«Midnight shadow and rainbow light» (Полуночная тень и радужный свет)

***

Октябрьский вечер в Нью-Йорке был холодным и влажным. Тусклые фонари размывали очертания улиц, превращая асфальт в блестящее серебристое полотно, по которому редкие прохожие скользили, словно призраки. Моросящий дождь отражался в витринах офисных зданий, создавая мозаику из размытых огней и теней. Штаб-квартира «Ночного Дозора» располагалась в старинном здании на Манхэттене, затерянном между современными небоскрёбами. Снаружи это выглядело обычным офисным центром — строгие стекло и бетон, несколько припаркованных дорогих автомобилей. Но внутри… Внутри царила совсем иная реальность. Центральный холл агентства был выдержан в строгих серо-стальных тонах. Массивные колонны из полированного гранита казались хранителями древних секретов. Строгие портреты основателей организации висели на стенах — мужчины и женщины с холодными глазами и решительными линиями подбородков. Люди, посвятившие жизнь тому, чтобы держать мир в безопасности от того, о чём обычные граждане даже не подозревают. Уэнсдей Аддамс стояла перед проекционным экраном, её бледное лицо освещалось холодным светом графиков и схем. Чёрный строгий костюм идеально сидел на её стройной фигуре, а тугие косы лежали на плечах как две большие змеи, готовые к броску. Её голос, размеренный и лишённый эмоций, разрезал тишину конференц-зала. — Как вы можете видеть, господа, наш отдел выявил четыре потенциальные точки проникновения в систему безопасности объекта, — она перелистнула слайд. — Предлагаю сосредоточиться на северо-западном периметре, где наблюдается наибольшая концентрация аномальной активности. «Ночной Дозор» — секретное агентство, занимающееся расследованием паранормальных явлений и защитой мира от сверхъестественных угроз, стало её вторым домом. Вернее, единственным домом за последние года. С тех пор, как... Уэнсдей отогнала непрошеную мысль, возвращаясь к презентации. Перед ней сидели высокопоставленные представители правительства и руководство агентства. Эта встреча могла определить её дальнейшую карьеру. Директор Ричардс внимательно следил за каждым её словом, изредка делая пометки в блокноте. Представители корпорации "Найтвейл" — потенциальные клиенты, чей контракт мог принести агентству миллионы. — При проведении операции необходимо учитывать лунный цикл. Полнолуние через три дня увеличит активность объекта на семьдесят два процента, что даёт нам ограниченное окно для внедрения. Наши агенты уже подготовили... Телефон в кармане её пиджака вдруг издал мелодичный звук — нежную мелодию колыбельной, которую она установила много месяцев назад и так и не сменила. Мелодия, которая принадлежала только одному контакту. Уэнсдей нахмурилась, едва заметная морщинка пролегла между её идеально выщипанными бровями. Она никогда — никогда — не оставляла телефон включенным во время презентаций. Ни для кого. Кроме одного человека. На мгновение ей показалось, что звук просто померещился ей — галлюцинация, вызванная переутомлением и подавленными эмоциями. Имя, которое она дала себе клятву не произносить даже в мыслях. Имя, которое она спрятала так глубоко в своём сознании, что порой уверяла себя — этого человека никогда не существовало. Энид. Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, а потом сжалось в тугой узел. Два года. Целых два года она не слышала этого имени, не видела его на экране своего телефона. Почему сейчас? Почему именно сегодня, когда на кону стояло так много? Уэнсдей замерла. Её рука, державшая лазерную указку, едва заметно дрогнула — деталь, которую заметил бы только самый внимательный наблюдатель. Это был первый звонок за долгие месяцы. Первый знак за два года. — Прошу прощения, — произнесла она, и впервые за вечер в её голосе проскользнула нотка неуверенности. — Мне необходимо ответить на этот звонок. Директор Ричардс нахмурился, его густые седые брови сошлись на переносице: — Агент Аддамс, эта встреча планировалась месяцами. Что может быть настолько срочным? Уэнсдей не ответила. Её пальцы, обычно такие уверенные, слегка подрагивали, когда она вынимала телефон из кармана. Контакт «Эни» мигал на экране, словно маяк в ночи. Три буквы, заключённые в рамку с маленьким чёрным сердечком — символ, который она никак не могла заставить себя удалить. Яркий розовый цвет имени так контрастировал с чёрно-белой строгостью её телефона. Точно так же, как сама Энид когда-то контрастировала с её жизнью — яркое пятно цвета в мире, состоящем из оттенков серого. Уэнсдей почувствовала, как учащается её пульс — отвратительная физиологическая реакция, которую она не могла контролировать. — Я вынуждена настаивать, — произнесла Уэнсдей, и для неё самой было неожиданностью, что голос прозвучал слегка надтреснуто. Она прочистила горло и продолжила уже ровнее: — Мне необходимо ответить на этот звонок. Вопрос жизни и смерти. Конечно, последняя фраза была ложью. Хотя... возможно, и нет. Уэнсдей не могла знать наверняка, что случилось с Энид. Может быть, действительно что-то серьёзное? Энид никогда бы не позвонила без причины, не после всего, что между ними произошло. Тревога, которую она так