Airen

Любить — значит познать боль.

И всё же я не могу не стремиться к тебе.

СЕЙЧАС

В небольшом зале — они ввосьмером и пара менеджеров. Последние здесь вообще ничего не решают (хвала новому контракту!) и даже не фиксируют происходящее (хотя, может, они что-то и фиксируют, но Сынмин им не очень доверяет в этом вопросе, поэтому делает это сам). Справедливости ради, рядом с менеджерами лежат какие-то листы, а сами мужчины периодически все-таки что-то записывают. Две уставшие тени. Заметки в телефоне пустые — пока записывать нечего, а пялиться особо некуда. Хотелось бы, конечно, побесить мемберов, рассматривая их в упор с глупым лицом, но сегодня — день выбора пар для будущих юнитных песен, саботировать который не хочется. Сынмин давно уже забил себе расписание так, чтобы времени на праздные мысли не оставалось, но вот он здесь, и он еле сдерживается, чтобы не начать анализировать. Каким бы человеком дисциплины он не был, его «хочу» почти всегда побеждает «надо», поэтому он осторожно принимается изучать обстановку. Чан очевиден: он, по обыкновению, залипает в телефон. Сынмин бы возмутился, что спустя семь лет лидер все еще выполняет ту работу, которую должен выполнять рядовой менеджер компании, но Чану слишком очевидно просто нравится быть нужным и заебанным. А еще у него определенно какой-то кинк на контроль, иначе бы стафф не был бы настолько вежливо-выебанным каждый раз, когда у них расписание. Чанбин и Чонин странно переглядываются, нетерпеливо ерзая на стульях, Хенджин рисует на каком-то клочке бумаги черной ручкой и злится, что она пишет через раз. Джисон с Феликсом тоже сидят в телефонах: Феликс чистит галерею, Джисон залипает на рилсы с уборкой. Минхо сидит, откинувшись на спинку стула, и, запрокинув голову, словно дремлет, абсолютно не заинтересованный в том, что происходит. Сынмин знает почему: музыку хён сочинять не умеет и учиться не стремится, тексты он пишет неплохо, но его участие часто ограничивается интересной игрой слов или двумя строчками, придуманными на ходу, но отлично подошедшими к треку. Перед ним в принципе никогда не стояли такие задачи. Оценить, в каких настроениях сегодня минсоны проще простого: Джисон обожает игру на публику: громкое фырканье, периодические вздохи и покашливания обращены в сторону Минхо, сидящего по другую сторону стола. Острые быстрые взгляды Джисона выстреливают в невозмутимую фигуру, в надежде перехватить направленный на него самого взгляд. Не знакомы, значит. Что их развело сегодня: внезапная ревность, бытовая неурядица или глупый спор, кто сильнее: утка или барсук, не столь важно. Завтра они снова превратятся в сынминовский романтический кошмар наяву. — Что ж, — Чан, откашлявшись и убрав телефон, громко хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Минхо садится прямо так ловко, словно не изображал спящего. Хенджин переводит напряженный взгляд с незаконченного рисунка на Чана, и тот кивает, разрешая рисовать, пока все общаются, — нам нужно разбиться на пары для юнитных песен. Я так понимаю, многие уже все решили, — он смотрит в сторону хихикающих Чанбина и макне, — но тому, кто еще не определился, нужно сделать это сейчас. Сынмин держит телефон наготове, чтобы составлять протокол встречи. — Естественно, — Чан смеется тому, насколько очевидно для всех присутствующих то, что он сейчас скажет, — никаких юнитов между трирачей. Все согласно кивают. — Я думаю, будет справедливо, если начнут младшие, — он тепло улыбается Чонину, — макне он топ! Выбирай. Чонин, обычно прохладный в своем проявлении, вдруг нетерпеливо ерзает и озирается на Чанбина. — Мы с хёном, — говорит он, положив ему руку на плечо, — кое-что придумали… это будет просто улет! Чанбин радостно поддакивает: — Это Йена придумал, там тако-ое будет! — Он размахивает руками, показывая, насколько крутое это «такое». Феликс открывает рот, выдавая задумчивое «э?» и аккуратно смотрит на Сынмина. Думает, что смотрит аккуратно, но смотрит очевидно, громко так смотрит. Даже неприлично. Он наверняка был уверен, что Сынмин будет петь в паре с Чонином. Сам Сынмин хотел забрать себе Чонина, просто потому что с Ханом у него уже недавно был «Респиратор», а никто из других мемберов его бы в компанию не взял. Они все любят друг друга, но любовь, она ведь разная, да? Да и не в любви дело: песня должна хорошая получиться, должны совпасть вкусы, должно… сойтись слишком много звезд, а сегодня облачно. С ним бы поработал Хенджин, этому только дай тему, но сам Сынмин не хотел бы работать с Хенджином: неразбериха, ненужные эмоции не к месту, сорванные сроки и слишком много изменений в уже утвержденном варианте. Они пытались записывать что-то для контента, было миленько и опыт интересный, но Сынмину хватило. — Сынмин? — Чан зовет уже второй раз, прежде чем он кривится, демонстрируя, что слышит. — Я… — начинает он. Что ему хочется сказать, но что он никогда не скажет, виснет в комнате густой тишиной, смотрит на него глазами ждущих мемберов. Я бы хотел побыть таким же наглым, как Джисон и записать то, что чувствую? Я бы хотел под видом красивой баллады вывалить свои чувства всему миру? Я бы хотел спеть… — А можно я? — тянет лениво Минхо, невысоко поднимая руку. Чан цокает и хмурится: — Нет, Минхо, мы выбираем по порядку, ты не уйдешь отсюда раньше остальных. — Да не, я хочу спеть с Сынмином. Я бы хотел спеть ее с тобой. Джисон громко хмыкает, но Минхо снова не смотрит на него. Только на Сынмина. Мягко, как может только он, и искренне улыбается. — Я же давно хотел какую-то балладу спеть, а Сынмин в этом профи. Красиво бы вышло. Чан ойкает и рассеянно чешет висок: — Да, конечно, почему нет… Сынмин, ты согласен? — Сынмин старается кивнуть как можно более сдержанно, хотя внутри все горит от смеси радости и волнения, — Феликс? Тот что-то шумно и быстро объясняет, все охают, ахают, Сынмин машинально записывает в заметки, кого он выбрал в пару (протокол встречи, чтоб его), пальцы действуют сами. У него идеальный слух, но сейчас все звуки словно из другой комнаты. Он не может отвести взгляд от внезапно довольного Минхо. Который смотрит на него в ответ, кивает и подмигивает. Сынмин фотографирует глазами и это довольство, обращенное к нему, и этот кивок, и это подмигивание. И складывает в свой мысленный фотоальбом отобранных кадров с Минхо. Он воображаемый, но пухнет от снимков почти буквально. Там этих Минхо завались. У всех Стей мира нет столько гребаных карточек, сколько у Сынмина воображаемых фотографий хёна. Он мысленно заходит на воображаемый маркет-плейс и заказывает еще пару воображаемых альбомов. Потому что пока они будут записываться, ему предстоит сделать много, очень много фото. Кадров хватит на целый фильм.

***

— Не занят? Джисон ушел, воодушевленный, за Феликсом, который увлеченно вываливал ему все свои идеи. Это забавно, но «типичный творческий» распиздяй Джисон становится невероятно собранным и серьезным, когда рядом появляется кто-то еще более творческий и распиздяйный. Феликс занял эту позицию, и Хан даже достал телефон, открыв заметки, чтобы структурировать поток младшего, попутно вставляя свои мысли. Остальные разошлись так же быстро. Сынмин стоит у выхода из кабинета. У него через полчаса урок вокала, через полтора — гитара, дальше массаж и еще какая-то ерунда, которую он сам себе придумал на вечер, типа разморозки холодильника. — Когда? — переспрашивает Сынмин, делая вид, что открывает календарь, но на самом деле он уже открыл диалог с учителем по вокалу. Для Минхо он всегда свободен. — Ну, можно сейчас, — старший пожимает плечами и широко зевает, совсем не стесняясь демонстрировать гланды. Он усмехается, — у меня же все равно личного расписания нет сейчас. Кроме того, что сам себе придумаю. Сынмин смотрит на диалог с преподавателем и печатает сообщение об отмене занятия. Переводит двойную оплату за неудобства. — Ты-то как раз весь в делах, наверное, — Лино машет рукой и встает со стула, направляясь к выходу. Плечо Минхо под футболкой горячее, Сынмин в очередной раз жалеет, что до песни про вулкан додумался не он. — Хён, нет, — возможно, он говорит чуть громче и чуть быстрее, чем стоило бы, — я свободен, — он выключает звук на телефоне раньше, чем преподаватель отвечает, — абсолютно. — Перекусим? Пока они едут в лифте, Сынмин освобождает себе вообще весь день.

***

Минхо сидит у него в гостиной. Технически, это гостиная не его, а их, в общей с Феликсом квартире. Практически, это и квартира Минхо тоже, потому что старший переехал к Хану, а они остались с Феликсом в старом общежитии из-за дебильного договора аренды, который компания подписала сразу на много лет вперед. Сынмин был достаточно убедителен, когда говорил, что обсуждать песню в общественном месте грозит утечкой информации. И теперь Ли Минхо сидит в его гостиной. Физически. Ест свой суп, прихлебывая, и красиво облизывает красные от соуса губы. Сынмин не какой-нибудь извращенец, вроде Хана, который залипает на хёна, кормя свой спермотоксикоз даже спустя столько лет. Сынмин не пялится, он просто фотографирует, чтобы посмотреть попозже, перед сном. Пролистать слайды сегодняшнего дня, подписанного цитатой, которую произнесет Минхо. — Ничего не меняли? — спрашивает старший, откидываясь на диван и оглядывая комнату. Картинка такая правильная. Его гостиная, его диван, его хён на нем. Как год назад, когда они еще жили вместе. Заменять «наш» на «мой» получается само собой. Хотя бы в мыслях Сынмин хочет реализовать свое собственничество. — В комнате макне теперь гардеробная и кладовка. В твоей… Сынмин купил те же цветы, что были при Минхо и похожую кровать. Они хотели обустроить там игровую, но по сути там просто живет фантом воображаемого Минхо, к которому все еще нельзя заходить. — Особо ничего не поменялось, — заканчивает он, улыбаясь. Минхо кивает почти равнодушно. Но не может же ему быть совсем все равно на то, что стало с его комнатой после отъезда? — Песня! — Он воодушевленно вскрикивает и хлопает в ладоши, отставляя посуду, и принимает на диване удобную позу, поджав под себя ноги, — что будем петь? Есть идеи? Сынмин смущен вопросом. Он уже знает, что бы он хотел спеть. У него уже несколько лет лежит текст, который умудряется быть актуальным до настоящего момента. У него перехватывает воздух, и говорить становится невозможно, Минхо спасает, не дожидаясь ответа. — Я в последнее время много занимаюсь вокалом, — говорит он чуть смущенно, но нотки упрямства пробиваются, — я бы хотел петь не меньше, чем ты по таймингу. Типа… никаких там вторых ролей и вот этого «воу-оу» на фоне, пока ты тянешь высокие ноты. Я действительно хочу показать себя. Они на разных концах комнаты: Сынмин на кухне за островком, Минхо на диване, там, где уже гостиная с телевизором. Подойти ближе хочется и не смéется одновременно. — Ты очень вырос в вокале, хён, — негромко говорит Сынмин, — мы сделаем так, что это увидят все. Ты не против романтической баллады? У меня уже есть идея. Сердце стучит чуть сильнее, когда Минхо расплывается в счастливой улыбке и кивает: — Ким Романтическая Ли Баллада! Это будет хороший дуэт. Мы постараемся. Сынмин мысленно скулит, когда представляет, что именно он покажет всем сияние Минхо. Тишину прерывает тихий смешок: — Только давай не совсем уж слащавую, — его хён морщится, улыбаясь, — я хочу, чтобы услышали мой голос, а не то, что у нас двоих тайные отношения или вроде того. О, Сынмин бы хотел. Но он не посмеет. Он не успевает заверить, что ничего такого и не планируется, как телефонный звонок прерывает неловкое молчание. Минхо поднимает трубку, некоторое время слушает, а после расплывается в нежной улыбке: — Нет, это ты меня прости. Я всю неделю ворчу, спасибо, что терпишь меня. Интонации сладкие настолько, что хочется что-то разбить, чтобы не слышать их. Сынмин должен был привыкнуть, давно должен был. Но никак не привыкнет.

