Когда маска треснет

Это был тот самый день, когда у Лины умерла мать. Они все сидели за праздничным столом: семья Лавальé и семья Мерсьé. Смех, хлопки хлопушек, звон бокалов и золотой свет гирлянд. Новый год. София Лавальé улыбалась, что-то говорила мужу — Марку, поправляла локон Эмили, обнимала Лину за плечи. Тео смеялся с Жюльеном, его младшим братом. Адель Мерьсé рассказывала какую-то забавную историю, Марсель Мерьсé наливал вино, как всегда молча, но внимательно наблюдая за всеми. Это был последний вечер, когда Лина смеялась по-настоящему. Ближе к полуночи София встала. — Забыла один подарок в машине, — сказала она с улыбкой, накидывая пальто. — Сейчас вернусь. Она закрыла за собой дверь. Прошло десять минут. Пятнадцать. — Где она? — впервые обеспокоено спросил Марк. Он поднялся, пошёл к выходу... И закричал. Они все выбежали за ним. София лежала прямо на тротуаре, будто кто-то просто выключил её посреди движения. Снег падал на её волосы. Лицо было бледным, почти прозрачным. Глаза — открыты. Кто-то вызвал скорую. Кто-то пытался нащупать пульс. Лина стояла, будто приросла к земле. Белый снег под ногам казался ей слишком ярким, слишком громким. Она смотрела на мать и не верила. Просто не верила. — Мама? — прошептала она. Её голос задрожал, почти не слышный. Слёзы не сразу появились. Сначала было просто онемение, тупая, глухая боль в груди. Она сделала шаг, другой, потом просто опустилась на колени в снег. Холод обжигал кожу, но она его не чувствовала. Только пустоту. — Ма-а-м... — захлёбываясь, позвала она — Мамочка... Слёзы хлынули — тяжёлые, горячие. Она сжалась, обхватила себя руками, раскачиваясь вперёд-назад. — Нет, нет, нет, нет... — бормотала она, как заклинание. Им было всего по десять лет. Лине — десять. Тео — тоже. И в этот момент они оба оказались лицом к лицу с чем-то, к чему не готовят. И вдруг чьи-то руки обвили её за плечи. Тео. Он не говорил ничего. Просто сел рядом, прямо в снег. Обнял её так, как умел — неловко, но крепко. Его рука легла ей на спину, маленькая ладонь дрожала, но не отпускала. Он тянув рукав куртки, чтобы укрыть её. Потянул варежку. — Я здесь. — прошептал он. — Я с тобой. Он не знал, что сказать. Ему тоже было страшно. Он не понимал, что происходит, но он видел, как Лина разваливается на части, и это было страшнее всего. Он просто держал её, пока она плакала. Пока она не могла говорить, не могла дышать, не могла поверить. Он не отпускал. Он запомнил этот момент на всю жизнь.