старательно подавляла, начала разрастаться внутри, как ядовитый плющ, оплетающий её внутренности. Ксавье Торп, её заместитель и партнер по проекту, бросил на неё удивлённый взгляд. Он знал Уэнсдей достаточно хорошо — за год совместной работы он ни разу не видел, чтобы она отвлекалась на что-либо во время деловых встреч. Её способность концентрироваться была легендарной. Ходили слухи, что однажды во время полевой операции она продолжала методично заполнять отчёт, пока вокруг бушевал полтергейст четвёртого уровня. — Я продолжу презентацию, — негромко произнёс он, пока Уэнсдей направлялась к выходу, сжимая в руке телефон так сильно, что костяшки её пальцев, и без того бледные, стали совсем белыми. В коридоре было тихо и пусто. Уэнсдей глубоко вдохнула, стараясь унять внезапно участившееся сердцебиение. Это абсурд. Она — Уэнсдей Аддамс. Она не позволяет эмоциям контролировать себя. Она сама контролирует их. Всегда. Глядя на светящийся экран, она медленно провела пальцем, принимая вызов. Экран телефона показывал фотографию, которую Уэнсдей тоже не смогла удалить — Энид с чистыми светлыми волосами, улыбающаяся так широко, что видны были её очаровательные ямочки на щеках. Фото было сделано в их последний счастливый день вместе, на пикнике у озера, за неделю до того, как всё рухнуло. Уэнсдей помнила каждую деталь того дня — солнечные блики на волосах Энид, её заразительный смех, ощущение тёплой кожи под пальцами, когда они соприкасались руками. В горле внезапно пересохло, и Уэнсдей пришлось сделать ещё один глубокий вдох, прежде чем поднести телефон к уху. — Слушаю, — произнесла она, стараясь сохранять бесстрастность, хотя сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из грудной клетки. — Ну привет, Аддамс, — голос, который раздался в трубке, был полон едва сдерживаемого презрения. Это определенно была не Энид. Это была Йоко Танака. Уэнсдей почувствовала, как внутри всё сжалось ещё сильнее. Йоко. Лучшая подруга Энид. Та, кто смотрела на Уэнсдей с неприкрытой ненавистью, когда Энид собирала свои вещи из их совместной квартиры. Уэнсдей до сих пор помнила, как Йоко сбрасывала с полок фотографии в рамках, не заботясь о том, что стекло разбивалось, усеивая пол острыми осколками, такими же острыми, как слова, которые она бросала в лицо Уэнсдей. — Где Энид? Почему ты звонишь с её телефона? — вопрос вырвался прежде, чем Уэнсдей успела себя остановить, и она мысленно проклинала свою слабость. — О, так теперь тебя волнует, где Энид? — в голосе Йоко звенела сталь. — Какая трогательная забота. Где же она была два года назад, позволь поинтересоваться? Уэнсдей закрыла глаза, позволяя себе мгновение слабости, когда никто не мог её видеть. Острые уколы вины пронзали её, словно иглы. Более двух лет назад она выбрала карьеру вместо любви. Повышение вместо отношений. «Ночной Дозор» требовал от неё стопроцентной преданности, и она отдала её, не задумываясь о цене. О том, что этой ценой станет Энид — единственный человек, сумевший разглядеть под холодной оболочкой настоящую Уэнсдей.

***

Воспоминание. Галерея искусств сверкала огнями. Повсюду были люди — критики, коллекционеры, просто ценители. И в центре всего этого — Энид, ослепительная в своём ярко-жёлтом платье специально для этого вечера. Её первая большая выставка как иллюстратора. Момент, которого она ждала годами. — Ты ведь придёшь, правда? — в сотый раз спрашивала Энид, пока Уэнсдей собирала документы в свой кожаный портфель. — Это так важно для меня, Уэнс. Там будут все: мои родители, Йоко, даже твоя мама обещала заглянуть! — Конечно, я приду, — рассеянно ответила Уэнсдей, проверяя сообщения на рабочем телефоне. — В семь, верно? — В шесть, Уэнс. Открытие в шесть. Я говорила тебе об этом тысячу раз. Энид нахмурилась, но затем её лицо снова озарила улыбка. Она подошла и обняла Уэнсдей сзади, уткнувшись носом в её шею. — Не опаздывай, ладно? Я так нервничаю, что могу превратиться в лужицу раньше, чем первый гость войдёт в галерею. Уэнсдей позволила себе маленькую улыбку и развернулась, чтобы поцеловать Энид. — Ты будешь великолепна. Как всегда. А потом был звонок. Срочный вызов из «Ночного Дозора». Портал в другое измерение, открывшийся в центре города. Паника среди гражданских. Код «Багровый». Всё как в тумане — спецоперация, отчёты, дебрифинг. И только когда на часах было далеко за полночь, Уэнсдей поняла, что пропустила открытие. Пальцы сами нашли телефон, но там уже было семь пропущенных звонков от Энид и одно текстовое сообщение: «Не утруждайся». Когда она вернулась домой, квартира была непривычно тихой. Энид сидела в темноте гостиной, всё ещё в том самом жёлтом платье. Её глаза были красными от слёз, а светлые пряди волос растрепались из-за сложного дня. — Это был мой день, Уэнсдей, — тихо сказала она, даже не поднимая глаз. — Один день, когда мне нужна была твоя поддержка. Все спрашивали, где ты. Все. Даже твоя собственная мать была там с Гомесом. А ты... — У меня был вызов, Энид. Я не могла... — Ты всегда так говоришь! — Энид наконец подняла взгляд, и в нём было столько боли, что Уэнсдей невольно отступила. — «Я не могу, у меня вызов. Я должна спасать мир». А