К чему приводит бессонница

Так всегда бывает — только решишь подремать буквально пять минуточек, как начинается: то Аполлон нашлёт чуму на лагерь, то троянцы пойдут в контрнаступление. А то и вовсе каким-нибудь кретинам вздумается открыть мешок, который им строго-настрого запретили открывать. В общем, поток сознания Одиссея, которого разбудил крик жены, на деле оказавшийся яростным рёвом вырвавшегося из мешка шторма, был не очень осмысленным. Проклятий и невнятного ора в нём было на порядок больше, чем членораздельных слов. — Пиздец, где мы? — из последних сил завязывая обратно тесёмки, спросил он, не адресуя ни к кому конкретному. Команду, похоже, волновал тот же вопрос, поэтому отвечать пришлось Эол, которая, конечно же, припёрлась посмотреть на очередной одиссеевский эпик-фейл: — Вон те скалы вроде как похожи на острова лестригонов, — прищурившись, она пригляделась к разгулявшимся волнам, а затем вдруг как-то нехорошо усмехнулась: — А ещё у вас гости, лузеры, — и исчезла, словно её ветром сдуло. Спросонья Одиссей соображал довольно плохо и не сразу понял, что это за гости могут пожаловать к ним посреди бескрайнего моря. И только когда вода рядом с кораблями начала пузыриться и ходить ходуном, начал осознавать, что на вопрос «Мы где?» ответ был довольно конкретным, рифмованным и неутешительным. Подойдя к краю борта и навалившись на перила для устойчивости, он вгляделся в беснующуюся морскую воду. И тут же раздался такой громкий и раскатистый голос, что Одиссею показалось, что сейчас его бедная голова расколется, как скалы об волны. — Одиссей из Итаки! Ты знаешь, кто я? Одной рукой прикрывая ухо — и подпирая слишком тяжёлую со сна голову, — Одиссей несколько секунд пялился на огромную человеческую фигуру, высунувшуюся по пояс из волн. Он всё ещё соображал очень, очень плохо. — Кто? — В смысле «кто»?! Ты в своём уме, смертный?! — из этих слов Одиссей заключил, что перед ним всё-таки бог, однако так сильно тормозил, что тому пришлось несколько раз громко и чётко произнести своё имя, чтобы в голове царя Итаки наконец что-то щелкнуло: — …Я говорю, По-сей-дон! Дошло?! Щёлкнуть-то оно щёлкнуло, однако на место так и не встало. — А, ой, Посейдон… Мы что, забыли принести тебе жертвы перед плаванием? — это единственное, что пришло ему на ум, потому что богов в основном злило, когда к ним проявляли непочтительность и не резали в их честь быка-другого. — Блять, извини, мы как только, так сразу, нам бы до земли теперь догрести… хоть до какой-нибудь… Грозный лик божества принял несколько ошарашенный вид — Ты вообще-то моему сыну глаз выколол, урод! — прорычал он. — …Какому сыну? Одиссей очень, очень плохо соображал после девяти дней непрестанного бодрствования. — …Да ты издеваешься, смертный. Посейдон приблизился к кораблю, на котором стоял царь Итаки; его грандиозная фигура возвышалась над смертными и их судёнышком, как гигантская глыба, высеченная из мрамора ветрами и солёной водой. Он хмуро глядел на Одиссея сверху вниз, тому же пришлось задрать голову, и отклонившись, он едва не рухнул на доски палубы. Схватился за фальшборт в последний момент, чтобы устоять, и забормотал оправдания: — Нет, прости… простите, владыка, у меня и в мыслях не было. Я всего лишь пытаюсь понять, что происходит, честное слово. Дайте… дайте мне минутку, и мы продолжим переговоры… — Ты что, бухал всю прошлую неделю? — прерывая его скомканные речи, осведомился Посейдон, приподнимая бровь. Похоже, он тоже не слишком хорошо понимал, что происходит с Одиссеем. — Лучше бы бухал… — тот со стоном ущипнул переносицу, но всё никак не мог избавиться от тумана в голове, в котором мысли вязли, как в мухи в мёде. В лицо ему плеснуло холодной водой, и Одиссей, фыркнув от неожиданности, растёр её, кое-как умываясь и цепляясь за ускользающую реальность. Когда же он отнял ладони от лица, то обнаружил, что Посейдон, уменьшившись до обычных человеческих размеров, застыл напротив него по ту сторону борта корабля, задумчиво подперев голову кулаком и ожидая. — Да, спасибо, владыка, так гораздо лучше, — вздохнул Одиссей, снова берясь за перила, потому что глаза всё равно слипались, а ватное тело тянуло опуститься на палубу и отрубиться, наплевав и на команду, замершую позади него в немом ужасе, и на разгневанное божество. Лишь испытующий взгляд Посейдона удерживал его на ногах. — «Спасибом» ты от меня не отделаешься, — мрачно ответил тот. — Теперь вспомнил? — Одиссей слабо мотнул головой, и бог снова вспылил: — Да