Мой конец

      Подойдя к старой, обшарпанной двери, я засунул ключ в замочную скважину. Металл скрипел, сопротивлялся. Я надавил плечом, и дверь, набухшая от привычной сырости подъезда, нехотя поддалась. Квартира встретила меня темнотой и тем запахом, прежним, кисловатым, въевшимся в стены ещё до меня, который за полгода так и не выветрился. Я бросил сумку у порога и закрыл за собой дверь. Щелчок замка — и прихожая стала тем, чем она была каждый вечер: тесным тупиком, куда возвращаться не хочется, но больше некуда. Не снимая пальто, пропитанного холодом и уличной грязью, я опустился на пол в прихожей.       Спина прижалась к холодной стене, а взгляд утонул в пустоте. Той самой пустоте, что давно поселилась во мне, пожирая остатки былой жизни. Сколько я так сидел? Минуты? Часы? Время потеряло смысл, превратившись в бесконечную цепь мучительных мгновений. Я смотрел в никуда, и перед глазами вставали обрывки дня — неясные, но угнетающие: голос преподавателя, турникет, спины однокурсников. Кто я? Зачем я здесь? Эти вопросы не терзали, не жгли. Они просто были, как тупая боль, к которой давно привык. Ответов не было. Только гулкая тишина и усталость, сжимающая сердце.       Колледж… Эта безжалостная машина, перемалывающая мою душу, высасывающая последние капли сил. Каждый день — шаг в никуда, каждая пара — час, который нужно пережить, не понимая зачем. Я чувствовал, как моё существование катится вниз, в пропасть, где нет ни света, ни надежды, только вечная тьма и сознание собственной ничтожности. И всё же откуда-то, из самого дна этой муки, явились силы. Я поднялся медленно, словно старик, чьи кости отяжелели от груза лет, и начал стаскивать с себя одежду.       Пошатываясь, я побрёл в свою комнатушку. Тесную, с низким потолком, давящим на меня, как сама жизнь, с единственным окном в серый колодец двора. Лёг на кровать, не раздеваясь до конца, прямо в мятом костюме, пропахшем потом. Сон накрыл меня мгновенно, плотный и тёмный, и я провалился в забытьё. Сколько я так лежал? Час? День? Время исчезло, растворилось в этом беспамятстве. Очнулся я уже ночью, или то был предрассветный сумрак? — в комнате царила тьма, такая густая и осязаемая, что я не сразу понял, открыты ли у меня глаза.       Собрав остатки воли, я поднялся и поплёлся на кухню. Там, в углу, мяукнула кошка — единственное существо, ещё связывающее меня с миром живых. Я насыпал ей еды, слушая, как сухой корм стучит о миску, и этот звук, такой простой, такой обыденный, вдруг показался мне насмешкой над моим состоянием. Сев на стул, я снова утонул в своих мыслях. Они кружились, хаотичные, беспощадные: об IT, которое я не понимаю, о колледже, который не оставляет выхода, о том, как жизнь медленно вытягивает из меня последние нити смысла. И в этой тьме, среди обломков моего разума, я спрашивал себя: есть ли конец этому падению? Или же я обречён вечно тлеть вот так, медленно, до полного угасания?       Я тяжело поднялся, словно тело моё сопротивлялось каждому движению. Зачем я встал? Чтобы приготовить себе яичницу — жалкий ритуал, повторяющийся изо дня в день, как насмешка над моим существованием. Включив плиту, я смотрел, как огонь лениво лизал сковороду, а масло шипело, растекаясь жирными пятнами. Я разбил яйца, и их желтки медленно растекались, смешиваясь с белком в уродливую бесформенную массу. Стою, жарю, а перед глазами — та же кухня, та же сковородка, те же стены. Не моя квартира. Чужая. Родители уехали ещё когда начинался первый курс — и с тех пор эта комната, этот запах, этот потолок стали единственным, что у меня есть.       Когда еда была готова, я взял вилку и начал есть прямо со сковородки, сидя на полу рядом с кошкой. Она жевала свой корм, а я — эту тошнотворную массу, от которой меня воротило, как от всего, что окружало меня в этой жизни. Каждый кусок застревал в горле, тело отказывалось принимать даже это. Через некоторое время я бросил это занятие, поднялся и, шатаясь, побрёл в свою комнату. Упал на кровать, и сон, тяжёлый, липкий, поглотил меня. Мне снились кошмары, но какие? То ли безумные видения больного рассудка, то ли обрывки сегодняшнего дня, искажённые усталостью. Я не запомнил их — лишь ощущение ужаса осталось к утру, тягучее, не отпускающее.       