Последняя буря

— Кто пришел! Фред хохотнул и толкнул локтем в бок. Микель обернулся, но тотчас отвел глаза, сделав вид, что не заметил вошедшего. Бруно — сын лесничего. Когда-то они дружили. Бегали по лугам, стреляли шмелей из рогатки, прыгали в море с камней под утесом. Построили шалаш недалеко от дома Микеля и проводили в нем все свободное время: ели бутерброды, валялись на одеяле, разглядывая облака через решетку сухих веток, кипятили чай на костре. В детстве все было проще, и за горящий ребяческим азартом взгляд и с готовностью подставленное плечо Микель был готов простить другу и нелепый вид, и чудные привычки. И страшного, похожего на лешего отца: сутулого, громогласного, заросшего лохматой бородой, пропахшего дымом, зверьем и прелой листвой. Но чем старше они становились, тем очевиднее были различия. Микель — сын богатого врача — поступил в колледж в Хорнштадте, где завел новых друзей и смог иначе посмотреть на старых. И Бруно, круглый год ходящий в отцовских мятых сапогах, в семь лет умевший различать помет горностая и ласки, но и в семнадцать с трудом читавший, с тех пор не вписывался в его окружение. После семестра у Микеля словно открылись глаза, и более ни преданность Бруно, ни влюбленный взгляд уже не оправдывали его странность. И Микель с облегчением понял, что может больше не терпеть преследующие сына лесника насмешки и не разбивать кулаки, вступаясь за него. Да и вовсе не обязан с ним общаться и сгорать от стыда, вспоминая о детских клятвах. О последней перед отъездом встрече в дурацком шалаше и о поцелуе, до которого мог додуматься только Бруно, а Микель, взволнованный прощанием, не противился. И лишь потом пожалел. Возвращаясь в деревню на праздники, он избегал Бруно, но тот, словно зверь, чуял его появление и всегда оказывался поблизости: в лавке, на берегу. Или приходил к их старому шалашу поправить опавшие за зиму жерди именно тогда, когда Микель отправлялся тропой через лес. Бруно пристраивался следом, а Микель, слишком вежливый, чтобы прогнать, был вынужден рассказывать о Хорнштадте, смотреть в восхищенные глаза и терпеть ладонь на своей руке, прежде чем под холодным взглядом Бруно сам отпустит. На именины Микель его не позвал, но тот пришел сам. Конечно, Бруно не забыл дату его рождения — как забудешь, ведь Микеля угораздило родиться в канун Проводов зимы. Неделя Последних бурь — так называли эти дни в марте, когда после оттепелей с моря налетали жестокие ветра, бьющиеся об утесы волны застывали на лету и берег покрывался ледяной коркой. Шторма выбивали окна, валили столбы и деревья, заметали дороги и тропы влажным снегом. К счастью, прощальный аккорд зимы звучал недолго, спустя несколько дней все таяло, и под шум бегущей отовсюду воды приходила весна. С древности жители придавали впечатляющим метаморфозам природы мистический смысл, вспоминая про борьбу Добра и Зла и прочую мифологическую чушь. Праздник оброс суевериями и ритуалами один другого невежественнее, но Микелю это мракобесие было на руку — всегда было чем занять гостей. Он вздохнул и не сразу подошел к Бруно. Медленно двигаясь через вестибюль, Микель разглядывал старого друга и понимал, что вызвало усмешки на лицах гостей. Тот все более походил на своего отца: стал выше и ссутулился, волосы отросли и разлохматились, а на лице, о ужас, пробился пух будущей бороды, скрывая трогательную остроту черт, что когда-то казались Микелю красивыми. Бруно и сейчас был бы хорош собой, если бы не все остальное. Завидев именинника, он поспешно скинул со спины потертую дубленку, показывая надетый под нее молочно-белый пиджак — что за нелепое сочетание? Пиджак был явно с чужого плеча: слишком худой и длиннорукий Бруно выглядел в нем как нарядное пугало — забавно и неуместно. Он всегда был таким, всюду чуждым: в школе, на танцах, в лавке. Лишь в лесу неясного цвета одежда Бруно удивительным образом встраивалась в пестроту свежей зелени, палой листвы и черно-белую мозаику первого снега — словно заяц, меняющий шерсть по сезону, он всегда был в ладу с природой и будто сам являлся ее частью: камнем, ветром, солнцем, сквозящим через его пушистые волосы. В груди екнуло, отозвалось воспоминанием, детским восторгом. Но стыд за неуместность друга, в которой Микель был не виноват, оказался сильнее. — Спасибо, — буркнул он, взяв у Бруно завернутый в бумагу подарок. — Что это, интересно? — сказала вынырнувшая из-за плеча Дагма — подружка, которую Микель привез с собой из Хорнштадта, — и коснулась пальцем упаковки. — Потом посмотрю. Микель торопливо сунул сверток в карман. Наверняка какая-нибудь собственноручно выструганная фигурка с носом из сучка. Безделица, что стоит выкинуть, лишь только праздник будет завершен. После ужина родители ушли наверх и настало время игр и смеха в кругу друзей. Микель поставил рядом стул для Дагмы, но не успел позвать, как на него уселся Бруно. И пока Микель подбирал слова, Дагма села