как насчёт нас, Уэнсдей? Как насчёт того, чтобы иногда спасать нас? — Это моя работа, Энид. Ты знала, на что идёшь, когда... — Нет, не знала, — голос Энид звучал устало. — Я думала, что у нас будут отношения. Настоящие. А не... это. Когда я вижу тебя раз в неделю, если повезёт. Когда каждый наш разговор прерывается звонком из твоего драгоценного «Дозора». Уэнсдей почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. — Значит, ты хочешь, чтобы я бросила работу? Чтобы я перестала защищать людей от того, о чём они даже не подозревают? — Я хочу, чтобы ты выбрала нас! Хотя бы иногда! — Энид вскочила на ноги. — Хотя бы в такой день, как сегодня! — Я не могу выбирать, Энид! — впервые за весь разговор Уэнсдей повысила голос. — Это больше, чем мы. Больше, чем я. Это... — Я знаю, — внезапно Энид успокоилась. — Для тебя всегда будет что-то большее, чем мы. Что-то важнее. Я наивно думала, что могу конкурировать с целым миром. Что моя любовь достаточно сильна, чтобы... — она грустно улыбнулась. — Но она не достаточно сильна, верно? И никогда не была. — Энид, это не так, — Уэнсдей сделала шаг вперёд, но Энид отступила. — Я забираю свои вещи, Аддамс. Йоко уже едет, чтобы помочь мне. Я поживу у неё, пока не найду что-то своё. — Ты не можешь просто уйти. — Могу, — Энид впервые посмотрела прямо в глаза Уэнсдей, и в её взгляде была такая решимость, что у Уэнсдей перехватило дыхание. — И ухожу. Потому что я заслуживаю быть на первом месте, Уэнсдей. Хотя бы иногда. И если ты не можешь дать мне это — нам лучше расстаться сейчас, чем продолжать мучить друг друга. И она ушла. В ту же ночь. С двумя чемоданами и коробкой, полной ярких вещей, которые казались такими неуместными в строгом минимализме квартиры Уэнсдей. Когда дверь закрылась, Уэнсдей осталась стоять посреди гостиной, ощущая странную пустоту внутри. Пустоту, которую она заполнила работой. Бесконечной работой, которая никогда не заканчивалась и никогда не спрашивала, почему её глаза иногда становятся влажными, когда она слышит определённую песню или видит особенно яркий цвет в толпе. Конец воспоминания.

***

— Йоко, я не... — Слушай, — перебила её Йоко с тяжёлым вздохом, — как бы ты ни была мне противна, я знаю, что она всё ещё тебе дорога. И мне чертовски неприятно это признавать, но сейчас мне нужна твоя помощь. Уэнсдей напряглась, ловя каждое слово. Она чувствовала, как немеют кончики пальцев от тревоги. — Мы в клубе «Полуночная Вуаль», — продолжила Йоко. — Энид... она в плохом состоянии. Пьяна настолько, что я боюсь за её здоровье. А мне нужно позаботиться о Дивине, она в стельку и не может сама добраться домой. Я физически не могу тащить их обеих. К тому же, к Энид весь вечер пристаёт какой-то мерзкий тип, я уже дважды его отшивала, но он не отстаёт. А я не могу быть в двух местах одновременно. Уэнсдей почувствовала, как внутренний холод сменяется жаром беспокойства и... чего-то ещё. Чего-то, что она не хотела признавать. Ревности. Мысль о том, что кто-то пристаёт к Энид, вызывала у неё желание немедленно схватить арбалет из своего рабочего арсенала. — Вызови такси, — сказала она, стараясь звучать рационально. — Или убера. Это не та проблема, ради которой стоило... — Боже, ты такая тупая, Аддамс, — рассмеялась Йоко, но в её смехе не было ни капли веселья. — Она отказывается уходить без тебя. Сидит здесь и твердит твоё имя уже третий час. «Уэнсдей то, Уэнсдей это...» Прямо как год назад, когда она рыдала в мою рубашку, повторяя, что ты не любила её достаточно, чтобы остаться. Только тогда я могла просто гладить её по голове, а сейчас мне нужно трезвая её голова. И лучше бы тебе приехать и помочь мне, Аддамс, потому что клянусь, если с ней что-то случится... — Дай ей трубку, — потребовала Уэнсдей, чувствуя, как каждое слово Йоко вонзается в её сердце, словно острый нож. Воспоминания, которые она так тщательно подавляла в последние года, начали прорываться сквозь стену, которую она выстроила вокруг себя. После недолгой паузы, звуков какой-то возни и приглушённой музыки, в трубке раздался другой голос. Хриплый, нетвёрдый, но такой знакомый, что у Уэнсдей перехватило дыхание. Это было словно возвращение домой после долгого изгнания. Словно глоток воды в пустыне. Её сердце болезненно сжалось, когда она осознала, как сильно скучала по этому голосу. — Уэнсдей? — голос Энид звучал так, будто она не могла поверить, что действительно разговаривает с ней. — Ты... ты правда здесь? Уэнсдей почувствовала, как её собственные глаза начинают предательски щипать. Она быстро моргнула, подавляя эту неприемлемую реакцию. Уэнсдей Аддамс не плачет. Никогда. Даже когда внутри всё разрывается от боли и тоски. — Да, Энид, — тихо ответила Уэнсдей, и её собственный голос показался ей чужим, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Это я. — О, боже... Уэнс... — теперь в голосе Энид явно слышались слёзы. — Я так скучала по тебе. Так сильно... Почему ты ушла? Почему твоя чёртова работа важнее меня? Я ведь любила тебя... я до сих пор... каждый день... каждую ночь... Слова были нечёткими, прерывистыми, но каждое из них било Уэнсдей прямо в сердце. Она прислонилась