ТОГДА

Он отдает себе отчет в том, что врет себе слишком много: надумывает и накручивает, иногда интерпретирует факты так, как ему больше нравится, чтобы история для мозга получилась более стройная. Но он никогда не сможет сказать себе, что он сразу знал, что обречен. Потому что он не знал. Это к дебюту хён был резок чертами, это уже после дебюта он стал остер на язык. Но тогда, в коридоре на пятом этаже ДЖУПа, Сынмина встретили немного потерянный взгляд и округленное лицо, острые скулы которого едва возвышались над подростковыми (как и у всех них) чертами. Было что-то дерзкое только в его сережке в виде удлиненного креста, но в остальном он выглядел, как потерянная домашняя кошка на незнакомой улице. Сынмина поражало это впоследствии. С таким опытом в жизни «на воле», участия в танцевальных конкурсах и даже туре BTS, будущий хён, стоя перед ним в коридоре, неловко улыбался и поджимал губы, оглядываясь по сторонам в поисках нужного кабинета. Он ощутил иррациональный страх, когда впервые посмотрел в эти карие глаза, захватившие его. Если Сынмин не спасет его, это сделает кто-то другой. Он не помнит, чтобы раньше чувствовал себя настолько уверенным рядом с кем-то, когда подошел знакомиться. Что-то побуждало его открыться полностью перед этим незнакомцем, показать все свое мягкое нутро, стать полностью уязвимым. Сынмин весь — как ладонь, протянутая зверю: не бойся, у меня нет оружия, подойди, понюхай. Минхо не стал даже присматриваться: облегченно выдохнул, представившись, очаровательно и немного кокетливо улыбнулся и, перед тем, как они попрощались в конце дня, произнес тонкое-бархатное: — Спасибо, Сынмин. Не знаю, что бы я без тебя делал. После — вечером, в дневнике Сынмина жирным было выведено: «Сегодня я познакомился с Ли Минхо»

СЕЙЧАС

— Вау, — Минхо изумленно смотрит на текст песни, где уже подписано, сколько у кого строчек, — у меня и вправду тут… много текста, — он задумчиво толкается языком в щеку и смешно дует губы, становясь вдруг похожим на все те милые арты, где его рисовали мультяшным кроликом. У Сынмина отдельная скрытая папка на телефоне с такими картинками, — и сам текст… Пронзительный и цепкий взгляд вдруг выстреливает в него, вызывая паралич. — Сынмин, — его тон предостерегающий, — ты же не… Паника доходит до предела, уродливая и всеобъемлющая. Включается старый механизм, и внутри Сынмин встает в стойку. Он бьет. Презрительно смотрит, скривив рот, и закатывает глаза: — Похоже, Джисон реально взрастил тебе больную самооценку своими хвалебными песенками, — он фыркает и делает такое лицо, за которое сам бы себя ударил, — вокруг тебя мир не крутится, а люди не всегда пихают в тексты песен свои личные проблемы. Пихают, на самом деле. — Эй, — Минхо примирительно поднимает вверх ладони, — я просто… — Что — «просто»? Мне было тогда девятнадцать, — Сынмин на пару секунд прячет лицо в ладони, когда потирает переносицу двумя пальцами, — это была подростковая влюбленность, ты думаешь, я до сих пор тут слюни на тебя хожу пускаю что ли? Мне заняться нечем, по тебе вздыхать больше шести или сколько там лет? Нечем, если честно. И, если быть точным, больше шести лет. Старший пристыженно опускает взгляд. — Не грейся, — тихо говорит он, хмурясь, — я просто спросил… — Просто спросил, не сохну ли я до сих пор по тебе? — Сынмин хмыкает, качает головой, будто ему действительно смешно. — Господи, Минхо, после всех этих песен Хана ты теперь и правда думаешь, что всё всегда про тебя? Минхо не отвечает, и это пугает, заставляя Сынмина обороняться активнее. — Хотя, знаешь, в этот раз ты, может, и прав, — он чуть наклоняет голову, прищуривается, и чувствует в себе столько яда, сколько хватит отравить если не полмира, то хотя бы одного конкретного Минхо перед ним. — Ведь без меня тебя бы здесь даже не было. Тянул бы высокие бэки на фоне низкой читки Феликса или пел бы с Чонином трот, а может, — он смеется и может поклясться, что выглядит, как злодей. Но это больше истерическое, — а может Чан дал бы тебе с барского плеча помурлыкать английские строчки в очередной кринжовой песне про жесткую еблю? Минхо часто моргает, и Сынмин видит, как его пальцы сжимаются в кулак. Сынмин не хочет, правда не хочет говорить то, что говорит, но… Но его выдержку перехваливают. — Давай честно, — он усмехается, опираясь на стол, в студии записи, — Ты же сам знаешь, что наша песня — твой шанс хоть где-то быть не на втором плане, потому что компании плевать на тебя, — Минхо дергает, как от пощечины, руки в кулаки сжимаются сильнее, а на предплечьях выступают вены, — они не продвигают тебя, Минхо. Не дают сольных проектов, не ставят в центр, не забивают тебе расписание. Когда в последний раз тебя выводили на какое-то мероприятие? Тебя вообще упоминают вне хэштега «минсоны»? Тебе отказали даже в участии в танцевальном шоу, потому что им насрать на тебя. Я — единственное, что у тебя есть, чтобы ты смог по-настоящему засиять. Тишина после этих слов гулкая, невыносимая. — Ну давай, — Сынмин медленно разводит руками, ухмыляясь, — скажи, что я не прав! Сынмин видит, как гаснет привычная уверенность во взгляде Минхо. Он трет правый глаз пальцем слишком долго для того, чтобы просто почесать. Становится мерзко от себя. Он должен был раскрасить Минхо красками, но пока что он только обескровил его до черно-белого немого кино, испещренного шумами и подернутого кракелюром. Сынмин отворачивается к компьютеру: у них пять минут до прихода двух композиторов, которые должны помочь. В ушах шумит, чувство вины разъедает: он словно ядовитый уроборос. Попытка сделать глубокий негромкий вдох проваливается: получается шумно и рвано. — Хочешь послушать гайд? — он оборачивается, но на диване уже никого нет, а дверь в студию открыта. Сынмин морщится, понимая, что Минхо даже не успел спросить то, что хотел.

***

— Я хочу быть указанным в кредитах, — говорит Минхо, сложив руки на груди. Он сидит на том же диване, что и пару дней назад, когда Сынмин говорил все эти ужасные вещи. Только теперь он выглядит намного лучше: бодрее и решительнее. Он сидит в черных джинсах и белой майке, скинув толстовку на спинку стула и… Сынмин не озабоченный, но хён выглядит просто ошеломляюще хорошо. Невольно вспоминается, как они в первых промо падали от усталости и спали в гримерках обнявшись, иногда по четверо человек. Воспоминания того, как его придавливали к жесткому полу большие бедра Минхо, невольно всплывают, когда Сынмин смотрит на него годы спустя. Тогда он имел все, не осознавая это. Сейчас все, что ему осталось: редкие касания в абсолютно бытовых моментах жизни группы. Смотреть в глаза Минхо после того, что он наговорил, причиняет боль, чувство вины растет внутри огромной язвой. — Конечно, ты будешь указан в кредитах, — кивает Сынмин. Даже если Минхо не предложит ни строчки, он будет там указан. Но старший действительно добавляет свою лирику, вычеркивает пару сынминовских предложений, но аккуратно, карандашом, и после разрешающего кивка, добавляет всего пару строчек от себя. Когда гаснет свет, история начинает путь Сквозь череду случайных судеб начинается наш день Я не прекращу снимать Как бы долго это ни длилось Сынмин смотрит на них, они одновременно и подходят песне, и совершенно не подходят тому, что Сынмин хочет сказать. — Причем тут случайные судьбы? — спрашивает он. Минхо закидывает руку назад и чешет себе где-то около лопатки. — Ну аллегория на все это айдольство, — говорит он, немного смущаясь, — скольких мы обошли, сколькие обошли нас, сколько человек идет с нами, — он задумался на пару секунд, — вокруг столько судеб, от которых мы зависим, которые на нас влияют. Но мы идем дальше, — он всматривается в текст, — «не прекращаем снимать», получается. А про свет это просто чтобы твою строчку продолжить. Сынмин понимающе кивает и даже рад, что те, слишком личные и откровенные старые строчки теперь зачеркнуты. — Кстати, — Минхо хмурится, проводя пальцем по бумаге, — а что за: «Ты подошёл и сел рядом, и в тот же миг всё погрузилось во мрак, а дверь распахнулась»? Что за дверь, что за мрак?.. Сынмин пытается придумать годную аллегорию, которая бы описала эпизод из жизни, описанный в строчках. Когда, еще до дебюта, Сынмин ревел, сидя в старом техническом помещении, проход к которому вел через всеми забытую пожарную лестницу, Минхо действительно случайно нашел его, такой же зареванный и потерянный. Он сел рядом, уткнувшись лицом в свои колени, и взял руку Сынмина в свою. В ту же секунду во всем здании вырубили свет, а дверь открыл старый техник, которому нужно было пройти к электрическому щитку. Когда они вышли, они стыдливо кивнули и разошлись в разные концы коридора, никогда не припоминая друг другу тех стыдных слез. Держаться за руки — это, вообще-то, не только про Хана и Минхо. Должно было бы быть. Сынмин отвечает какую-то феерическую ахинею про то, что Стей открыли им дверь в будущее, а мрак — это их собственная неуверенность, упуская подробности про того, кто там сел с ними рядом, и машет рукой, призывая Минхо идти в будку звукозаписи. Он хочет попробовать самому записать его сейчас, наедине, хотя бы кусочек, до того, как придут остальные композиторы. Через полчаса у обоих сдают нервы: у старшего голос невероятный и интонации, все до одной — любимые для уха Сынмина, но… все еще не те, не для их песни. — Да ты достал, — ноет Минхо уже больше агрессивно, чем виновато, — я две строчки записываю полчаса. Две! — Он потрясает двумя пальцами в воздухе и пучит глаза. По мнению Минхо — устрашающе, по мнению Сынмина — абсолютно по-идиотски. — Какая разница, сколько по времени? Хоть до утра записывать будем, — спорит Сынмин, — мне нужно, чтобы ты звучал мягче, мечтательнее! Хён выходит из будки, хватает его за плечо, заставляя встать. Настоящей боли он не причиняет, но он действительно сильный. — Иди в будку, — жестко требует Минхо, садясь за пульт, и тут же сдувается, растерянно оглядываясь, — нет, подожди! Куда тут нажимать?.. Сынмин показывает нужные кнопки и заходит к микрофону, раздраженно захлопнув дверь. Он резко несколько раз выдыхает, делает пару упражнений для голоса и слышит немного искаженный голос Минхо: — Давай, показывай, как надо, умник! — У нас разный тембр, — ворчит Сынмин, тут же получая строгое. — Хуембр, давай, показывай, как надо! В ушах звучит собственное: — Никогда не перестану записывать, пока не запечатлею лучшие кадры, я не отпущу, — он снимает наушники и смотрит на старшего через маленькое окошко. Тот, опершись о кулак правой рукой, нажимает левой на повтор, и голос Сынмина заливает уже всю студию. — Ну, — Сынмин морщится, исполнение не идеальное, но раз это не пойдет в запись, то можно смириться, — да, как-то так… Минхо нажимает на повтор еще раз, и еще, и еще, пока кусочек, который спел Сынмин, не проигрывается раз десять. Без причины спину вдруг покрывает холодный пот, а руки мнут футболку слишком агрессивно: выглаженная ранее, она теперь словно побывала в чьей-то беззубой шамкающей пасти. Хён переводит на него задумчивый взгляд. — О чем эта песня, Сынмин? — спрашивает он одними губами. Его глаза пронзают через маленькое окошко, заставляя испуганно отвести свой взгляд на текст. Сынмин пялится на него, не читая, и обнаруживает, что уже какое-то время не дышит, когда начинает задыхаться. Дверь в студию распахивается с резким стуком о косяк стены: один из композиторов пинает ее ногой, неся в руках пакеты с кофе.