Очнулся я от визга будильника. Этот механический крик раздирал тишину комнаты, и я протянул руку, чтобы выключить его, но голова, тяжёлая и гудящая, отказывалась слушаться. Тяжесть давила на виски, на глаза, на всё существо, и я не мог унять её, не мог найти покоя. Второй будильник прозвенел — я пропустил и его. Третий… И вдруг осознал: этот, что звучит сейчас, последний. Больше звонков не будет. Если я не встану, день в колледже пройдёт без меня, и эта мысль, вместо облегчения, принесла лишь новый укол тупого страха. Каждое движение — открыть глаза или закрыть — отдавалось болью. Голова гудела, и я понимал: если не встану сейчас, не встану вовсе.       С трудом, цепляясь за остатки воли, я поднялся. Ноги подкашивались. Я еле дошёл до ванной, включил свет — резкий, ослепляющий — зашёл в душ. Вода хлынула холодная, безжалостная, но я стоял неподвижно, механически намыливая тело. Мысли кружились вокруг меня тихо и неотвязно. Я смотрел на струи воды пустым взглядом, не осознавая, где я и что делаю. О чём я думал? О смерти — близкой, почти привычной, не пугающей уже. О жизни — бессмысленной, как этот душ, что смывает грязь, но не усталость. О мечтах — давно разбитых, растоптанных, но всё ещё где-то тлеющих, как угли под пеплом, которые никак не догорят до конца. Всё пропало — и всё ещё было, мучительно, неотвратимо.       Едва закончив мыться, если это вообще можно было назвать мытьём, я вышел из душа мокрый, дрожащий. Покормил кошку и приготовил себе очередную яичницу. Её запах, её вкус — всё вызывало тошноту, но я заставил себя проглотить хоть немного. Затем, собравшись, вышел из дома. Опоздание — в очередной раз. Я шёл в этот ад, именуемый колледжем, и каждый шаг отдавался в груди глухой болью. Улица лежала передо мной, серая, безжалостная, а я двигался вперёд, зная, что конца этому нет — и не будет.       Подойдя к метро, я замер перед этой массой людей, что текла внутрь. Толпы двигались, и в их движении не было ни свободы, ни смысла — только привычка, только утро, только надо. Я толкнул стеклянные двери, прошёл, турникет щёлкнул, пропуская меня, и я спустился в подземку, где воздух пропитан потом и гулом поездов.       Поезд подъехал, двери раскрылись, и я втиснулся внутрь вагона. Жара, запах человеческих тел, сырости и металла — всё это ударило разом. Люди вокруг толкались, дышали мне в затылок, их лица сливались в серую безликую массу. Меня колотило от этого состояния, в котором я существовал, а не жил. Долго я простоял, цепляясь за поручень дрожащими руками, чувствуя, как ноги подкашиваются, как каждая мышца ноет. В голове гудело, мысли путались: «Зачем я здесь? Зачем я терплю это? Неужели вся моя жизнь — лишь череда таких мучений?» Но ответа не было — только пустота, глухая и беспощадная.       Когда поезд выпустил меня на станции, я еле выбрался наружу. Ноги дрожали, каждый шаг отдавался болью. Я побрёл к зданию колледжа — серому, привычному, ненавистному. Вокруг сновали люди, но я не хотел их видеть, не хотел слышать их голоса, не хотел даже дышать с ними одним воздухом. «Не хочу, не хочу, не могу больше терпеть», — стучало в висках, пока я подходил ко входу. Охранник стоял на своём месте. Он взял мою сумку, расстегнул молнию, заглянул внутрь и сказал «иди» — не глядя на меня. Взгляд мимо, куда-то в сторону, к следующему. Не грубость даже — просто отсутствие. Тебя нет. Есть сумка. Сумку проверили. Сумке сказали «иди». Я прошёл, сдал верхнюю одежду и побрёл в аудиторию.       Я сел за парту — свою, у стены, подальше от всех, — уронил голову на руки и замер. Ни с кем не говорил, ни на кого не смотрел. Давно уже не говорил и не смотрел — с тех пор, как в начале года написал в общий чат что-то про совместную работу над лабами, получил в ответ тишину, а потом увидел, как кто-то сделал из этого шутку. Больше не пытался. Началась первая пара, и сразу — повышенные тона преподавателя, угрозы провалом на экзаменах. Хлынул поток информации: синтаксис, структуры данных, запросы. Я пытался записывать, пытался вцепиться в слова, но они ускользали, растворялись, оставляя жалкие обрывки. «Почему я не могу запомнить? — кричал я внутри себя. — Почему всё это не держится в голове?» Всё выветривалось, и я ненавидел себя за это, ненавидел этот колледж, ненавидел весь мир.       