к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются. Вот она, правда, которую она так старательно избегала все два года. Она причинила боль единственному человеку, который искренне заботился о ней. Который любил её такой, какая она есть. Который видел сквозь её маску отчуждённости и отстранённости. Который смеялся над её мрачными шутками и не боялся её странностей. Внезапно голос Энид сменился голосом Йоко: — Ты слышала достаточно, — резко сказала она. — Она несёт пьяный бред. Приезжай или нет, но решай быстро. Я не собираюсь торчать здесь всю ночь. Уэнсдей закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Голова кружилась от эмоций, которых она не испытывала уже очень, очень давно. Презентация. Контракт. Повышение. Всё это вдруг показалось таким незначительным, таким бессмысленным по сравнению с отчаянием, которое звучало в голосе Энид. Что такое карьера, если рядом нет того, с кем можно разделить успех? Что такое признание, если некому порадоваться за тебя? — Адрес клуба, — потребовала Уэнсдей, возвращаясь в настоящее и отгоняя болезненные воспоминания. — Беркли-стрит, 127, — быстро ответила Йоко и добавила с едва уловимой насмешкой: — Надо же, какая жертва. Великая Уэнсдей Аддамс бросает важную работу ради бывшей. Если бы ты проявила такое же рвение примерно два года назад, возможно, нам бы не пришлось собирать Энид по кусочкам. Уэнсдей проигнорировала укол, хотя каждое слово Йоко било точно в цель. Правда всегда была самым острым оружием. — Буду через пятнадцать минут, — сказала она, стараясь звучать уверенно. — Не позволяй ей уйти с кем-то другим. — Как будто она позволит, — фыркнула Йоко. — Она до сих пор носит ту ужасную брошь-паука, которую ты ей подарила. Даже когда ходит на свидания с другими. Эта информация заставила Уэнсдей замереть. Брошь. Маленькая серебряная брошь в виде паука с глазами из рубинов. Семейная реликвия Аддамсов, которую она подарила Энид на полугодовщину их отношений. Каким-то образом это знание, что Энид сохранила её подарок, наполнило Уэнсдей странным теплом. Энид до сих пор носит её? И... свидания с другими? От этой мысли внутри всё похолодело. Разумеется, Энид бы начала встречаться с кем-то другим. Она была яркой, жизнерадостной, полной любви. Кто бы не захотел быть с ней? Кто бы не ценил то, что Уэнсдей сама отвергла? — Пятнадцать минут, — повторила она и завершила вызов, не дожидаясь ответа. Вернувшись в конференц-зал, Уэнсдей увидела, что Ксавье уже перешёл к следующему разделу презентации. Увидев её, он замолчал на полуслове, а его глаза, всегда полные скрытого обожания, сейчас выражали беспокойство. Уэнсдей знала о его чувствах — было сложно не заметить, как меняется его пульс, когда она входит в комнату, как расширяются его зрачки, когда она говорит с ним. Классическая физиологическая реакция на объект влечения. Но она никогда не давала ему повода надеяться на что-то большее, чем профессиональное партнёрство. — Мне нужно уйти, — объявила Уэнсдей, быстро собирая свои бумаги со стола. — Возникли... обстоятельства непреодолимой силы. — Что? — Ксавье выглядел ошеломлённым. — Уэнсдей, мы работали над этой презентацией три месяца! «Найтвейл» — наш самый крупный потенциальный клиент! Если мы упустим этот контракт... — Я знаю, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было что-то такое, чего Ксавье никогда раньше не видел. Что-то почти... человеческое. Уязвимость, которую она никогда не позволяла себе показывать. — Ты справишься, Ксавье. Ты знаешь материал не хуже меня. — Но директор Ричардс рассчитывал, что ты будешь... — Никаких «но», — отрезала она, направляясь к выходу. — Это важнее. Ксавье растерянно смотрел ей вслед. За год совместной работы он никогда не видел, чтобы Уэнсдей Аддамс ставила что-либо выше своих профессиональных обязанностей. Никогда. И тайная влюблённость, которую он так долго лелеял, вдруг показалась ему такой... пустой. Потому что он понял — есть кто-то, кто смог сделать то, что он считал невозможным: достучаться до сердца Уэнсдей Аддамс. И это был не он. В холле Уэнсдей почти столкнулась с Юджином, молодым стажёром, который сидел за стойкой администратора. Он поднял глаза от компьютера, и его круглые очки забавно съехали на нос от удивления. — Уэнсдей? — пискнул он. — Что-то случилось? Разве презентация не должна продолжаться ещё час? Директор Ричардс будет... — Перенеси встречу на завтрашний вечер, — бросила она, не останавливаясь. — Скажи, что я вернусь с дополнительными материалами. И передай Ксавье, что если кто-то будет спрашивать — я отправилась собирать образцы эктоплазмы у Тайлера. Её каблуки стучали по мраморному полу холла, отсчитывая секунды до встречи с прошлым, которое она так долго пыталась забыть. С прошлым, которое теперь могло стать её будущим. Если только она не опоздает снова. Юджин открыл рот, чтобы что-то спросить, но Уэнсдей уже выскочила за дверь, и через мгновение её шаги стихли в коридоре. Он только покачал головой, глядя ей вслед. Странная она, эта Уэнсдей Аддамс. Но что-то в её взгляде сегодня было... другим. Словно за ледяной маской вдруг проступили черты живого человека. Человека, спешащего к кому-то очень важному.