***

Они делают перерыв в записи на целую неделю, пока Сынмин готовит кое-что особенное. Это не просто его песня, это их песня, а значит, все должно быть безупречно. Это не просто студийка, это песня для концерта, а значит, все должно быть грандиозно. Это не то, что повторится в ближайшее время или когда-либо, а значит, все должно быть идеально. Но перерыв в записи не означает перерыв в общем контенте, в расписании, где у них один преподаватель по вокалу, а также не означает то, что они не встретятся где-то еще. Например, снова у него дома, когда Феликс ночует в больнице. Чонин пишет ему, что зайдет, и Сынмин не против, несмотря на позднее время: Чан, открывший в себе чакру домохозяйки, изрядно достал макне, и тот старался сбегать из дома чуть чаще, чем ему обычно хотелось. В конце концов, они просто привыкли пить пиво, когда жили вместе. Совершенно неожиданно на пороге за Чонином стоит Минхо. Широко улыбается и держит пакеты с пивом и закусками. — Я сидел на диете вечность, — притворно злым шепотом шипит он и легонько трясет едой, — завтра не надо сниматься, а значит, моя харя может быть такой огромной, что не влезет в парадную дверь ДЖУПа! Чонин заливисто ржет, прямо на лестничной клетке, пока Сынмин пропускает их в квартиру. Ему не нравятся эти шутки. Минхо никогда не обладал ничем, даже близко похожим на «харю», и уж тем более никогда не был «жирным котом». Все они отекали и периодически поправлялись, но вот такие эпитеты к хёну не относились точно. — Ну, — тянет Сынмин, оценивающе осматривая Минхо, — еще немного, и придется через ворота для грузовых авто тебя вкатывать. Макне — беззаботная душа — смеется снова, делая головой широкую дугу, откидывая ее, демонстрируя кадык. Минхо усмехается, поджимая губы, и неопределенно угукает. Сынмин ненавидит себя в такие моменты, но искренне надеется, что Минхо знает, что он на самом деле не такой, Еще помнит, что он не такой. Они пьют, обсуждая дурацкие детские концепты — больше всех, ожидаемо, страдает Минхо и Йена, вспоминают памятные концерты, прошедшие в Азии, и совсем немного выспрашивают у Чонина о состоянии лидера. Тот лишь отмахивается: — Он пока все равно не готов принять помощь. Надо ждать. Все понимающе кивают: Чан действительно должен довести себя до определенного внутреннего состояния, когда тумблер переключается, и принимать помощь для него становится возможным. Они со старшим сидят на диване, пока макне, растянувшись на полу, опирается спиной на кресло. Минхо сидит, по обыкновению широко расставив ноги, и Сынмин раздвигает свои тоже, чтобы коленом касаться его. Маленькие радости. — Как Феликс? — спрашивает Минхо, поворачиваясь к Сынмину почти всем телом. В его глазах и правда звезды, Джисон был прав. Мозг, залитый пивом, злится на то, как же много досталось Джисону, и как же мало — ему самому. Он смотрит в глаза, дольше, чем обычно себе позволяет, и вспоминает невеселый изначально вопрос. Отворачивается. — Хуево, — он делает большой глоток, прежде чем продолжить, рассеянно покачивая банкой алкоголя в руке, — спина скоро в трусы посыпется. — Может, ему на стул сесть на фанмите или типа того? — предлагает макне сочувственно, — делали же так раньше. Они с Минхо синхронно фыркают. Посадить Джисона, который регулярно забывает хореографию, но отлично поет, а лицом отыграет так, что о хореографии вообще все забудут, для компании просто и безопасно. Посадить на стул Лино, который хоть и потеряет часть очарования без танцев, повергнет зал в благоговейный шок своим красивым лицом, когда его покажут крупным планом, также не вызывает проблем. Посадить вижуала с одной из самых больших фанбаз, после того, как заверяли всех, что у него со спиной все под контролем — опасно для имиджа компании. Это понимают все, особенно Феликс, который храбрится и не хочет к себе особого обращения, и тренируется в полную силу вместе со всеми, игнорируя просьбы старших беречь себя. — Пожалуйста, Сынмин, — говорит Минхо тихо, — последи за ним немного… Он привык к своей роли старшего, когда они жили вчетвером, и, хотя с одной стороны, был рад от нее освободиться, когда съехался с Джисоном, с другой стороны, Сынмин видел эту потребность: периодически бдить за вверенными ему младшими, пусть те уже давно не под его крылом. Сынмин хочет сказать честно: «если бы я мог…» (Феликс до жути упрямый), но хочется также сказать откровенную мерзость типа: «следить за ним, как ты за Джисоном не смогу, извини». Сдерживается и выдает нейтральное: — Я стараюсь. Минхо кивает, залипая на свою банку, растерянно отстукивая на ней ритм пальцами. — Я отлить, — Йена встает с пола и, покачиваясь, идет в туалет. Они остаются одни в полутени гостиной, и острый профиль Минхо идет в воображаемый фотоальбом Сынмина, сфотографированный глазами несколько раз, для верности. Когда фотографии аккуратно подписаны, альбом закрывается, а Сынмин произносит: — Прости. Профиль мгновенно превращается в красивый анфас, обращенный к нему, и Сынмин думает, каково Джисону — видеть это лицо перед собой утром, днем и вечером? Каково видеть это лицо, нависшее над тобой, не во время какого-то тупого задания для контента, а во время… близости? Минхо молчит, лишь короткий взмах его головы предлагает продолжать. — За то, что сказал тогда в студии. Я… я не думаю, что я твой последний шанс и все такое. Это было на эмоциях. Минхо скрывает лицо в банке с пивом. Его голос немного ломается, когда он начинает говорить после того, как допивает до дна. — Ну, во многом ты был прав. Сынмин хочет возразить, но слышит негромкое. — О чем наша песня? И глаза эти, невозможные глаза, ставшие во тьме гостиной, почти черными, тянущие в себя, как чертова бездна. Макне возвращается, весело шурша пакетами с сушеными кальмарами, которые они забыли на кухне. — Ну вот! — Радостно восклицает он, — а вы: «нет у нас больше, нет», вот же! Бездна отдаляется от Сынмина, становится мягче и светлее. А после — отворачивается от него, когда Сынмин успевает проблеять что-то неуверенное, про долгий путь, про то, что хочет петь для Стей и прочую чепуху, которую говорят тогда, когда не хотят рассказывать, о чем действительно песня. Когда парни уходят, Йена выходит из квартиры первый, пока Минхо, почти по-доброму фыркает на прощанье, выдыхая: — Лжец.

ТОГДА

Он не знал тогда, как лучше признаться и стоит ли вообще это делать. Как понять, что тебе кто-то нравится не просто как крутой хён, а как… Джисон был также абсолютно очарован Минхо, ничуть не меньше самого Сынмина, а может даже больше: иногда он совсем нелепо замирал, открыв рот в немом восхищении. А его ревностное желание забрать все внимание хёна изрядно доставало всю группу. Где та черта, пересекая которую на красивое лицо напротив хочется не только смотреть, но и взять в ладони, а губы — почему-то поцеловать? Первый раз он признался, когда они пили пиво у какого-то маленького магазинчика. После того, как Сынмин сказал, что он никогда не пил, Минхо посчитал своим долгом открыть младшему мир хмеля и солода и, в свободный от расписания вечер, купил им две банки светлого. Захмелев, Сынмин почувствовал в себе невероятную легкость и желание быть ближе царапало уже почти болезненно, требуя прикоснуться как-то совсем не по-дружески, однако все, на что он решился, это обнять Минхо за плечи и преувеличенно бодро сказать: — Хён, а ты мне нравишься! Минхо тогда потрепал его по волосам и рассмеялся: — Ты мне тоже, Сынмин-а-а, — он немного пьяно потянул «а-а» и внутри что-то взорвалось ярким конфетти, ровно на секунду до того, как сгореть, после того, как старший продолжил, — я так рад, что у меня появился такой друг! Это «друг» царапало барабанные перепонки и больно кололо где-то в сердце. И это же «друг» мягко обнимало, как и руки Минхо, за плечи. «Друг» — это же что-то хорошее? Это же что-то, от чего и должны начинаться долгие крепкие отношения? На слове «отношения» мысли испуганно задрожали. Одна из них, отделившись от собратьев, заползла прямо в душу, сворачиваясь маленькой змейкой, или, как теперь уже Сынмин думал, червем-паразитом. Если хёну он тоже нравится, так или иначе, их чувства взаимны? Сколько нужно идти от дружбы к чему-то большему, Сынмин не знал, но он готов был взять самый большой походный рюкзак, попросить, унизившись, у дедушки денег на необходимое снаряжение и отправиться в путь. Второй раз его признание звучало иначе, ведь он уже говорил, что хён ему нравится, теперь нужно, чтобы слова звучали серьезнее и весомее. — Ты очень много для меня значишь, хён, — говорит он в тишине общежития, когда все уже разошлись по комнатам, а они двое остались в гостиной. Сынмин кратко и как можно более понятно пересказывал то, что может понадобиться начинающему вокалисту: данные у Минхо были. В дополнение к ним — большие от природы легкие, натренированные танцами, помогали не превращаться в загнанное животное, даже во время активной хореографии, однако, теоретических знаний, на которые бы стройнее ложилась практика, у Минхо не было. Зато старший мог рассказать историю зарождения хип-хоп стилей… — Вау, — тот смущенно улыбнулся и серьезно кивнул, — ты… тоже для меня много значишь. Спасибо что… — он обвел глазами тетради, на которых конспектировал сынминовские лекции, — что делаешь это все для меня. Компания сказала, что пока у нас слишком плотное расписание для того, чтобы нанимать мне преподавателя… От признания веяло бесполезностью с точки зрения поставленных целей: хён улыбался тепло и приязненно, но нисколько не жадно и восторженно. Не тянулся за поцелуем, не предлагал пока не раскрывать их секрет мемберам. Получилось снова не то, что Сынмин хотел получить, хотя важность и глубину того момента он сохранил в своем отдельном воображаемом альбоме. Там все воображаемые снимки с тех вечеров: их самая первая общага, обшарпанная, с плохим ремонтом и картонными стенами, сквозь которые храп Чана доносился даже до них, сидящих в гостиной. Там Сынмин, с брекетами, с острыми коленками, торчащими из-под брендовых шорт. Там молодой Минхо, худой, в очках для зрения, в старых шортах отца, которые ему велики, сидящий по-турецки на диване в окружении тетрадей, пытающийся вникнуть за месяцы в то, что люди учат годами. Там его первая большая яркая симпатия, ослепительная в своей интенсивности, оглушительная в своей громкости, ошеломляющая в своем масштабе для него, не готового к такому чувству Сынмина. Там его первая маленькая любовь, неуверенная, всего боящаяся, робко выглядывающая из-за кулис, в надежде, что «тот самый» займет ВИП-место у сцены. Там его — только начало пути, конец которого Сынмин уже отчаялся когда-либо увидеть.

СЕЙЧАС

Сынмину нравится Япония и нравится, что у него у единственного в группе есть свой личный менеджер, которому он платит из своего кармана. Он помогает решать слишком много вопросов, самостоятельно которые Сынмин никогда бы не решил. Через Сынмина в Японии прошло уже некоторое количество эскортников: найти похожих на Минхо там не так сложно. Он запрещает им говорить или стонать в процессе, чтобы не сбить себе настрой не тем голосом. Был только один, с которым он встречался несколько раз подряд, переборов свой принцип — «одна ночь — один человек». Помимо внешности, его тембр удивительно совпадал с тем, что был у Минхо, и Сынмин даже доплатил за запись звука в процессе, чтобы слушать после. Хотя эдиты Стей с их подборками стонущего Минхо справлялись все еще лучше. Тот парень однако, как и остальные, был однажды выставлен навсегда: вне секса он вел себя до боли похоже на Джисона. Как будто бы Минхо и Джисон слиплись наконец в единого монстроподобного Минсона, которого Сынмину (не)посчастливилось трахать. Хуже этого — отвратительное чувство вины, которое накатывало, когда он кончал, и перманентное мерзкое ощущение, что он изменяет. Насколько реально — изменить тому, кто тебе не принадлежит? От соло-дрочки становилось едва ли лучше: насколько можно считать его хорошим кандидатом для отношений, если в своих фантазиях он — грязный собственник, желающий, чтобы хён шептал только его имя? И все-таки, Япония ему нравилась. Ровно до того момента, как не начиналось общение со Стей. Нет, он безгранично любит фанатов группы, но… Розово-зеленые цвета повсюду. Ему кажется, что он больше никогда не сможет смотреть на них без раздражения. От обилия квоббитов почти тошнит: новая партия с магнитными лапками приклеивает игрушки друг к другу. Либбит нежно держит щеки Квокки в своих руках. Совсем как в жизни. Он скучает по Корее и по продвижению «Туминов». Скучает по совместным эфирам на радио годами ранее, когда еще думал, что его шанс ближе, чем был на самом деле. Сынмин постоянно скучает по своему хёну, даже когда стоит рядом с ним на сцене или репетирует хореографию в одном зале. И дело не в том, что Минхо теперь отстраняется каждый раз, когда они начинают сближаться. Дело в том, что не будет, как прежде, ни его энтузиазма, гнавшего его в эту чертову привязанность, ни его толстой брони надежды, которая каждый удар воспринимала, как ерунду, ни его крепкой уверенности в том, что до конца пути он дойдет, забрав свой священный Грааль. Сейчас вместо энтузиазма — давящая, скручивающая внутренности нужда. Вместо брони — решето, в которое легко влетает каждый тычок, нанося намного больше урона, чем прежде. Вместо мыслей о том, что он дойдет — понимание, что он обречен идти вечно. Как какой-то чертов зомби. Они едят все вместе в рыбном ресторане в Японии. Минхо с Джисоном сидят рядом, притиснувшись друг к другу так, словно их сжимают по бокам. Чан залипает в телефоне, периодически показывает что-то макне, на что тот закатывает глаза до мозга и каждый раз отвечает: — И этот тоже норм, хён. Чан лишь недовольно цокает, принимаясь еще более остервенело водить пальцем по экрану. Чанбин что-то рассказывает, и Феликс с Хенджином хохочут: Феликс, наминая большой бицепс, Хенджин — просто запрокинув голову и размахивая руками. — Я читал текст вашей песни, — Джисон говорит и ехидно, и нормально одновременно, а Сынмин мысленно готовится к нападкам. Он молчит, чтобы не подставляться ненароком неосторожной репликой. — Часть, конечно, — Джисон водит палочками в воздухе, демонстрируя что-то неопределенное, — очень своеобразная, но в целом, это хорошая песня о любви! Хоть и грустная. Сынмин фыркает: — Если у тебя все песни о любви, то не надо это навешивать на мои. Хан равнодушно пожимает плечами: — Ну не все! Респиратор наш больше о взаимовыручке и поддержке, а «Hold on» я вообще про умершую собаку тебе писал. Хенджин вдруг поворачивается к ним и ноет: — Не надо про «Hold on», ну пожалуйста! Я разревусь сейчас! — Да, можно… без этого, — Чан подает голос с другого конца рассеянно, но вполне уверенно — краем уха он, все-таки, слушал разговоры за столом. Он снова поворачивает телефон к макне и тот стонет в голос: — Да, да, отлично, на этом пылесосе и остановись, пожалуйста! Мне именно этот очень нравится! Чан не верит ему, хмурится и продолжает свои поиски, на что Чонин грустно заталкивает себе в рот самую большую булочку. Хан неловко извиняется, понимая, что говорить про смерть собак при тех, чьи питомцы уже достаточно пожилые, действительно не стоит, особенно за столом. — Не все песни про любовь, в общем, — говорит он, подкидывая в тарелку Сынмина мясо. Он задумчиво чешет подбородок, уже покрывшийся короткой щетиной, и добавляет, — не, вообще можно конечно сказать, что ваш текст про айдольство. Ну, кино, музыка, все одна фигня. Сынмин коротко кивает, но успевает почувствовать на себе внимательный взгляд хёна. — Лино-хён, а ты что скажешь? — поворачивается к нему Хан, — о чем вы там написали? — А ты дождись, как запишем, понятнее будет, — говорит Минхо лениво, — все тебе расскажи. Там еще, может, строчки какие поменяются. Джисон делает какую-то гадость: кладет Минхо голову на плечо, заглядывает ему в глаза, строит какие-то непередаваемо инфантильные рожицы и меняет голос на что-то больше похожее на озвучку мультика. — А ты расскажи! Расскажи! — Ноет он и трется щекой о футболку Минхо на плече. Сынмина чуть не тошнит дважды. Второй раз: от того, как озаряется лицо хёна умиленной улыбкой, от того, как он треплет Джисона по голове и довольно щурится. — Болтаешь много, наверное голодный, — весело говорит Минхо и кладет на тарелку Джисону какой-то невероятно большой кусок мяса. Не особенно понятно, откуда такой за столом вообще взялся — они всегда все режут, прежде чем класть на гриль. Минхо щиплет Джисона за пухлую щеку, тот фыркает и смеется уже своим обычным низким голосом, как назвали это Стей: «богатым смехом», и легонько бьет старшего расслабленной рукой. Минхо берется разрезать для Джисона кусок мяса, пока тот потягивает колу, рассматривая его руки. Сынмин мог бы полюбить их любовь. Он уже почти полюбил. Если бы не.