что с тобой не так?! Сосредоточься хоть немного, когда с тобой говорит один из кронидов! — Клянусь, я стараюсь изо всех сил, — и он не лгал, Одиссей правда прикладывал титанические усилия для того, чтобы держать глаза открытыми и не терять нить разговора. Вздохнул, решив, что ему нужно выговориться: — Видите ли, у смертных очень по-дурацки устроено тело, владыка, и им периодически требуется спать. К сожалению, я лишал себя этой радости жизни последние девять дней, чтобы как можно скорее доплыть до Итаки и, — он поднял указательный палец, подчёркивая свои слова, — возблагодарить вас, владыка, за благополучное плавание обильными жертвами. Однако, стоило мне под конец пути позволить себе роскошь, доступную каждой собаке, но не мне, и заснуть буквально на пару минут, как кучка идиотов, — он повысил голос, чтобы его подданные слышали, как он их отчитывает, — решила, что они самые умные и что они совершенно не в состоянии подождать ещё один ёбаный день, чтобы посмотреть, что в ёбаном мешке, который им, блять, сказали не трогать, пока не ступим на твёрдую землю. И они его, сука, развязали. И разбудили меня. Поэтому, владыка, я дико извиняюсь за свой неподобающий вид и невменяемое состояние моего разума, потому что я нихуя за эти пять минут не выспался и, видит Гипнос, это не моя вина. Закончив, он снова протёр лицо, похлопав для верности себя по щекам. Команда сзади стояла как громом поражённая, однако Одиссею их было ни капли не жаль — будет он с ними ещё церемониться после такой многоступенчатой подставы. Тем более, никто из них что-то не торопился ответить перед божеством вместо своего сонного капитана. Так что никакой пощады этим ослам. Посейдон же, внимательно выслушав его, хмыкнул и поглядел Одиссею за спину — ему-то было, должно быть, приятно полюбоваться на их побелевшие лица. — Похоже, тебя предали и твоё тело, и твои подчинённые, царь Итаки, — с иронией произнёс он. Подавшись вперёд, он наклонился и оказался так близко к Одиссею, что тому бы отстраниться в страхе, но все его инстинкты были притуплены одним-единственным желанием — поскорее покончить с этим разговором, чтобы не было больше поводов сопротивляться сну. Он не двинулся с места, даже когда голова Посейдона замерла совсем рядом. Пристально глядя на оторопевших матросов, тот прошептал достаточно громко, чтобы все на корабле услышали, и так соблазнительно, что по коже Одиссея побежали мурашки: — Хочешь, я убью команду, что мешает спать? — Да… Хотя нет, постойте, — тут же передумал он, пока рука с трезубцем не поднялась и не обрушила на людей гнев стихии. — Это же не решит проблему, их неупокоенные души будут ещё больше доставать меня, — он вздохнул и, совершенно забив на субординацию, положил тяжёлую голову богу на плечо. — Я, должно быть, сильно виноват перед вами, владыка, раз вы явились лично, но я правда не могу ничего сделать в таком состоянии. Мне бы хоть пару часов наверстать… — Я пока что не разрешал тебе засыпать, смертный, — грозно сказал Посейдон и смахнул чужую голову со своего плеча, так что Одиссей, потеряв точку опоры, вновь едва не упал. — Какое жалкое зрелище, — процедил он сквозь зубы. — Решил, что если с тебя взять нечего, то я прощу тебе увечье Полифема? — Всего пару часов, владыка! — взмолился Одиссей, жмурясь так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. — Всё, что угодно, только дайте мне сперва выспаться, прошу… — О, значит, всё что угодно? — ухватившись за его неосторожную фразу, Посейдон по-акульи оскалился. И вдруг предложил: — А хочешь поспать у меня? Песочек на морском дне очень мягкий, вода приятно укрывает… Звучит как предложение века, не находишь? — Да, да, спасибо, владыка, — уже не вдумываясь, на что он соглашается, Одиссей последовал за манящей рукой Посейдона… и бултыхнулся в воду, камнем уходя на дно. Ещё несколько минут итакийцы стояли, ожидая, что грозный бог вновь появится, чтобы свершить кару ещё и над ними, однако море успокоилось и больше не проявляло враждебности. По одному они начали заглядывать за борт, недоуменно переглядываясь. — И что же случилось с капитаном? — наконец подал голос Перимед. — Он утонул, — озвучил очевидное Еврилох. — Ясно… Выходит, мы можем плыть домой? И боги больше не будут препятствовать нам? — Выходит, что так. — Кто-то должен будет рассказать об этом Пенелопе… — Давайте не будем расстраивать вдову ещё больше. Скажем, что капитан пожертвовал собой ради остального флота. — Звучит достойно. Не особо эпично… но достойно.