***

Она выскочила на парковку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, будто пощечина реальности, но Уэнсдей не замедлила шаг. Её винтажный черный "Форд Мустанг" 67-го года был единственной роскошью, которую она себе позволяла. В тусклом свете уличных фонарей хромированные детали автомобиля блестели, словно украшения на траурном наряде. Мощный двигатель заурчал, стоило повернуть ключ, отзываясь на прикосновение хозяйки как верный зверь. Уэнсдей редко превышала скорость. Она вообще редко нарушала правила — порядок был основой её жизни и работы. Последовательность, методичность, безукоризненная точность — эти принципы помогали ей сохранять контроль в мире хаоса. Но сейчас стрелка спидометра решительно перевалила за допустимый предел, едва она выехала на ночное шоссе. Ночной город размазался за окнами автомобиля, превратившись в смесь размытых огней и теней. Светофоры вспыхивали красным, словно предупреждающие знаки, но Уэнсдей их почти не замечала, лавируя между редкими машинами с ловкостью, которой позавидовал бы профессиональный гонщик. Её обычно спокойные глаза сейчас были сужены в сосредоточенности, тонкие пальцы сжимали руль так, что костяшки белели под черным лаком для ногтей. Мысли в её голове крутились с той же скоростью, что и колеса машины, сталкиваясь и перебивая друг друга — непривычное состояние для её обычно упорядоченного сознания. «К Энид пристает какой-то парень». Одна эта мысль заставляла её пальцы белеть на руле, а сердце — биться быстрее, отдаваясь глухим стуком где- то в горле. Она так давно не позволяла себе сильных эмоций, что сейчас они обрушились лавиной, грозя смести всю тщательно выстроенную стену льда вокруг её сердца. Стену, которую она возводила кирпичик за кирпичиком последние два года, с тех пор, как... Уэнсдей резко затормозила перед очередным светофором, и её тело дернулось вперед, возвращая в реальность. Нет. Сейчас не время думать о прошлом. Только о настоящем. Только об Энид. Клуб "Полуночная Вуаль" располагался в модном районе города, где Уэнсдей обычно не бывала. Это был совершенно другой мир — яркий, шумный, пьяный от жизни и веселья. Яркие неоновые вывески отражались в лужах после недавнего дождя, создавая сюрреалистичные световые картины на асфальте. Очередь у входа растянулась на добрый квартал — молодые люди в модных нарядах, смеющиеся, флиртующие, живые до боли в глазах. Рев музыки, слышный даже на улице, пульсировал в воздухе как биение гигантского сердца. Всё это было ей чуждо, всё это вызывало инстинктивное желание отступить, скрыться, вернуться в безопасную тишину своей лаборатории. Но где-то там, внутри, была Энид. Уэнсдей почти пропустила поворот к своему месту назначения, погрузившись в тревожные мысли. Резко свернув, она въехала на переполненную парковку клуба, шины протестующе взвизгнули. Людей было много даже в этот будний день — машины стояли впритык друг к другу, словно сардины в консервной банке. Найдя свободное место, она припарковалась, выключила двигатель и закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Её сердце колотилось так, что стало трудно дышать, ладони вспотели — редкое для неё состояние физического проявления эмоций. Что она скажет Энид? Что сделает? Имеет ли она право вообще появляться в её жизни после всего, что произошло? После того, как она сама разорвала их отношения, сославшись на необходимость сосредоточиться на карьере? «Я не могу выбирать, Энид! Моя карьера - это больше, чем мы. Больше, чем я.» Собственные слова прозвучали в её голове так отчетливо, словно она произнесла их только вчера, а не два года назад. Слова, которыми она разбила чужое сердце. И своё собственное. Поняв, что времени у неё крайне мало, она одернула свой идеально отглаженный черный пиджак, пригладила безупречно гладкие волосы и вышла из машины. Она бросила ключи подбежавшему парковщику - молодому парню с оценивающим взглядом, скользнувшим по её стройной фигуре, и направилась прямо к входу, не обращая внимания на возмущенные возгласы людей в очереди. — Эй, леди, тут очередь! — возмутился один из вышибал, загораживая ей проход своим массивным телом. Он возвышался над Уэнсдей на добрых полметра, но ее это не смутило. Она смотрела на него снизу вверх с тем же холодным спокойствием, с каким обычно изучала трупы. Уэнсдей холодно посмотрела на него: — Агентство «Ночной Дозор», — она достала свое удостоверение, на котором поблескивала серебряная эмблема с изображением полумесяца. — У вас паранормальная активность. Я здесь по срочному вызову. Это не было правдой в официальном смысле, но для Уэнсдей ситуация действительно