ТОГДА

Они досмотрели лекцию по дыханию во время пения, которую Сынмину прислал его преподаватель. Минхо продышал каждое упражнение, выбрав парочку любимых. — Может, тебе просто взять преподавателя самостоятельно? — спрашивает он старшего, но тот морщится. — Мне не на что, в лучшем случае смогу раз в полтора месяца ходить на уроки. Сынмин мог бы просить у родителей денег, хотя и не привык. Он знает, что они дадут, а если нет — всегда можно пойти на поклон к дедушке. Это было более унизительно, но он всегда давал больше. — Я могу тебе помочь, — он не успевает договорить, как Минхо резко качает головой. — Нет, не нужно, — он вздыхает, уставившись в потолок гостиной, погруженной в полумрак, — я твой хён, это унизительно. Тем более, — он грустно усмехнулся, — мне все равно придется отдавать. Он хочет быть ближе к Минхо. Хочет иметь право ему помогать. Хочет и сам стать сильным, чтобы для этой помощи ему не пришлось бы самому… просить помощи? Минхо меняет тему на какую-то ерунду, и они минут двадцать всерьез рассуждают, сможет ли крокодил победить ягуара, примеряя на них разные ситуации. — В конце концов, — мелодично смеется Минхо, — ягуар просто убежит. Сынмин усмехается: — Но ему, так или иначе придется прийти к водопою… Они замолкают, погружаясь каждый в свои мысли, и Сынмин через пару минут решает прервать молчание: — Джисон сегодня мне все уши прожужжал, что ты позвал его на свидание. Минхо поворачивает голову слишком резко: — Правда? — он улыбается. Конечно, ему забавно, как младший интерпретирует их простые походы в кафе. Сынмин тоже ходит с Минхо в кафе, но не позволяет себе называть это свиданием даже в шутку. Это просто невежливо. Он надеется, что Минхо не будет слишком уж злиться на Джисона. — Ага! Сказал, что ты позвал его в какое-то дорогое место и даже надел свои челси, — Сынмин смеется. Минхо откидывается на спинку дивана и закладывает руки за голову. Его кожа молочная, светлая, а профиль будто специально заточили. Хочется потрогать его, чтобы удостовериться, что он настоящий. Магия идеальности на миг пропадает, когда хён тихо по-котячьи чихает, мотнув головой. — Ты не переживай, — Сынмин понимает, как может быть обременительно чье-то нежелательное внимание со стороны. Он всегда готов помочь, — я ему объяснил, что никакое это было не свидание. Минхо медленно поворачивает к нему голову: — Что? Сынмин хочет хоть какого-то контакта, и кладет на бедро хёну руку. Жест поддержки, который поможет почувствовать тепло. Обоим. — Я сказал ему, — объясняет Сынмин, улыбаясь, — что никакое это не свидание. Тем более, нет ничего такого в том, что ты приоделся — кроссовки-то ты свои постирал, а они еще не высохли. Его руку на бедре старший хватает слишком крепко, даже больно, и отводит в сторону. — Зачем ты это сказал? — Минхо почему-то кажется злым. Неужели он хотел подшутить над Джисоном, а Сынмин сорвал его планы? — Ну… я… — он не знает, как выразить все то, что внутри него. Потому что рука хёна так крепко обхватывает запястье, что становится трудно дышать. В гостинной внезапно жарко, а воображение рисует какие-то странные картины. — Зачем ты это ему сказал? — спрашивает его воображаемый Минхо в голове, — я хотел подшутить над ним, а ты все испортил, — он набрасывается на Сынмина, пригвождая его к дивану, раздвигает его ноги коленом, — или ты просто маленький ревнивец, который хочет… — Да, — Сынмин почти скулит своим мыслям, поздно понимая, что делает это вслух. — Что — да? — Настоящий Минхо совсем не похож на воображаемого: он действительно зол. Запястье ноет. — Зачем ты ему это сказал? Сынмин не знает, что ответить. Чтобы он не очаровывался? Чтобы потом не пришел плакать на мое плечо? Чтобы потом ему не было больно, когда мы с тобой… Минхо отбрасывает его руку от себя, как что-то противное, зараженное, что-то недостойное, и встает. Он качает головой, сжав челюсти, и собирает свои тетради. Возвышаясь над ним, красивый, злой, освещенный сбоку слабой подсветкой единственного бра у дивана, он цедит: — Больше никогда не вмешивайся в мои отношения с Джисоном, понял? Сынмин растерянно кивает, гадая, что именно могло так сильно разозлить старшего. Минхо уходит, не пожелав спокойной ночи, к себе в комнату, а Сынмин, оставшись на диване, растерянно смотрит на круглые часы на стене, следя за секундной стрелкой. Запястье горит — так сильно его сжимал старший, и он чувствует странное томление внизу живота. А о Джисоне думать совсем не хочется.

СЕЙЧАС

— Ну же, — Сынмин улыбается, протягивая Минхо руку. Тот сразу прячет руки в карманы. — Что у тебя там? Голос недовольный, но он определенно заинтересован. — Рука в обмен на ответ, — смеется Сынмин и трясет рукой. Минхо закатывает глаза и недовольно поджимает губы. Берет Сынмина всей рукой за большой палец. — Хватит с тебя, — ворчит он, — показывай уже! Улыбка растягивает губы Сынмина, даже не попытавшись сдержаться. Минхо всегда такой. Он ведет старшего по коридору, в самую дальнюю комнату, и пропускает Минхо в зал первым. Темно, и только Сынмин знает, что выключатель слева — Минхо же шарит где-то в правой стороне вдоль стены и никак не нащупает кнопку. — Я буду кричать, что меня насилуют, — мрачно отзывается Минхо в тишине, которая повисает, когда дверь за ними закрывается. У Сынмина нет цели ни пугать, ни заставлять нервничать, поэтому он просто щелкает выключателем. — Уо, — тихо произносит Минхо, оглядываясь. Студия, оборудованная под запись живого звука, встречает их ярким светом. — Что… Сынмин смотрит на него, наслаждаясь какой-то особенной значимостью этого момента. Такое еще никто не делал в их группе, и уж тем более, никто не делал такого специально для Минхо. Сынмин этого не скажет, хотя его жадность просится наружу, умоляет, чтобы он торжественно объявил, ради кого он все это. Но он лишь небрежно бросает: — Я хочу, чтобы у нас был живой инструментал. Я хочу, чтобы ты пел под живую музыку. Я хочу слушать тебя в окружении живого звука. Я хочу дать тебе самое лучшее. Минхо даже не пытается изображать цундере, когда музыканты принимаются записывать живой звук. Он завороженно смотрит на руки, порхающие по инструментам, периодически прикрывает глаза, сглатывает так, что его кадык, напрягаясь, ходит вверх-вниз, и несколько раз проводит языком под верхней губой. Он тронут и не может скрыть это. Или не хочет. Сынмин хлопает его по плечу, Минхо поворачивается к нему и несколько раз медленно-медленно моргает, смотря на него. Это «спасибо», Сынмин выучил кошачий. — Кто дал на это денег? — спрашивает Минхо опасливо озираясь, когда они идут по коридору после записи, — нам бы никогда… — Хён, — Сынмин поворачивается более резко, чем планировал, и останавливается посреди коридора. Он говорит громко. Сынмин уже давно здесь никого не боится, кроме самого себя, — тебе действительно нужно знать? Минхо наступает. Он неуверенный, маленький и испуганный. Сынмин хочет прокусить горло тем, кто сделал его таким. И отдельно — тем, кто позволил с ним это сделать. — Эй! — Минхо сжимает левую руку в кулак, но быстро сует ее в карман своей толстовки, — мне нужно знать. Если мне потом перед кем-то придется прыгать на задних лапках из-за… — Прыгай, — говорит Сынмин. Он когда-нибудь перестанет себя ненавидеть за то, что вылетает из его рта? Старший застывает и наклоняет голову: — Что? — Если ты собрался прыгать перед кем-то на задних лапках из-за такой ерунды, начинай прыгать передо мной, — Сынмин складывает руки на груди, — потому что это я все оплатил, — он видит, как сменяются тени разных эмоций в глазах Минхо, но ни одна из них не задерживается надолго, — хён, это и моя песня тоже. Я хочу классную песню, я могу себе это позволить, в чем проблема? Минхо трет мочку уха: — Сколько? — он достает телефон и открывает приложение банка. Сынмин знает, что они с Джисоном на свой последний гонорар купили квартиру. Знает, что Минхо хочет какую-то невъебенно дорогую кухню в этой квартире. Знает, что у Минхо просто нет сейчас денег на то, на что у Сынмина есть с излишком. — Ерунда, просто купишь мне кофе, — Сынмин машет рукой и проходит вперед по коридору, задев Минхо плечом, — прямо сейчас. Запись живого звука для песни — это не ерунда. И они оба это знают. Они молча идут до кафе при компании, также молча садятся за столик. Минхо еще помнит, что он пьет. Сынмин обхватывает пластиковый стаканчик и тянет напиток через трубочку. — О чем песня? — вдруг спрашивает Минхо, внимательно разглядывая лицо Сынмина. Про мою любовь. Про твою нелюбовь. Про нас. — Про кино, — он пожимает плечами и всасывает в себя почти половину кофе. Минхо кивает и хмыкает, сжимая свой стакан с айс американо. Не верит. Тишина виснет между ними, как уже давно висит, когда они остаются одни. Раньше Сынмин думал, что это здорово — комфортно молчать друг с другом. Это и было бы здорово, если им было комфортно. Сынмину ужасно хочется отмотать время назад, быть более смелым, обойти Хана, подстроиться там, где не умел, подмять там, где побоялся. Смог бы он что-то изменить, если бы вернулся в прошлое? Смог бы он сделать так, чтобы они сейчас делали ремонт в их квартире? Смог бы он сделать хоть что-то, или все было предопределено с самого начала и, чтобы он не делал, он никогда не добьется того, чего хочет? По руке, лежащей на столе, указательный палец Минхо легонько стучит два раза, вырывая из размышлений. — Спасибо. Улыбка Минхо, все та же, как и год, как и два, как и семь лет назад. Сияющая.