Конец первой пары — я был раздавлен. Конец второй — я балансировал на той самой грани, где жизнь и смерть сливались в одно. Обед я не взял — давно уже не беру. Утром нет сил думать об этом, а деньги, которые переводят родители раз в месяц с той стороны, едва хватают на самое необходимое. Голод давно перестал быть голодом — теперь это просто тупая боль в желудке, ставшая частью меня, как и всё остальное. В перерыве я вышел на улицу и полчаса бродил кругами вокруг здания. Мыслей не было — только пустота, только умирающая душа, только немой вопль, обращённый к небу: «Господи, если ты есть, закончи это! Дай мне покой, дай мне конец!» Но небо молчало, и я продолжал идти, шаг за шагом, как автомат, как мертвец, что ещё не осознал своей кончины.       Третья пара, четвёртая… К концу дня тело моё кричало о пощаде. Ноги отказывали, голова раскалывалась, всё внутри тихо угасало. Я вышел из колледжа, бросив негромкое «до завтра» охраннику, которого ненавидел каждое утро, и боком скользнул мимо однокурсников, молясь только об одном — чтобы никто не заговорил со мной. Снова метро — переполненное, душное. Места нет, ноги дрожат, готовые подломиться. Я стоял, цепляясь за поручень, и думал: «Упаду сейчас, отключусь, и пусть — пусть это будет конец». Но каким-то чудом я выдержал этот путь и выбрался на своей станции.       Шёл домой под дождём. Его холодные струи стекали по лицу, а я не стал брать зонт — зачем? Люди вокруг двигались, укрываясь, куда-то спеша, и это их движение казалось мне далёким, нереальным, чужим. Улица лежала передо мной серая и мрачная, и я двигался вперёд, еле переставляя ноги. Дойдя до дома, поднялся на этаж, каждый шаг по лестнице отдавался тупой болью в груди. Засунул ключ в скважину — пальцы дрожали, металл скрипел. Дверь поддалась, и я вошёл. Кошка встретила меня коротким мяуканьем. Я рухнул на пол в прихожей, не снимая мокрого пальто, и просто сидел там, гладя это маленькое существо. Её шерсть была мягкой и тёплой. Единственное тёплое, что у меня осталось. Я смотрел в её глаза, большие, доверчивые, и думал: «Почему ты ещё здесь? Почему ты не бросишь меня, как все остальные?» Она мурлыкала, прижимаясь ко мне, а я чувствовал, как что-то горячее подступает к глазам. Но плакать я не стал — не было сил даже на это. Вокруг царила тишина, нарушаемая только её дыханием, и я, потерянный, раздавленный, спрашивал себя: «Сколько ещё? Сколько я смогу вынести этого?» Ответа не было. Только пустота, только кошка, только я — на холодном полу, в мокром пальто, живой почему-то всё ещё.       Спустя некоторое время я поднялся с холодного пола. Тело ныло во всех местах сразу, равномерно, как умеет ныть только измождённое до предела тело. Я скинул мокрое пальто — оно шлёпнулось в угол и осталось там лежать, пропитанное дождём. Кошка сидела неподалёку и смотрела на меня. Я подошёл, дрожащими руками насыпал ей еды, и пока сыпал, подумал — мелькнула мысль, тихая и страшная своей обыденностью: а не взять ли мне её еду себе? Сухой корм для животного вдруг показался последним, что есть в этой квартире. Сил готовить не было — я не ел весь день, может, и дольше, но усталость, та самая, что отнимала всякое желание бороться даже за себя, взяла своё.       Я побрёл к кровати, каждый шаг отдавался болью в ногах, в спине, в голове. Рухнув, уткнулся лицом в подушку — холодную, влажную от пота, который пропитал её за эти дни. Сон накрыл меня мгновенно, плотный и тёмный, без сновидений, без кошмаров, без мыслей. Только тьма. Я провалился в неё не сопротивляясь, не надеясь, не желая ничего. Это была не жизнь, а что-то, что за неё цеплялось.       