была критической. И, в некотором смысле, паранормальной — ведь она, королева льда и одиночества, мчалась через весь город, чтобы спасти девушку, которую сама же оттолкнула. Охранник прищурился, разглядывая удостоверение, потом перевел взгляд на её бледное лицо, обрамленное черными как смоль волосами, на её идеально отутюженный костюм-тройку, на её почти неестественно прямую осанку. — Паранормальная активность? — он хмыкнул, скрестив руки на груди. — Серьезно? «Ночной Дозор»? Леди, это звучит как название дешевого сериала. Паранормального не существует, как и вашего агентства, я уверен. Придумайте что-нибудь получше, если хотите пройти без очереди. Уэнсдей не дрогнула. Её глаза, темные и пронзительные, не отрывались от лица охранника. — Вы, конечно, имеете право на скептицизм, — её голос был тихим, но четким, как хирургический скальпель. — Большинство людей предпочитают не замечать то, что выходит за рамки их понимания. Но я не имею ни времени, ни желания доказывать вам существование сил, которые вы не способны или не желаете видеть. Внутри находится человек, которому грозит опасность. Я могу войти сейчас, с вашего позволения, или мы можем продолжить этот разговор с владельцем клуба, после того как я вызову полицию и напишу рапорт о препятствовании официальному расследованию. Что-то в её тоне, в её взгляде, в той спокойной уверенности, с которой она говорила, заставило охранника заколебаться. Он переглянулся со своим коллегой, который слегка пожал плечами. — Слушай, Макс, может, пропустим её? У нас и так проблем хватает после вчерашней драки... — Ладно, — неохотно проворчал первый охранник, отступая. — Проходите. Но имейте в виду, я буду следить за вами. Никаких проблем, ясно? — Паранормальные явления редко создают проблемы для тех, кто в них не верит, — сухо заметила Уэнсдей, проходя мимо. Оглушительная музыка, бьющая прямо в грудь, мерцающий стробоскопический свет, мгновенно вызывающий головную боль, запах алкоголя и дешевых парфюмов, смешивающийся в удушливый коктейль, — всё это обрушилось на обостренные чувства патологоанатома, как лавина сенсорной информации. Она ненавидела такие места почти так же сильно, как любила свою тихую, стерильную лабораторию, где единственными звуками были гудение оборудования и скрип её собственных записей. Танцпол был заполнен извивающимися телами — живыми, потными, шумными. Они сталкивались друг с другом, смеялись, кричали, существовали на том уровне физической и эмоциональной интенсивности, который всегда был недоступен для Уэнсдей. Вспышки света вырывали из темноты отдельные фрагменты — руку, поднятую в танце, запрокинутое в экстазе лицо, обнаженное плечо с татуировкой. Взгляд Уэнсдей методично сканировал толпу, как она обычно изучала улики на месте преступления — систематично, не упуская ни одной детали. Зрачки сузились, фокусируясь на каждом лице, каждом движении. И наконец она увидела их. В углу, у бара, Йоко пыталась удержать в вертикальном положении свою девушку Дивину, одновременно не спуская глаз с Энид. Йоко выглядела измотанной — её обычно безупречный макияж размазался, обычно идеально лежащие длинные волосы растрепались, а на лице застыло выражение напряженной тревоги. Сердце Уэнсдей пропустило удар, когда она увидела Энид, и внезапно всё вокруг замедлилось, музыка отступила на второй план, а свет, казалось, сфокусировался только на ней, выхватывая её из общего хаоса клуба. Энид сидела, облокотившись на барную стойку, её голова была откинута назад, обнажая бледную шею — шею, которую Уэнсдей когда-то осыпала поцелуями. Её волосы сейчас были окрашены в нежно-розовый цвет с голубыми прядями — новая палитра, отличная от той, что помнила Уэнсдей, но такая... Энид. Яркая, живая, нарушающая все правила цветовой гармонии и всё равно каким-то образом выглядящая идеально. Она смеялась над чем-то, размахивая руками, и этот смех, даже не слышимый сквозь музыку, был таким знакомым, что Уэнсдей физически ощутила боль в груди. Как Энид умудрялась сиять даже в полумраке клуба? Как её улыбка могла быть ярче всех огней? Два года прошло, а она всё ещё была единственным источником света в темном мире Уэнсдей. Но было что-то не так. Даже издалека Уэнсдей видела, что глаза Энид были слишком яркими, движения — слишком резкими и неуклюжими. Она была пьяна, возможно, сильно пьяна. И это само по себе было тревожным знаком — Энид редко пила больше одного коктейля, утверждая, что «жизнь и так достаточно прекрасна и без алкоголя». Рядом с Энид стоял молодой человек — высокий, самоуверенный, слишком близко наклонившийся к ней. Его рука уже лежала на спинке