я пишу о тебе, а ты рисуешь меня.

моя муза,

моя спасительница,

мой близкий человек.

моя надежда на светлое будущее.

навечно твоя, к.м.