рядом с Фредом и сразу обратила на него взор — сын местного главы, красавец Фред вцепился в городскую девицу со всей своей харизмой. Сначала были карты, затем фанты и беготня. Затем, когда у Микеля иссякли идеи, а пунш стал подходить к концу, Фред окончательно перетянул внимание, вспомнив о Последней буре. — Слышите? — он поднял палец и замер вполоборота к окну, дрогнувшему под порывом ветра. — Буря поднимается! — Просто ветер, — пролепетала Дагма, сбитая с толку его зловещим тоном. — Не просто ветер! — Фред вскочил со стула. — Вы ведь помните эту легенду? Он обвел рукой круг гостей, вглядываясь в лица. Микель скептически цокнул: конечно, все знали местные легенды. Кроме взволнованной Дагмы. — В последний свой день Зима, не желая уходить, обрушивает на землю страшную бурю, стремясь сгубить все живое! — Фред вскинул руки. — И только добрые лесные духи эйбе могут спасти людей — осторожные и скрытные весь год, в эту ночь они приходят к домам, чтобы обнять своим огромным телом и защитить от шторма. — Как мило! — пискнула Дагма, сцепив ладони перед грудью. — Но эйбе тоже нужна помощь людей, — вкрадчиво продолжил Фред, обращаясь к ней одной. — Они питаются теплом сердец, добрыми чувствами. Так давайте наполним этот лес любовью! — тоном пастора на проповеди воскликнул Фред и скомандовал: — Возьмите за руки того, кто рядом! Это был древний, всем известный обряд, но Фред умудрился подать его как собственное изобретение. — Как романтично! — восхищенно выдохнула Дагма. Это окончательно взбесило Микеля, теряющего власть над собственным праздником. Он раздраженно дернул плечом и отодвинулся от протянувшего руки Бруно. — Тебе не хватило пары, Микель? — с нарочитым беспокойством спросил Фред. — Вот же твой лучший друг! — он указал на Бруно и пояснил Дагме: — Они с детства не разлей вода, это все знают. Ну же, Микель! Покажите эйбе свою любовь! Сердце ухнуло, щеки загорелись. Не может Фред знать про признания… Микель исподлобья глянул на Бруно — что, если дурачок сам рассказал? — и выдернул ладони из его рук. — Что за чушь? Дальше ты скажешь порадовать эйбе поцелуем? — Микель готов был прикусить язык, ведь Бруно подался к нему, а по гостиной прокатился хохот. — Это не чушь! — неожиданно воскликнул Бруно. — Эйбе и правда нуждаются в тепле сердец! Иначе им не хватит сил на эту ночь! Единственный, кто верил в этом зале в нечисть, пока другие развлекались, он наседал на Микеля, пока тот, отстраняясь, не повалился на пол. Взрыв смеха с улюлюканьем заполнил дом. Все устремили на них взгляды. Микель вскочил, отталкивая руку Бруно, и выкрикнул: — Ну хватит! Заканчиваем это! Погода портится, так не пора ли, Бруно, тебе идти? Поди отец тебя обыскался. От упоминания лесничего вновь грянул смех, и Дагма прыснула, когда Фред что-то сказал ей на ухо. — Ты прав, — пробормотал Бруно, бросив встревоженный взгляд на дребезжащее окно, — мне надо идти. Он ушел так быстро, что Микель, направившись проводить, успел увидеть только ворох снега, влетевший в открытую дверь. Другие гости тоже засобирались. Первым вышел Фред, но вскоре вернулся и сообщил озабоченно: — Я не смог выехать — все засыпало и продолжает мести. Как там Бруно, он ведь пешком? — Он в этом лесу как дома. Наверное, уже добрался, — Микель отвел взгляд, отмахнувшись. Но сердце екнуло, бедро сучком царапнул брошенный в карман подарок. Взяв фонарь, Микель отправился за Бруно. Но не нагнал — заплутал в метели, обмерз и, когда на пути упало облепленное снегом дерево, отчаявшись, вернулся. Снаружи билась вьюга, летали ветки, а в доме было тихо и тепло. Всю ночь Микель подбрасывал дрова в камин и подходил к окну, но ничего не видел — стекло закрыло белым одеялом снега. Он снова почувствовал вину за то, в чем был не виноват, ведь Бруно поспешил уйти из-за отца, дурной лесник всегда был строг к нему! Но легче на душе не становилось. Микель вспоминал его лицо, улыбку, а задремав, увидел лето, шалаш и поцелуй, и в ужасе проснулся — уж не погиб ли Бруно, раз является ему во снах? Он выскочил на улицу, запахнув куртку, и замер, ненадолго ослепнув от солнца. Буря стихла, и, как гласила старая легенда, в тот же миг пришла весна: с крыши капало и мокрый лед искрил перед порогом. Под снегом обнажался сломанный лес, кольями сучьев ощетинившийся под сугробами. — Такой бури не случалось с моего детства, — обронил за спиной отец. Но вокруг дома не было ни ветки, и снег почти протаял до земли. И ни одно окно не треснуло, и крышу не сорвало, словно чьи-то объятия укрывали ночью дом от шторма. Потрясенный, Микель прохаживался вдоль границы бурелома, когда увидел поодаль шалаш, что чудом уцелел под снегом. Он бросился туда, когда внутри мелькнуло что-то светлое. Под сдвинутыми ветром жердями сидел на куртке, обхватив ноги, Бруно в нелепом пиджаке. — Что ты здесь делаешь? — Микель схватил его за плечи и уставился в румяное лицо. — Как выжил? — Меня согрело тепло сердец.