её стула, почти касаясь её спины, а в его улыбке было что-то хищное, что заставило желудок Уэнсдей сжаться от тревоги. Он что-то говорил Энид, наклоняясь всё ближе, и даже сквозь толпу Уэнсдей видела, как Энид пытается отодвинуться, но её координация была явно нарушена. Уэнсдей пересекла танцпол за считанные секунды, уверенно и быстро, не обращая внимания на танцующих людей, которые недовольно оглядывались на неё. Её движения были точными и целенаправленными, как у хищника, вышедшего на охоту. Йоко заметила её первой, и на её лице отразилась смесь облегчения и явной неприязни. — Наконец-то, — прокричала она сквозь музыку, когда Уэнсдей приблизилась. В её голосе смешались усталость и легкое удивление. — Не думала, что ты действительно придешь! Тот самый парень как раз что-то шептал на ухо Энид, его рука уже переместилась на её плечо, а Энид неловко пыталась отстраниться, её лицо выражало растерянность и дискомфорт. В глазах промелькнула искра узнавания, когда она заметила Уэнсдей, но казалось, она не доверяла своему зрению. — Отойди от неё, — произнесла Уэнсдей негромко, но с такой ледяной угрозой в голосе, что даже сквозь грохот музыки её слова прозвучали отчётливо, будто температура вокруг внезапно упала на несколько градусов. Парень обернулся и окинул её высокомерным взглядом. Он был красив той грубой, агрессивной красотой, которая привлекает внимание в таких местах — широкие плечи, модная стрижка, дорогая рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц больше, чем требовало приличие. — А ты ещё кто такая? — он ухмыльнулся, оглядывая её с ног до головы. — Не видишь, мы разговариваем? Если хочешь присоединиться, купи себе сначала выпить и расслабься немного, детка. Его снисходительный тон задел что-то глубоко внутри Уэнсдей, что-то первобытное и опасное. Её глаза стали почти черными, взгляд — острым как бритва. — Последний раз говорю: отойди от неё, — в голосе Уэнсдей не было эмоций, только холодная, смертельная уверенность. Та же уверенность, с которой она делала надрезы скальпелем — точно, безжалостно, без колебаний. Что-то в её глазах, какая-то древняя тьма, видимо, наконец достучалась до сознания парня. Или, возможно, это была её поза — прямая, напряженная, как у кобры перед броском. Он медленно выпрямился, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Окей, окей, без проблем. Не знал, что у неё есть... подруга, — он ухмыльнулся, но ухмылка быстро исчезла под взглядом Уэнсдей. — Я ухожу. Не стоит так напрягаться, леди. Когда он скрылся в толпе, Уэнсдей наконец позволила себе посмотреть на Энид, по-настоящему посмотреть. Та сидела, моргая, явно пытаясь сфокусировать взгляд. Её волосы были в беспорядке, один из рукавов её яркого платья сполз с плеча, открывая участок кожи с татуировкой — небольшим созвездием, которое они вместе наблюдали в ту ночь, когда впервые... Уэнсдей заставила себя оторвать взгляд от татуировки. — Уэнс? — произнесла Энид удивлённо, и это простое, сокращённое имя из её уст заставило сердце Уэнсдей сжаться. Только Энид называла её так, только ей это сходило с рук. — Ты правда здесь или я... пьяная галлюцинация? В смысле, я думала о тебе сегодня, и вчера, и... — она неуверенно протянула руку, словно желая убедиться, что Уэнсдей не мираж. — Я здесь, — ответила Уэнсдей, и её голос, обычно такой бесстрастный и контролируемый, прозвучал мягче, теплее, будто оттаивая с каждым слогом. Она без колебаний перехватила руку Энид, сжимая её тонкие пальцы в своих. Прикосновение отозвалось электрическим разрядом, пробежавшим по телу. — Она в полном отрубе, — вмешалась Йоко, её голос был резким, но в глазах читалась усталость и тревога. — Я не знаю, что случилось. Мы выпили всего по паре шотов, но у неё внезапно подкосились ноги. Я пыталась увести их обеих, но Дивина тоже... — она беспомощно показала на свою девушку, которая сейчас полулежала на барной стойке, тихо напевая себе под нос какую-то мелодию, совершенно не попадая в ритм играющей музыки. — Ты действительно приехала, — в голосе Йоко звучало недоверие, когда она вновь повернулась к Уэнсдей. Её накрашенные губы искривились в горькой усмешке. — Не думала, что ты бросишь свою драгоценную работу ради кого-то. Особенно после того, как ты бросила Энид два года назад. Что изменилось? Неужели ты наконец нашла в своем ледяном сердце место для чего-то кроме твоих трупов? Уэнсдей не ответила на подколку. Её лицо осталось бесстрастным, но в глубине глаз что-то мелькнуло — боль, вина? Вместо ответа она осторожно обхватила Энид за талию, помогая ей встать. Энид инстинктивно прильнула к ней, обвивая рукой шею