ТОГДА

Минхо проводит с Джисоном немного больше времени, чем с остальными парнями. Сынмин не то чтобы слишком беспокоится о такой ерунде: трирача, например, вообще почти все время проводит вместе, пока пишет музыку, и ничего. Хенджин часто ночует у Чанбина дома по выходным, а потом они втроем вместе с Феликсом шляются по торговым центрам, иногда подхватив Йену, он тот еще шмоточник. Было бы из-за чего переживать. Но все-таки, немножко обидно, когда его традиционные походы поесть мяса с хёном прерываются такими же походами в кафе, но уже без него. Он сталкивается с Джисоном в коридоре компании, когда тот тараторит: — Передай Лино-хёну, что я закончу в восемь, окей? Телефон разрядился. И убегает, не удостоверившись, услышал ли его Сынмин вообще. Он же мог не услышать. Что там Джисон вообще сказал? Он пишет Минхо сообщение, предлагая поужинать. — Странно, конечно, — тянет старший, пока накладывает себе из общей тарелки, — сказал же, что вечером сходит со мной в кафе и пропал. Сынмин бросает взгляд на часы: без пяти восемь. Совесть почему-то молчит, а сам он отмахивается: — Он пробежал мимо меня в коридоре, сказал, что закончит поздно. — И не предупредил меня… — Телефон разрядился. Хён сегодня какой-то слишком взгрустнувший для человека, планы которого совсем не поменялись. Поменялось только кафе со сладким на мясное, но ведь Минхо всегда мясо любил больше, чем чизкейки, с чего бы ему особенно расстраиваться? — Ну, ладно, — выдыхает он через некоторое время, за которое он успевает только лениво поковыряться в тарелке, — не смог и не смог. Он растягивает губы в каком-то жалком подобии улыбки и кивает, когда Сынмин наливает ему лимонад из кувшина. Сынмин всегда завидовал умению Джисона легко развеселить практически любого: смешной рожицей, точной репликой или своим заразительным смехом. Сынмин так не умеет, но он умеет слушать. — Что-то случилось? — Ты когда-нибудь с кем-то встречался? — спрашивает Минхо негромко, смотрит в упор, наклонив голову. Сынмин отвечает, покачав головой. — Ты же понимаешь, что мы обречены? — Минхо горько усмехается и прячет лицо в стакан с лимонадом. В горле мгновенно пересыхает, становится жарко настолько, что Сынмин ворует из общего кувшина кубик льда и сует его в рот, несмотря на то, что обычно он всегда избегает даже пить холодное между выступлениями или записью. — Почему обречены? — спрашивает он одними губами, чувствуя, как слюни смешиваются с тающим льдом во рту. Он не верит, что старший мог так просто завести разговор об их отношениях здесь, в кафе. Не то чтобы они достаточно знамениты, чтобы их специально подслушивали, но… Минхо трет лоб рукой и морщится, когда видит, что руки жирные. Вытирает руки салфеткой и промакивает лоб. — С кем бы мы не начали встречаться, нам нужно будет это скрывать. «С кем бы, с кем бы, с кем бы», — пульсирует в голове. Входит ли сам Сынмин в категорию «С кем»? — Я встречался с… — проходят несколько долгих секунд, прежде чем хён фыркает и смеется, — да к черту! Я думаю, уже все всё знают, — внимательные кошачьи глаза устремляются на Сынмина, внимательно наблюдая за реакцией, — я встречался раньше с парнем из нашей танцевальной команды, — говорит он почти с вызовом, — но ничем хорошим это не кончилось... Железные палочки чуть не выпадают из рук, когда ладони и пальцы намокают настолько сильно, что Сынмин чувствует, что с них почти капает. От этого откровения аппетит пропадает совсем, но он с силой разгрызает кубик со льдом (стоматолог его убьет) и морщится, пережевывая ледяную крошку. — В этот раз все может быть по-другому, — говорит Сынмин горячо и почти давится растаявшим льдом у себя во рту. Зубы ломит, но внутри разливается восторг такой силы, что приходится опустить одну руку под стол и ущипнуть себя за бедро. — Да нет, — Минхо качает головой, — нужно постоянно скрываться, причем дело даже не в том, что мы парни и в одной команде, — он вдруг робко улыбается, сбрасывая себе пару лет, хотя и сейчас взрослым его назвать сложно, — но ведь айдольство того стоит? Сынмин кивает так сильно, что немного болит шея. — Но мы справимся! — Он восклицает слишком громко и тут же закрывает рот ладонью, озираясь. Минхо улыбается совсем тепло, становясь похожим на костер в лесу. Рядом с ним Сынмину всегда хочется достать гитару и петь. — Мы? Ох, Сынмин-а, — тянет он сочувственно и мягко, а Сынмину кажется, что в тон его голоса сейчас можно завернуться, как в одеяло, — значит, ты тоже обречен… Они доедают, больше не возвращаясь к этому разговору: болтают о всякой ерунде и, в конце концов, они приходят к обсуждению любимых баллад и гадают, какие бы песни они хотели бы спеть в будущем, сольно или дуэтом. Они уже подходят к общежитию, когда Минхо вдруг останавливается, уставившись на небо. — Луна сегодня красивая, — он указывает рукой вверх и поправляет челку красивым движением, зачесывая ее назад. Сынмин чувствует, что ему нужно что-то сделать с этим признанием. Со всеми этими признаниями, полученными сегодня. Возможно, именно сейчас пора сказать, как много Минхо значит для него, сказать, что они выдержат любые трудности вместе, и что Сынмину совершенно не обязательно демонстрировать свои чувства всему миру, если о них знает один конкретный Минхо. Пока старший разглядывает луну, Сынмин разглядывает его, пытаясь совладать с мурашками, бегущими по телу. Слова прыгают в голове, пытаясь найти свое место в предложениях. Как именно ему выразить все то, что он чувствует? Он странным образом находит успокоение в нарастающей тревоге. Старший уже сделал первый ход — это радует. Сынмину остается только подхватить — это нервирует. Он открывает рот, но звуки не идут из него, внутри никак не оформится то, что он хочет выразить. Все, что он чувствует, он решает выразить простым, но емким «люблю». Воздух до боли наполняет легкие перед тем, как снова открыть рот. Еще секунда, и все решится, еще секун… — Да-а… — тянет Минхо мечтательно и улыбается, — домой? Его рука хлопает Сынмина по спине, болезненно выбивая из него весь заготовленный воздух. Сынмин кивает и идет чуть позади. Внутри него все замирает, а мир вокруг становится слишком громким: проезжающая мимо машина шелестит шинами так оглушительно, что хочется заткнуть уши. Он бы и мир поставил на паузу, чтобы перевести дух, чтобы подумать, но перед глазами — спина хёна, обтянутая черной кожаной курткой. Она удаляется, оставляя его позади всего на пару шагов. Но по ощущениям Сынмина сейчас — на целую вечность. Возможно, Минхо неловко от своего признания и он не хочет сейчас ничего решать между ними? Дома их встречает непривычно мрачный Джисон. Он сидит в темной гостиной перед выключенным телевизором. Подскакивает, когда они приходят, и нервно кусает губы, натягивая рукава толстовки на руки и сжимая их в пальцах. — Ты не дождался… — говорит он робко и грустно. Минхо не смотрит на него, вытирая влажной салфеткой свои белые кроссовки, когда просто отвечает: — Я и не ждал, ты же сказал Сынмину, что будешь поздно. Сынмин же на Джисона смотрит даже слишком внимательно, начиная переживать, что его невинная ложь может сейчас всех поссорить. — Прости, хён, я… — Джисон выходит на свет, ближе к прихожей, и старается заглянуть в лицо старшему. — Хей, — Минхо расплывается в улыбке (какой-то чересчур довольной) и треплет младшего по волосам, обнимая за плечи, — пойдем, досмотрим ту страшную фигню? Лицо Джисона озаряется счастливой улыбкой, а пальцы перестают мучать рукава толстовки. Они удаляются от Сынмина по коридору, и он слышит негромкое: — Лино-хён, а восемь вечера — это разве поздно? И недоуменное: — Что?

СЕЙЧАС

Минхо, судя по всему, приехал на запись песни слишком рано: Сынмин находит его в студии в компании двух других композиторов. Он покачивает головой в такт музыке в своих наушниках и водит карандашом по тексту. Петь под музыку, записанную в живую — совершенно другое. Сынмин чувствует, как она отзывается и в нем самом, и в Минхо. Стоя рядом, Сынмин старается не смотреть на старшего, полностью погрузившись в мелодию, но стоит продюсеру нажать на стоп, как Минхо вскидывает голову с легким сомнением на лице. — Я справляюсь? — тихо спрашивает он с робкой надеждой. CINEMA — достаточно простая песня для Сынмина, но настоящий вызов для Минхо, который тянет на уровне с ним самые высокие ноты. И, черт возьми, Сынмин им так гордится! Они записывают все общие части и почти все части Сынмина. Минхо выглядит немного уставшим, а на перерыве спрашивает: — Ты запишешь меня сам или?.. Сынмин почти перебивает его, когда отвечает. — Сам. — Хорошо, — кивает Минхо и добавляет доверительным шепотом, — я немного устал от людей, если честно. — Стареешь, — пожимает плечами Сынмин. Они остаются одни, и записывать хёна — не самое простое занятие. Да, он собранный и работает почти не отвлекаясь, лишь иногда смеясь, когда голос срывается. Но Сынмину сложно. Минхо смотрит на него через окошко будки. Улыбается ему, когда шутит или когда его английский звучит совсем плохо, но забавно. Минхо поет для него, и Сынмина ведет слишком сильно для человека, который должен просто нажимать на кнопку и слушать. Он не чувствует своего тела, он сейчас — сплошное восприятие. Красота Минхо, его голос, его настроение. Все это не просто улавливается, все это проникает в Сынмина, минуя все физические барьеры его человеческой оболочки. — I need you, — поет Минхо и лукаво наблюдает за ним, скосив глаза. Сынмин с воображаемых фото перешел на видео: он хочет отпечатать у себя в памяти каждую секунду того, как Минхо поет ему, что нуждается в нем. Самая важная строчка спрятана так аккуратно между всеми не столь важными, и Сынмин гордится своим умом, потому что он — гениальный вор того, что никто и не прятал. Три слова на английском, да кто вообще будет разбираться, что они там значат? Но Минхо никогда не скажет этого вне песни. Сынмин уже давно перестал быть тем, в ком старший нуждался, от того так радостно, когда он повторяет эту партию пять или семь раз, не потому что плохо ее спел, а потому что Сынмин просил менять интонации, правил произношение и настроение, чтобы получить запись всех «ты нужен мне», какие только мог получить. Он вздрагивает от стука в окошко кулаком. Минхо почти прислонился лицом к стеклу и ухмыляется. — Сынмин-а, — тянет он, а у Сынмина тянет где-то внутри от этого обращения, — о чем песня-то? Он сглатывает и отводит взгляд, когда слышит, как Минхо смеется. Как-то пакостно и радостно, будто поймал его на жульничестве в картах. Он что-то чиркает на бумаге и прислоняет к стеклу листок, где «yeah, I need you» зачеркнуто и написано новое «yeah, you need me Stay». Сердце стучит в ритме, в котором звучать не должно. Минхо показывает пальцем, чтобы Сынмин нажимал на кнопку записи. «Да, я нужен тебе, Стей» или «Да, тебе нужно, чтобы я остался» звучит в студии. Губы Минхо почти целуют микрофон, когда он наклоняется к нему близко-близко и шепчет: — Я знаю английский, Сынмин-а. И то про что эта песня, я тоже знаю. Он поворачивается и подмигивает, ведет себя игриво и легко и совсем не злится. Минхо не сделал лучше или хуже, поменяв строчку. Он сделал правдивее.