Проснулся в холодном поту, не понимая сначала, где я и который час. Всё тело болело — не просто ныло, а кричало, каждая мышца требовала покоя, которого не было. Руки дрожали, ноги отказывались слушаться, голова гудела. Будильник вопил в темноте, и я с трудом поднял руку и выключил его. «Это конец, — подумал я. — Это предел». В глазах — пелена, в груди — ледяной ком, а внутри — та самая пустота, что давно уже пожрала всё остальное. «Я больше не могу, — шептал я. — Не могу идти туда. Не могу вообще». Я закрыл глаза, и снова тьма — не сон, а просто провал, бегство от утра.       Очнулся позже — сколько прошло времени, не знаю. Часы? Дни? Время потеряло смысл, растворилось в этом беспамятстве. Колледж я пропустил — и хорошо, потому что мысль о том, чтобы встать и пойти туда, была такой же невыносимой, как и вчера, и позавчера, только сейчас у неё не стало сил притворяться необходимостью. Кошка мяукнула рядом, и я, пошатываясь, поплёлся на кухню. Пол качался подо мной, или это я качался — не понял. Насыпал ей еды, смотрел, как она ест. Голод — острый, режущий — скрутил желудок. Но мысль о том, чтобы приготовить что-то себе, вызвала лишь тошноту. Я развернулся, побрёл обратно к кровати и рухнул. Мысли кружились, медленные и тяжёлые: «Зачем я живу? Ради чего терплю эту муку? Ради кошки? Ради колледжа? Ради родителей, что там, далеко, и, может быть, даже не знают, в каком состоянии я сейчас?» Ответов не было. Только тишина и усталость, сжимающая горло. И снова — забытьё, тьма, пустота.       Открыв глаза, я увидел ночь. Часы показывали около полуночи. В голове билась одна мысль: «Что делать с кошкой?» Я не мог больше заботиться о ней — не мог заботиться о себе. В состоянии полубреда, с помутнённым сознанием, я поднялся и, шатаясь, побрёл к соседке — старушке, что жила за стеной. Её квартира, тёплая и уютная, была как другой мир, недоступный мне. Постучав в дверь, я дождался, пока она откроет. Её доброе лицо, испещрённое морщинами, дрогнуло от удивления, когда она увидела меня. И было отчего: я выглядел как живой мертвец — не ел два дня, глаза ввалились, кожа приобрела землистый оттенок, голос дрожал, как у умирающего. «Позаботьтесь о кошке, — прохрипел я, — я не смогу… Не сейчас». Она смотрела на меня с жалостью, смешанной с тревогой, и кивнула, соглашаясь приютить её на время. Я передал ей кошку, и в груди что-то оборвалось. Грусть? Облегчение? Я не знал. Попрощавшись, я вернулся к себе, чувствуя, как пустота в квартире стала ещё гуще.       Лёг на кровать, накрылся одеялом, дрожа от холода, что шёл не от комнаты, а изнутри меня. Утром будильник снова заорал, но я выключил его без раздумий. Колледж? Нет, я не пойду. Желания не было — ни жить, ни двигаться, ни дышать. Только одно чувство владело мной: желание умереть, ясное, чёткое, как никогда прежде. Смерть была рядом — не страшная, просто рядом, как давний знакомый. Хотел насыпать еды кошке, но, не найдя её, вспомнил, что отдал её соседке. Это воспоминание накрыло меня, и я, не в силах стоять, рухнул на пол. Так я пролежал — час, два, три? Время исчезло, растворилось в этой бесконечной муке. Сколько я не ел? Три дня? Четыре? Телефон давно сел, зарядка лежала рядом — я не потянулся. Я не хотел ничего — ни еды, ни света, ни жизни. Только конца, только избавления.       С трудом поднявшись, я взял ремень — старый, потёртый, с металлической пряжкой, что тускло блестела в полумраке. Руки дрожали, желудок сводило от голода, ноги подкашивались, но я, в помутнённом сознании, побрёл к люстре. Она висела посреди комнаты — старая, пыльная. Завязал узел — ремень был коротким, и пришлось подставить высокий барный стул, что стоял у стены. Каждый шаг, каждое движение отдавались болью в теле, но я уже не чувствовал её — только цель, только конец. Накинув петлю на шею, я стоял на стуле, глядя в пустоту перед собой. Комната плыла перед глазами, стены качались, как в кошмаре. Мыслей почти не было. Одна только, тихая и спокойная: я не могу больше.       Одним движением я опрокинул стул. Глухой стук. Ремень натянулся. Боль — резкая, короткая. Воздух ушёл. Перед глазами — серый потолок с жёлтым пятном в углу. И больше ничего.