ТОГДА

Они не так давно дебютировали, это их второй альбом, и промо насыщенное настолько, что они спят прямо на полу в комнате ожидания перед записью. Сынмин с Минхо в небольшой комнатке вдвоем: Чонина увели краситься, Джисон куда-то ушел сам. Хён спит на полу на пуховике, обняв его рукав и приоткрыв рот. Сам Сынмин только что проснулся, чтобы лечь поудобнее, но обнаруживает себя приподнявшимся на локте и разглядывающим старшего. Это ужасно — целовать спящего? Мысль, мелькнувшая карандашом в голове, тут же стирается — это почти насилие, так нельзя. Другая возникает, уже ручкой и, чтобы ее стереть, нужно немного повредить бумагу мыслей. Ничего страшного не случится, если это сделать. Потому что, ну… хён же не узнает? Потому что, ну… кто-то из них целовался в щеку, а Феликс с Джисоном, когда выпили, столкнулись губами взаправду, на глазах у всех, когда снова играли в свое «кто первый отвернется». Несмываемым маркером в голове уже пульсирует уверенное: нет в безобидном чмоке ничего такого. Он бы и сам был не против, если бы его чмокнул кто-то из мемберов. Почему все вообще так переоценивают невинные прикосновения к губам? Сынмин придвигается чуть ближе, чувствуя на себе дыхание старшего, несмотря на зубную пасту, пахнущее заварным раменом, который они ели в перерыве между съемками. А что если Минхо проснется? И ему понравится? Что если он, наконец, поймет, насколько сильно он нравится Сынмину? Что если чувства взаимны? Что если? Что если? Что если? Приоткрытые губы напротив уже не кажутся такими чужими — они близкие настолько, что прикосновение к ним будто само собой разумеющееся для Сынмина, лежащего рядом. Как если бы они и вправду… были вместе или около того. Как если бы чмокать в губы сонного хёна была его ежедневная рутина. Он выдыхает себе в ладонь, чтобы проверить свежесть своего дыхания. После сна оно совершенно неудовлетворительное для того, чтобы прикасаться к чьим-то губам, а не к зубному набору и едкому ментоловому ополаскивателю. Заниматься собственной свежестью просто некогда — Минхо обязательно проснется от возни рядом, в комнату кто-то зайдет, и шанс будет упущен. Сынмин решает не дышать (он же просто чмокнет) на хёна и прижимается к его приоткрытым губам своими. Кожа ощущает невероятную мягкость, и тело наполняется теплом. Секунда — такая долгая, такая сладкая, вдруг сменяется следующей. Она приходит яркой, почти электрической вспышкой. Хён целует в ответ. Технически. Его губы вытягиваются трубочкой, влажно обхватив губы Сынмина, и тут же возвращаются в свое расслабленное приоткрытое положение. Фактически же, он просто причмокнул во сне. Но факты мало волнуют Сынмина, раскрасневшегося и взволнованного, прикасавшегося к своим губам подушечками пальцев. Они с Минхо соприкоснулись губами, и, технически, это был поцелуй. Сынмину — красная карточка с яркими цифрами «143», Минхо же… Минхо почесал глаз и со вздохом сонно перевернулся на другой бок. Тишину комнаты прорезало злое, но тихое: — Какого хуя?! — Джисон умел кричать шепотом. Он выволакивает Сынмина из комнатушки, протащив за руку до пожарной лестницы (откуда у него столько сил?), и больно пихает спиной в бетонную стену. — Какого хуя это было? — спрашивает он уже громче. Лицо Джисона обезображено злобой. Если бы Сынмин его не знал, он мог бы поклясться, что тот может спустить его с лестницы. Сынмин не узнает его. Он вообще не понимает, почему должен что-то объяснять. Старается встать ровнее, нависнуть над Джисоном уверенной горой, расправляет плечи. — Что? — спрашивает. Ему хочется звучать нейтрально, но и сам Сынмин, и его губы горят особенно сильно, а все мысли утекают в то влажное ощущение, которое он почувствовал, когда к нему потянулись в ответ. — Как ты смеешь его целовать? — Джисон неприятно тычет в его грудь пальцем, заставляя тело потереться о шершавую стену за спиной, — спящего! — Ты ничего не видел, окей? — Сынмин не хочет, чтобы Хан рассказал об этом Минхо. Возможно, он и сам расскажет позже. Когда они с хёном, как те парочки, что уже достаточно вместе, начнут делиться друг с другом разными глупыми тайнами. Он сдерживает улыбку, которая грозит появиться в ответ на его мысли, и одергивает футболку. — Я. Блять. Все. Видел, — ярость в Джисоне, почему-то какая-то нечеловеческая, темная, совсем не товарищеская. Раньше Сынмин был уверен, что Джисон может прикрыть его, если что. — Видел и видел, — Сынмин старается не трогать губы руками, а на лице сделать выражение чуть более серьезное. Он чувствует, как глупый мечтательный флер не хочет спадать и пробивается наружу. — Ты не имеешь права этого делать! — Палец Джисона скоро вонзится прямо в сердце, несмотря на барьеры из рубашки, кожи, мышц и ребер, — я из тебя всю дурь выбью, если ты еще хоть раз… Сосредоточиться на стоящем напротив сокоманднике все-таки удается, выдернув себя из грез окончательно, и до обычно внимательного Сынмина вдруг доходит. Джисон не просто злится на него. Он ревнует. Его пробирает смех, заставляя немного согнуться и расслабиться. Вот оно что! Не только Сынмин мечтал получить себе немного хёна. Он должен насторожиться: у него появился соперник, но он лишь усмехается, чувствуя себя неожиданно на несколько миль впереди. — Джисон, ты не можешь указывать мне, Минхо тебе не принадлежит. Конечно, Хана даже немного жалко. Милый друг, за которым добрый хён приглядывает и о ком печется. У них нет даже десятой части их с Сынмином близости. Нет ночных разговоров о детстве после заполнения нотных тетрадей, они не сбегают от стаффа выпить пива в маленьком ларьке ночью. Не Джисон встретил Минхо в компании, не он рассказывал, как все устроено. Он вообще первые пару дней лишь спрашивал о нем украдкой, краснея, и неловко тупил взгляд, когда Минхо обращал на него внимание. Джисон обречен рядом с Минхо, если чувствует хоть что-то большее, чем простая благодарность. Хан вдруг хмыкает и выглядит так, будто готовится зачитать самый жесткий из своих диссов. Он приподнимает верхнюю губу, оголяя зубы. И, если бы Сынмин не знал его, всерьез бы посчитал, что тот планирует укусить. — Я могу указывать, — говорит он, нахально вздернув подбородок, — Минхо уже мой. Жалость к Джисону отравляет Сынмина, ему хочется прижать его к себе и погладить, чтобы как-то унять в нем ту боль, которая заставила его почти сойти с ума, присвоив себе старшего. Он выдыхает, пытаясь изо всех сил скрыть это горькое сочувствие, и мягко зовет его по имени, качая головой: — Джисон… — Мы встречаемся, Сынмо, — говорит Хан жестко. Его пухлые щеки вдруг становятся единым целым с окаменевшим, заострившимся своими чертами лицом, — мы еще никому не говорили, но мы вместе. И я, черт возьми, не разрешаю тебе целовать его спящего, — он снова с силой толкает Сынмина к стене, выбивая из него воздух, — и ты не хочешь узнать, что я с тобой сделаю, если ты хотя бы подумаешь провернуть подобное еще раз. Он резко вдыхает через нос, как-то грозно и необычно по-взрослому, и делает короткий кивок вверх. Разворачивается и выходит в коридор. В то, что сказал Джисон, верится с трудом. Сынмин понимает, что сам иногда слишком любит жить в иллюзиях, возможно, виной всему его интровертность, знак зодиака, МБТИ, просто характер и, как бы Хан не отрицал, они с ним правда похожи. Тот тоже отлетает в свой воображариум на первых нотах ОСТ-а новой дорамы или аниме, по первым кадрам нового шоу об отношениях, которые он обожает смотреть. Джисон мечтательный, Джисон впечатлительный. Слишком эмоциональный. Он вживается в свои фантазии иногда слишком крепко. Не так, как Хенджин, очаровывающийся новым фандомом каждую неделю, но… Но тем не менее. Сынмин стоит на лестнице еще немного, выдыхает, потирая ноющую грудь, в которую тыкал пальцем Джисон, и выходит в коридор. Его ловит девушка из стаффа и просит пройти на макияж перед выступлением. Их оденут и накрасят, после у них будет полчаса для разогрева тела и связок. Стул в гримерке не самый удобный, свет от зеркала лупит по глазам, заставляя щуриться. На секунду становится чуть труднее дышать, когда на соседний стул опускается Минхо, смущенно одергивая воротник рубашки для выступления, которую на него уже успели надеть. — Что это? — недовольно ворчит гример, и к ним подходит их менеджер Чанёль. Он укоризненно смотрит на Минхо, не говоря ни слова. Уши Минхо краснеют, он вжимает голову в плечи и негромко произносит: — Я… поговорю с ним, хён, не рассказывай, пожалуйста. Сынмин слышит все, хоть и сидит на достаточном расстоянии. Будь вместо него кто-либо другой, они не вслушивались бы в эту ерунду, но Сынмин напрягает слух так сильно, что начинает слышать, как гудят потолочные лампы. Менеджер шепчет еле слышно, но Сынмин улавливает тихое: — Вы с Джисоном должны быть аккуратнее. Я не могу вас вечно прикрывать. — Не нужно будет, правда, — виновато оправдывается Минхо, — мы все сами скоро расскажем… Последнее, что делает Сынмин, прежде чем впасть в молчаливую агонию — поворачивает голову и видит выглядывающий из-за воротника свежий засос на шее. Которого не было, когда Сынмин поцеловал спящего Минхо полчаса назад. Дышать становится невыносимо сложно, Сынмин практически задыхается: сколько бы не вдохнул, его мозг словно отказывается принять кислород. Хочется содрать с себя футболку и встать под ледяной душ. — Ой, — шепчет лицо гримера напротив, девушка подтирает ему нижние веки, — глаза слезятся, я не буду слизистую красить. Сынмину кажется, что она может ткнуть ему карандашом в глаз, он и не заметит. Грудь в том месте, куда тыкал Джисон своим пальцем, горит огнем, как и губы, которые прикасались к губам Минхо. Эти места теперь — очаги инфекции, памятники порочного наслаждения и горькой правды. Которую он просто не может принять. Он не помнит, как отсидел грим, не помнит, как и во что его одевали. Брюки сваливались с его худых бедер, а рубашку пришлось подколоть на талии. Булавка раскрылась и колола его в спину, но он не просил помощи, отвлекаясь на эту боль. Он не помнит, как и почему он вообще смог относительно чисто спеть и не забыл хореографию. Он помнит только два лица: Минхо, который подбадривающе ему улыбался, стоило им встать друг к другу лицом, и Джисона — упрямое, самодовольное и немного враждебное. Сынмин завидовал выдержке Джисона. На его месте он бы себя ударил.

СЕЙЧАС

Клип простой, низкобюджетный, снимается за раз и, как назло, в самый холодный день февраля. Сынмин наверняка знает, что любовь не греет — его любовь уж точно, потому что от холода нос скоро отвалится, вместе с замершими внутри соплями. Даже провода, подключенные к колонкам, постоянно обмерзают и отказываются работать. По иронии, стафф выбрал того же режиссера, которая снимала клип для Хана. Сынмин смеется мысленно с этого совпадения и делится им с Минхо. Тот мрачнеет, внимательно смотрит на него, хмурясь, и поджимает губы. — Понятно, — говорит так, будто ему только что рассказали не про забавное совпадение, а какой-то значимый секрет. Сынмин думает, что хёну просто очень холодно, а может он просто волнуется перед съемками. Но Сынмин все равно сегодня очень счастлив. Целый день с Минхо, который будет катать его на машине, петь с ним и снимать общие сцены того, как они придумывают музыку. Сама концепция — полностью идея режиссера и сценаристов, их креативной команды и хрен еще знает кого, но он их уже обожает. Смысл передан как нельзя точно: они, словно в голове у Сынмина, совсем одни, хорошо проводят время, прямо как раньше, когда они катались на машине после того, как старший получил права. На пустом стадионе не хватает только зрителей, и по концепту постапокалипсиса это отлично, но по его собственному концепту, так не должно быть. Минхо нельзя прятать, нельзя скрывать в сокровищнице, нельзя обращаться с ним как с дорогой шмоткой, которую выгуливают на редкие праздники. Минхо — это тот яркий бриллиант в баснословно дорогом кольце, который должен сверкать каждый раз, когда взмахиваешь рукой. Та яркая звезда, что первая загорается на небе. Это солнце, что встает по утрам для всего мира. Он достоин взглядов всех открытых глаз. Однако сейчас едва ли старшего можно назвать сияющим. Он выполняет указания режиссера, отстраняясь каждый раз, когда Сынмин пытается… пытается. — Смотри, как тебе это? — он понятия не имеет, что там накалякано на листах, которые он показывает. Вроде бы, текст их песни. Минхо вырывает у него из рук бумагу, бросает ее на пол и возмущенно фыркает. — Ох, даже так! — Кричит режиссер в мегафон. — Отличная химия, продолжайте! Только немного… помилее, на этот раз. Она предлагает похлопать Сынмина по спине, и Минхо выполняет задание с большим энтузиазмом, ударяя с такой силой, что спина болит еще полчаса там, куда приземлялась его рука. Когда Минхо возит его для сцены на старом автомобиле, Сынмин любуется его профилем и его руками, умело крутящими руль. Щелк! Щелк! Щелк! В его голове звенит затвор фотоаппарата, хорошо, что в воображении можно фотографировать хоть со вспышкой и никто не заметит. Он соскучился по тому, что бы быть его пассажиром. У них небольшой перерыв на горячий рамен — пальцы от холода уже совсем не гнутся. В вагончике, куда их затолкали погреться, тепло и даже немного душно. Тишина почему-то не умиротворенная, а все больше гнетущая. Минхо вытаскивает свой телефон, делает пару глупых селфи, строя рожицы, и отправляет их в диалог. Сынмин успевает не совсем случайно заметить, кому именно. Почему-то ему иногда так хорошо удается убедить себя в том, что Минхо и Джисон не вместе, что когда он видит очередное подтверждение этому, становится немного не по себе. — Все хорошо? — спрашивает он аккуратно у хёна, который от этого вопроса болезненно морщится, — не сильно замерз? Он знает ответ — они все замерзли просто пиздецки, но завести разговор хочется. Старший во время съемок говорил только строго по указке режиссера. — Я правда просто хотел с тобой спеть, — говорит Минхо очень тихо. Любовь Сынмина не греет, но эти слова — да. Голос хёна вдруг неожиданно хриплый. — Но я не могу понять, зачем ты снова, — он откидывается на подголовник и глубоко вздыхает, — я же не какая-нибудь сволочь, мне… непросто видеть тебя таким. Никто из них не говорит прямо, и Сынмин неожиданно даже находит в этом что-то прекрасное, будто у них есть своя тайна, свой язык. — Каким? — вырывается злое, — счастливым? — Это счастье? — Минхо хмурится и непонимающе выпучивает глаза. В вагончике гудеж от тепловых пушек такой, словно они забрались в пчелиный улей. У Сынмина от собственных мыслей в голове примерно то же ощущение. — Это все, что у меня есть, — тихо говорит он и… Правда, правда, правда старается не заплакать. Макияж сегодня под стать: красные от румян носы, румяна на щеках. Будто он уже качественно проревелся, но не опух. — Все, что у тебя есть — манипуляции? Которые делают тебя счастливым? — голос старшего вдруг совсем трескучий, будто его связки и все горло покрылось ледяной коркой, — я не говорю, что песня о любви, в конце концов, почти любая баллада об этом. Но взять того же режиссера, который снимал клип Хану? Обвинения возмутительные. Если бы Сынмин мог, он бы выбрал режиссера, который снимал клип ему — они хорошо сработались — или самому Минхо. Но уж точно не стал бы выбирать режиссера, который снимал Хана, чтобы не выглядеть, как… — Оу, — вдруг с ужасом Сынмин понимает, почему Минхо так себя ведет. — Оу, — передразнивает старший издевательским тоном. Сынмин — чертов навязчивый разлучник, отвратительный манипулятор, мерзкая пиявка. Судя по всему, по мнению Минхо. Он не успевает ответить: их забирают на площадку, не дав даже пары секунд на объяснения. Что бы ни случилось, работа всегда на первом месте для всех них, поэтому Сынмин вываливается из фургончика, резко вдыхая ледяной воздух. В ушах шумит, глаза щиплет, Минхо снимает сцену с машиной, и вот-вот он сам должен подойти, чтобы что-то отыгрывать рядом с ним. — Сынмин, изобрази злость! — звучит на всю площадку от режиссера. Ему не надо ничего изображать на самом деле. Потому что Сынмин и вправду, ну, сердится. На ситуацию, на Минхо, что так быстро подумал, что Сынмин — вселенский злодей. На себя, ведь он, судя по всему, дал ему повод так думать. По сюжету они наконец завели тачку и вот-вот поедут, так что Минхо отдают приказ дать «пять». Старший с силой бьет Сынмина по руке со своим кроличье-недовольным выражением на лице. Недоразумение ранит. Когда Минхо уходит в туалет, Сынмин мнется у теплопушки и старается досчитать про себя до десяти, прежде чем идет следом. На площадке биотуалеты стоят возле леса, и рядом никого нет: стафф снова отогревает злосчастные провода колонок. Синяя дверь противно скрипит: Минхо выходит спиной вперед, держа перед собой влажные руки — сушка не работает. Сынмин хочет схватить его за куртку, резко развернуть к себе и зло накричать. Хочет пристыдить, что тот все неправильно понял. Хочет выглядеть большим и сильным. Но, хотя он и смотрел на хёна всегда сверху вниз, ни большим, ни сильным рядом с ним никогда по-настоящему не был. Он правда хватает за куртку, но, пытаясь развернуть старшего, только натягивает туда-сюда кожаную ткань. Лицо Минхо не испуганное и не извиняющееся. Он смотрит вдруг через плечо с таким недоумением, приподняв брови и приоткрыв рот, что Сынмину хочется разрыдаться от того, насколько он ничтожен в глазах хёна. Но он подбирается и просто ждет, когда Минхо развернется к нему сам. Старший ничего не спрашивает, только делает резкий кивок вверх в вопросительном жесте и сжимает руки в кулаки. Голос у Сынмина не злой, а отчаянный и почти жалкий: — Режиссера выбирал стафф, спроси у кого угодно, я вообще к этому не имею никакого отношения. Ты сам меня выбрал, я написал песню, я организовал нам живую музыку и да, я определенно хочу видеть некоторые элементы в… — он запинается, чувствуя, что от холода и страха его начинает бить крупная дрожь, — в представлении, чтобы оно было действительно крутым, — он, наконец, хватает Минхо за грудки куртки, притянув его к себе и нависнув сверху, срывается на свистящий шепот, — но я бы никогда, никогда не посмел специально взять режиссера Хана! Я бы не стал унижать тебя этим жестом, я бы не стал унижать Джисона, я… — от холода в носу скапливается противная влага, и Сынмин правда не плачет, но носом шмыгает так, будто вот-вот собирается, — я же никогда не хотел, чтобы ты меня возненавидел, Минхо… Старший смотрит на него пристально, теплея взглядом. — Не ненавидь меня, — на щеке предательски мокро, он отпускает куртку Минхо, — пожалуйста, хён, не ненавидь... Минхо всего на секунду кладет ему руку на плечо, чтобы развернуть в сторону площадки: — Пойдем, — говорит он мягко, — нам нужно сниматься. Минхо делает пару шагов, прежде чем развернуться и ободряюще улыбнуться: — Ну же! — Восклицает он и машет рукой. Сынмин прикрывает глаза всего на секунду, прежде чем побежать на площадку, обгоняя старшего. Он счастливо смеется, врезавшись в кого-то из стаффа, извиняется и чуть не падает, запнувшись о провод. Режиссер смотрит с укором, но Сынмину плевать. Остаток съемок проходит просто отлично: они уставшие и замерзшие, но смеются уже чаще и общаются легко. Стафф снова не спрашивает у Минхо ничего для интервью, что злит Сынмина глубоко внутри, но отчасти даже радует: он готов говорить о своей песне часами, хотя и немного раздражает ходить вокруг да около самого главного. Но Стей не зря часть их кино, Стей умные, они все поймут. Поздно вечером они переодеваются в вагончике перед тем, как сесть в разные машины. Сынмин уже давно оделся, но копается в рюкзаке, залипает в телефон и старательно делает вид, что еще не закончил, чтобы побыть еще немного наедине. Он замирает, когда гудеж теплопушек разрезает тихое: — Эй. Теплая небольшая ладонь ощущается на спине так отчетливо, будто на нем нет футболки, свитера и куртки. Сынмин поворачивается и грудью встречает объятие. Оно слишком крепкое, по-мужски грубое, чтобы считать это хоть сколько-нибудь интимным. Но оно такое и есть для Сынмина, потому что руки, сжимающие его плечи, принадлежат Минхо. — Я не ненавижу тебя, — говорит он тихо, грея ухо своим дыханием, — никогда не ненавидел. Сынмин не успевает обнять в ответ: становится холодно и пусто, когда хён отстраняется. — Надеюсь, получится хотя бы красиво, — Минхо уже открывает дверь, закидывая свой рюкзак на плечо, — мы хорошо поработали! Его сияющая улыбка скрывается за дверью после того, как Сынмин кивает. Оставшись наедине в фургоне, он опускается на сиденье и обхватывает свои плечи руками, сгорбившись, и прикрывает глаза. Он хотел бы побыть в том моменте хотя бы на пару секунд дольше.

ТОГДА

Сынмина захватила волна всего того, что раньше он просто не хотел видеть. Тихое счастье Джисона и Минхо тихим на самом деле никогда не было. Они кричали в рупор, они махали транспарантами, они, словно клейменные, принадлежали друг другу так громко, что у Сынмина болела голова. Звук разламывающихся деревянных одноразовых палочек заставляет дернуться. Джисон передает их Минхо и забирает у него те, что он еще не успел разломить сам. Он подливает старшему бульон, пододвигает к нему соус. Он смотрит на Минхо, как на божество и корчит рожицу, чтобы тот рассмеялся. Когда в последний раз Сынмин разламывал для Минхо палочки? Звонкий смех проносится ветром по большому помещению комнаты отдыха, немного сбивая с ног. — Повтори! — Счастливо просит Минхо, доставая телефон. Он фотографирует Джисона, который показывает ему вообще почти весь свой арсенал смешных выражений разом. Пока Сынмин фотографирует его довольное лицо глазами в свой воображаемый фотоальбом. — Есть-то будешь? — Подошедший Ёнбок пихает его локтем и кивает на стол, за которым сидит уже половина группы. Сынмин качает головой и уходит в другую комнату, чтобы как следует распеться. После концерта в их общем чате появляется новое сообщение от Чонина с ржущими смайлами. На видео от фаната — нарезка, подписанная «минсоны», где Минхо смотрит на Джисона. На экране, который транслирует Хана, читающего рэп. На сцене, застыв на языке, чтобы посмотреть, как Хан поет. Во время танца, задержав взгляд на Хане, когда по хореографии они повернуты друг к другу лицом. Сынмин никогда не видел хёна таким счастливым. И ненавидит за это почему-то именно себя. Смог бы Сынмин сделать что-то, чтобы Минхо смотрел так же и на него?

СЕЙЧАС

Хан резко выдыхает: — Что? — его лицо сейчас полно преувеличенного недоумения, обычно так он скрывает недовольство. — Имена Стей на экране и фейерверк, — уверенно повторяет Сынмин. Художник-постановщик кусает губы. Она будет ломаться, но согласится, потому что ей звонили люди его дедушки. Оказывается, просить у него не так уж и унизительно. Сынмин устал играть в хорошего мальчика. Джисон вот никогда хорошим не был. Но получил все. Никому нахуй не нужны хорошие мальчики. Чан хмурится: — Да, это, конечно очень красиво, но по логике… — Кто делает фейерверк в середине концерта, ты хотел сказать? — а вот теперь Джисон уже откровенно злится. Минхо сидит с отсутствующим лицом, сложив руки на груди, изредка озорно поглядывая на Джисона. Он-то ситуацией как раз наслаждался. Быть плохим мальчиком приятно: — А что, ты не хочешь, чтобы у хёна было эффектное представление? Джисон шипит, а Минхо тихонько смеется, приподняв бровь, раскусывая хитрость Сынмина. Хенджин встревает как нельзя кстати: к нему всегда прислушиваются, когда дело касается визуальной составляющей. — Но это ведь правда будет красиво! — он делает примерный набросок сцены с двумя языками, — у вас же в песне особо нет кульминации как будто? Вся песня Сынмина и есть кульминация, но он не винит Хенджина за то, что он этого не понимает. — Можно пробежаться по языкам, — говорит Хенджин, рисуя стрелочки на бумаге, — один в одну сторону, другой в другую. Совсем как в жизни. Сынмин усмехается про себя — Хенджин не такой уж и глупый. — Ага, шипперов порадовать, — бубнит недовольно Джисон и с силой трет пальцем под губой, — еще конфетти радужного не хватает… Хенджин отмахивается: — Тут у языков же будут Стей! Представьте, как здорово: на тебя бегут Лино или Сынмин, а потом поют совсем рядом! Сынмин уверен, что Хенджин живет свою первую жизнь, и искренне рад, что он ею наслаждается. Художник-постановщик вдруг серьезно кивает: — На самом деле, у нас была просьба сверху, — и смотрит задумчиво на Джисона, — как-то нормализовать это ваше заигрывание с квир-тусовкой. — Что? — Минхо разве что в голос не смеется и показывает рукой на себя и на Джисона, — заигрывание? Мы буквально… Девушка останавливает его поднятой вверх рукой: — Это все замечательно, но некоторая часть фандома уже возмущена… нам дали указание позаигрывать с этой темой на чьем-нибудь юните, но в дуэт Чана и Хенджина такое уже не вставить… — Правильно, — кивает Минхо, — потому что там и так уже звенящая пошлость! — С перебором! — Поддакивает Джисон. Хенджин с Чаном смеются, а Чанбин закидывает руку Хвану на плечи: — Они просто хорошие актеры, — он смотрит на Йену и мрачнеет, — чур в нашей юнитке никакого заигрывания, у нас вообще не про это песня! Чонин активно кивает. Стафф пишет что-то в блокноте и переглядывается. — О, — тянет Минхо, — я понял, — он пододвигается ближе к столу и смотрит на Сынмина в упор, — разведенная пара снова сойдется, да? Сынмин погружается в липкий стыд из-за того, что он отчаянно хочет фансервиса. Он представляет, как будет бежать с хёном по языку и как эти блядские конфетти будут повторять их путь. Он жаждет фейерверков и объятий на камеру. Может быть, они будут держаться за руки, пока бегут хотя бы первую часть языка, до того момента, как он не раздвоится? Совсем как в жизни. Но он не хочет указаний свыше на взаимодействия, от которых хён не сможет отвертеться. Не хочет видеть его недовольное и грустное лицо. Не хочет еще сильнее отпугнуть его, когда они только начали сближаться. Сынмин растерянно отводит взгляд, стараясь, чтобы его лицо выглядело как можно более равнодушным. — Цирк какой-то! — Джисон бьет ладонью по столу и выходит из кабинета, хлопнув дверью. На лице Минхо тень довольной улыбки, когда он извиняется и выходит из кабинета за ним. Сынмин ненавидит их любовь к эмоциональным качелям. Потому что невольно сам на них качается. Снова. И снова.

ТОГДА

Они остались вдвоём: Минхо должен был порепетировать вокал с Сынмином и записать пробные строчки. Минхо волнуется: ему дали непривычно высокие партии, он боится не справится, но храбрится перед всеми. Особенно перед Джисоном. — Хорошо, — кивает он торопливо, когда они читают текст и слушают гайд. — Не высоко? — спрашивает Чан, нахмурившись, — я могу и сам это исполнить или отдать Хану, но тогда у тебя совсем будет мало партий, а… — Хён справится! — Джисон уверенно вскидывает голову, смотря на Минхо так, будто он справится вообще с чем угодно: от изготовления печенья макарон до зомби-апокалипсиса. Старший, сидевший до этого тихо, вдруг расправляет плечи и фыркает: — Да, без проблем, — и сжимает лист с текстом так сильно, что остаются заломы. Они с Джисоном смотрят друг другу в глаза, и Сынмин не понимает, почему Минхо стесняется признаться перед Ханом, что ему страшно. А ему определенно страшно, потому что после того, как они уходят, он задерживается и просит Сынмина остаться. — Сынмин, — произносит он непривычно хрипло для своего высокого голоса, сломлено и испуганно. Сынмину все понятно без слов, особенно то, что старший пока еще доверяет ему больше, чем Хану. Может, у него еще есть шанс? Они делают пару упражнений на дыхание, распеваются вместе. Минхо внимательно выполняет каждое упражнение, так же старательно, как Сынмин танцует, когда старший его учит. — Почему я? — спрашивает Сынмин, зажав кнопку микрофона, чтобы его было слышно в будке звукозаписи. Он делает несколько воображаемых снимков глазами, пока Минхо тепло смотрит на него через маленькое окно. — Я тебе доверяю, — шепчет он в микрофон, смотря Сынмину в глаза, — доверяю твоему опыту, ты же правда профессионал. Минхо в футболке с каким-то абсолютно непотребным широким воротом. Ткань съехала в сторону, обнажив его правое плечо и ключицу. Смесь восхищения хёном, тоски по тому, что он ему не принадлежит и, внезапно, простого плотского желания прикоснуться к нему, почувствовать тепло его тела, мягкость его кожи под руками, услышать его вздох близко-близко у своего уха, заставляет Сынмина задержать дыхание. Минхо весь сейчас — открытый и податливый, мягкий и близкий. Он медленно по-кошачьи моргает, словно в замедленной съемке. Сынмин замирает, завороженный. Он слышал, что это называют кошачьим поцелуем. Какой он на самом деле? Его поцелуй? Сынмин наклоняет голову, чтобы перевести дух, потому что секунды тянутся медленно только у него в голове, на деле — старший наверняка сейчас не очень понимает, почему он завис. — Я люблю тебя, Минхо, я так тебя люблю, ты даже не представляешь… — тихо говорит Сынмин, радуясь, что его лица не видно, а в будке Минхо его не слышит. В студии разносится резкий растерянный выдох, и Сынмин поднимает голову, изобразив на лице что-то вроде нейтрального выражения лица, чтобы продолжить работать с вокалом Минхо. Старший смотрит на него с неожиданно заострившимися чертами лица — ошеломленно и немного расстроено. По венам течет жидкий азот, обездвиживая, и Сынмин с трудом поворачивает голову, чтобы посмотреть на кнопку включения микрофона. Которая горит зеленым, потому что на ней лежит рука Сынмина. Минхо тоже смотрит на эту кнопку, сглатывает так шумно, что этот звук в Сынмине остается навязчивым эхом. Саундтрек к ненужному признанию. Сынмин медленно переводит взгляд на старшего, не в силах пошевелить ни одной из своих конечностей. Он не знает, моргал ли он последнюю минуту. Минхо смотрит на него в ответ, на миг отворачивается, трет руками лицо, выдыхает и произносит в микрофон: — Ну что, какая там строчка первая? Включишь гайд? У него не выходит будничный тон: говорит торопливо и голос срывается на резкие ноты, которые отрезают от Сынмина. Всю надежду.

СЕЙЧАС

Почему он правда не может просто заткнуться? Сынмин хотел рассказать Стей немного информации о записи песни. Но в итоге… Он листает твиттер с переводами, реакциями и ужасается. В этом же ужасе переслушивает кусочки своего эфира. Его голос такой счастливый. Он вообще не помнит, когда так много говорил о чем-либо, так часто и так горячо, и это стыдно, что он такой, что у него не получается сдержаться, но… Он наконец-то получил что-то действительно грандиозное и искренне наслаждается этим. Джисон вваливается к нему с гитарой: у него уже почти готова новая песня про то, какой Минхо сияющий и замечательный, и как ему повезло быть с ним. То есть, очередная песня про Стей, конечно же. По крайней мере, так он скажет, если она выйдет, и если он вообще решит о ней что-либо говорить. — Смотри! — Джисон передвигает каподастр на грифе и играет перебором. — Если сюда вставить вот такой проигрыш? Ну типа как у Стинга, только мелодичнее? — У Стинга и так достаточно мелодично, — отзывается Сынмин, честно стараясь думать о песне, а не о том, что Джисону позволено не скрывать от Минхо, что она про него и, возможно, петь ему ее на их кухне. Джисон — ебанный гений, Сынмин обожает его, обожает то, что делает его мозг с музыкой. Возможно, немного завидует тому, как легко ему иногда это дается, но никогда не по-злому. Он бы с удовольствием дружил с ним, даже если бы они не были скованы вместе обязательствами быть группой, даже если бы не было всех этих семи лет, даже если. Сейчас он с ним тоже — по своей воле. И совсем немного — потому, что это позволяет ему быть ближе к Минхо. Сынмин не плохой человек из-за того, что любит того, кого не должен. Он даже дружит со своим прямым конкурентом. Он даже не считает его конкурентом. Сынмин просто второстепенный герой в их фильме. Джисон что-то говорит, но Сынмин перебивает его вопросом, который мучил его больше года: — Почему ты не вмешиваешься? — спрашивает он недовольно, хотя реальной злости к Джисону у него нет. Хан смотрит с недоумением, хмурится и вытягивает голову вперед. — Минхо-хён, — его имя Сынмин произносит как-то неправильно нежно, — почему ты ничего не делаешь, пока компания… трирача же может повлиять? Тебе все равно? Джисон вздыхает, начиная злиться, и немного закатывает глаза. — Неужели он сам не хочет? — Сынмин придвигается ближе, он не планировал давить, но давит. Он не собирался обвинять, но получается так, когда он почти нависает над Джисоном. — Ну что за глупости! — Хан морщится и отодвигается, убирая гитару в сторону, — конечно хочет. Он даже мне не рассказывает, что там за конфликт. Знаю только, что кто-то из стаффа слил его домашний адрес, он пошел разбираться и… видимо, перегнул или еще что, — он запускает пальцы в волосы и с силой массирует голову, — на самом деле, мы очень сильно посрались, когда я пытался помочь. — Почему? — Сынмин скоро заберется к Хану на колени в жажде проглотить всю информацию о старшем. Джисон наклоняет голову на бок, хмыкает и смотрит с издевкой: — Ты не жил с ним, Сынмин. Ну, вдвоем. Ты его не так хорошо знаешь, на самом деле. Никто из вас. Почему-то после этих слов хочется ударить Джисона. За столько лет, когда Сынмин был рядом, он определенно точно хорошо знает Минхо. Возможно, даже лучше самого Хана. — Он гордый, как пиздец, и ему правда важна вся эта херня, ну… — Хан усмехается и передразнивает хёна, достаточно похоже, чтобы Сынмин издал смешок, — «я старше, Джисон, не лезь в это», «я сам разберусь, не беспокойся», «мне не нужны от тебя одолжения», «не смей беспокоить Чана». — Да, — кивает Сынмин, — похоже на него. Но ты… не будешь ничего делать? Джисон смотрит немного виновато, прежде чем произнести: — Это странно звучит, но Лино-хён в первую очередь — мой мужчина. А потом уже мой друг, мой коллега и вот это вот все. Если он говорит не лезть, то я не буду этого делать, что бы его не расстраивать. Я не хочу, чтобы его карьера взлетела ценой моих отношений с ним, особенно учитывая то, что он не хочет этого тоже. Слова Хана ощущаются, как когти, царапающие стекло. «Мой мужчина» «Мой мужчина» «Мой мужчина» — Хорошо, я понял, — приходится резко встать на ноги, — сейчас приду. Дорога в туалет расплывается перед глазами, и рука не сразу находит ручку двери. Он умывается и старается не очень громко сморкаться. Сынмин судорожно вспоминает все песни Стинга, где был гитарный перебор, чтобы помочь Джисону с песней. Главное, чтобы было мелодично.

***

До выхода каких-то двадцать минут, а Минхо в общей комнате вдруг смотрит на него в упор, отрываясь от телефона и кивает вбок, в сторону коридора. Он не хочет идти, он не должен, он элементарно боится (слишком уж серьезное у хёна лицо), но он быстро проводит руками по бедрам, чтобы штаны впитали влагу с ладоней, и на дрожащих ногах выходит из комнаты первый. Он не знает, смотрит ли ему вслед Минхо, но рубашка прилипает к коже, словно расплавилась. Горят и уши, и щеки, и, если совсем откровенно, все тело, когда он молча идет в сторону пожарной лестницы. Ничего хорошего на пожарных лестницах никогда с ним не происходит. Кроме собственно, ну, пожара. Старший не подходит близко: стоит напротив, опершись о перила и складывает руки на груди. — Я хочу, чтобы ты понимал, — говорит он тихо и спокойно. Он не угрожает, но и не милашничает, не пытается казаться кем-то другим. — Я люблю Джисона. Сынмину хочется сбежать. К чему это — стоять здесь и выслушивать слова о любви, которые ему не предназначаются? Он рассматривает стену за Минхо, усиленно всматриваясь в трещинки и огрехи краски, в немой жажде, чтобы старший ушел. — О чем песня? Эхо разносит тихий ответ Сынмина по всей лестничной клетке, как будто он прокричал, а не ответил почти шепотом: — О любви. — Посмотри на меня. Старший строгий, но мягкий, но у Сынмина ощущение, что его избивают. Хочется позвать на помощь. — Сынмин, не лги себе, — Минхо просит так, словно требует. Главное — невозможного. — Не выдумывай себе шансы, не обманывайся происходящим. Сынмин фыркает и усмехается, отводя взгляд. — Я люблю Джисона, — повторяет Минхо, — мы с ним вместе. Какие бы песни с кем бы я не пел. Старший устало выдыхает и поправляет лезущую челку нервным, рваным движением. Он стоит без сценического пиджака, в майке, и выглядит великолепно. Сынмин не уверен, перехватывает ли у него дыхание от того, что он видит или от того, что он слышит. — Я не хочу чтобы наша… песня стала для тебя чем-то большим, чем песня. Я тебе друг, я правда твой друг, — Минхо подходит чуть ближе и заглядывает в глаза. Сынмину хочется сгореть на месте. Пусть пожарная лестница поработает по назначению. — Но я никогда не больше, чем друг, Сынмин-а, — последнее «а» срывается с каким-то странным придыханием и Сынмин думает, как это можно интерпретировать. Вопросы крутятся в голове детской каруселью с лошадками. Какую песню он сможет написать из одного только «Сынмин-а» с этим мягким, нежным «а» на выдохе? Найдет ли ему менеджер такого человека, который произнесет «а» так же, как Минхо? Ответы: тысяча, ни одного. — Ты это понимаешь? — Минхо неловко гладит его по плечу. Абсолютно по-дружески. Хочется, чтобы его рука задержалась там хотя бы на секунду. Сынмин кивает, не в силах произнести ни слова, и стыд заставляет его тлеть. Руки сами немного раскрываются, приглашая старшего в объятия. Он надеется, что на его лице изображено что-то приличное, что-то, что не заставит Минхо отшатнуться и мысленно стонет, когда старший обнимает его, совсем как в вагончике, когда они снимали клип — крепко, по-мужски и совсем не интимно. Сынмин не может сфотографировать это глазами, но может постараться изо всех сил запомнить и это объятие тоже: за последнее время ему перепало слишком много. Объятие короткое, в запахе хёна, травяном, отдающем зеленым чаем и ноткой чего-то сладкого, теряется его мягкое: — Я рад, что ты понимаешь это. Старший, судя по всему, давно заметил его возросшую жадность и хотел услышать от Сынмина, о чем песня, чтобы расставить все точки. Которые уже давным давно расставлены Сынмином, но только в другом, одному ему нужном порядке. Хочется расхохотаться в голос, но после, когда Минхо уйдет. Но когда Минхо действительно уходит, буквально меньше, чем через десяток секунд, Сынмин резко выдыхает, вспоминая, что ему нужно настроить перед концертом наушник.

***

И любовь, и печаль — всё возвращается к связи с тобой.

***

Это кино никто бы не увидел, если бы не Сынмин. Минхо справляется замечательно: поет чисто, хотя по его лицу можно заметить — нервничает. Для него эта песня в плане демонстрации вокальных данных — вызов, для Сынмина — рядовая баллада. Но он здесь не главный герой. Он смотрит на пару секунд на Минхо, не встречая ответного взгляда, прежде чем они бегут по языку. Не за руки. Даже не рядом. Зато есть эти блядские радужные конфетти. Сынмин старается не смотреть на него слишком часто, чтобы не выглядеть полным придурком. Чтобы на фанкамах Минхо не обнаружил его восторженный голод. Не зря в их группе именно у него маскот собаки. Минхо поет на другой части раздвоенного языка, окруженный десятками тысяч сверкающих огней, но больше всего сияет он сам. Воображаемый затвор не затыкается в голове, становясь почти метрономом в их песне, пока Сынмин делает миллионы вымышленных фотографий. Он украсит ими свою мысленную галерею, распечатает в самом большом формате. На высокой ноте Сынмин поет чуть тише, чтобы все слышали, как научился петь Минхо. Чтобы не гасить его, а лишь подсветить, дать его вокалу объема и глубины. Никогда не отпущу Да, я нуждаюсь в тебе Он не может не смотреть на Минхо, когда поет эти строчки, это инстинктивно, это естественно, так и должно быть. Песня подходит к концу, и Сынмин говорит: — Каждый из вас, кто старается изо всех сил в каждый момент своей жизни, — главный герой этой истории. И она обязательно будет продолжаться. Он говорит это каждому, кто находится на стадионе, но в первую очередь — Минхо. Сынмин надеется, что он, насладившись моментом, перестанет терпеть то, что происходит в компании, что он примет помощь, его, Джисона или даже Чана. Что он станет снова тем Минхо, который ездил по полтора часа в одну сторону до крутой студии танцев, чтобы стать чем-то большим, чем мальчик из Гимпо. Он давно должен стать главным героем для себя самого. За кулисами они быстро переодеваются, чтобы продолжить концерт, и Сынмин хочет сказать так много, он тянется рукой к хёну, пытаясь поймать его за рукав куртки, но тот, не заметив, уже бежит к Джисону, который, стоя в одной натянутой штанине, принимает его в свои объятия и восклицает: — Ты такой крутой, хён! Ты так здорово пел! Минхо, чуть отстранившись, улыбается и смешно морщит нос: — Правда? Он выглядит немного сомневающимся, но ровно до того момента, как Джисон серьезно кивает и притягивает его обратно к себе: — Правда-правда. Его губы промахиваются поцелуем мимо виска, проехавшись по волосам старшего. Они смеются и, под недовольное шипение стаффа, разлепляются, быстро переодеваясь. Наверное, именно здесь кино Сынмина должен закрыть занавес. И он закрывает. Но Сынмин стоит за кулисами, придумывая новый сценарий. В котором, возможно, он наконец и сам сыграет роль главного героя.