Уэнсдей, и это простое, интимное движение послало волну тепла через всё её тело. — Я отвезу её домой, — сказала она Йоко, придерживая Энид, которая пошатывалась. — Она в безопасности со мной. Йоко фыркнула, скрещивая руки на груди. Несмотря на свой хрупкий вид, она выглядела угрожающе. — О, я знаю. Физически ты её никогда не обидишь. Это не то, что меня беспокоит, — она посмотрела Уэнсдей прямо в глаза, и в её взгляде была сталь. — Она только-только начала снова собирать себя по кусочкам. Не разбивай ей сердце снова, Аддамс. Клянусь, если ты это сделаешь, я найду способ извлечь то, что у тебя там вместо сердца, и скормлю его воронам. — Не разобью, — просто ответила Уэнсдей. В этих двух словах было больше искренности, чем во всем, что она говорила за последние два года. Энид, опираясь на неё, обернулась к Йоко, её лицо смягчилось в улыбке, наполненной нежной привязанностью к подруге. — Всё... нормально, Йо... Я... мы... — она не смогла закончить предложение, запутавшись в собственных мыслях, вместо этого хихикнув и уткнувшись лицом в шею Уэнсдей. — Ммм, ты пахнешь как... как Уэнсдей. Антисептик, старые газеты и ваниль. Всегда любила этот запах. Уэнсдей почувствовала тепло её дыхания на своей коже, мягкость её губ в опасной близости от пульсирующей вены, и на мгновение закрыла глаза, позволяя себе насладиться этим ощущением, этой близостью, которой она так долго себя лишала. Что-то в её лице, возможно, этот редкий момент открытой уязвимости, видимо, убедил Йоко, потому что её взгляд смягчился. — Я позвоню утром, — сказала Йоко, уже более мягким тоном, видя, как бережно Уэнсдей держит Энид, как осторожно поддерживает её, словно драгоценную хрупкую вазу. — Убедиться, что с ней всё в порядке. И... проверить, не нужно ли мне всё-таки искать воронов. — Я буду ждать звонка, — ответила Уэнсдей с легким кивком, и это было самое близкое к извинению, на что она была способна сейчас. С Энид, прижимающейся к ней, Уэнсдей направилась к выходу.

***

Усадить пьяную Энид в машину оказалось задачей не из лёгких. Её маленькое тело, казалось, было наполнено энергией хаотичного танца — она то хихикала, запрокидывая голову назад так, что розовые локоны рассыпались по плечам, то пыталась танцевать прямо на асфальте парковки, кружась и размахивая руками, словно пытаясь обнять весь мир. А то вдруг резко теряла равновесие и падала на Уэнсдей, обвивая её шею руками и прижимаясь всем телом, бормоча что-то невразумительное прямо в ухо, так что по коже бегали мурашки. — Уэнси, Уэнси, Уэ-э-энс, — нараспев произносила она, и каждый слог отдавался внутри Уэнсдей болезненным эхом. Как давно она не слышала этого прозвища из её уст. Ночной воздух был прохладным, и Уэнсдей видела, как от дыхания Энид в свете фонарей образуются маленькие облачка пара. Её собственное дыхание сбилось, когда она, наконец, решилась почти на руках внести Энид в машину, чувствуя, как тёплое тело девушки доверчиво прижимается к ней. — Держись за меня, — тихо сказала Уэнсдей, хотя Энид и так цеплялась за неё, как за спасательный круг. Усаживая Энид на пассажирское сиденье, Уэнсдей осторожно расправила её смявшуюся юбку с цветочным принтом — такую яркую, такую энидовскую. Пальцы на мгновение замерли, ощущая мягкость ткани, и Уэнсдей поспешно отдёрнула руку, словно обжёгшись. Аккуратно протянув ремень безопасности, она пристегнула Энид, невольно наклонившись так близко, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. В этот момент Уэнсдей накрыло волной воспоминаний — знакомый запах зефира и клубники, смешанных теперь с алкоголем, такой сладкий, такой родной запах, от которого сжималось горло и щемило сердце. Она позволила себе на долю секунды закрыть глаза, впитывая его, прежде чем резко отстраниться, словно от опасности. Захлопнув дверь, Уэнсдей обошла машину, чувствуя, как дрожат колени. Не от физической усталости — от эмоционального перенапряжения. На мгновение она прислонилась лбом к холодному металлу крыши автомобиля, пытаясь взять себя в руки. «Ты справишься. Это просто поездка. Просто отвези её домой». Сев за руль, Уэнсдей глубоко вдохнула, ощущая, как бешено колотится сердце в груди, как будто пытаясь вырваться наружу. Она бросила быстрый взгляд на Энид, которая уже с интересом изучала приборную панель, касаясь её яркими наманикюренными пальцами с блёстками. Эти невинные прикосновения заставляли Уэнсдей сжимать руль до побелевших костяшек. Она не позволяла себе настолько терять контроль с момента их расставания — ни разу за долгие месяцы одиночества. Энид, словно находясь в собственном мире, уже привычно копалась в настройках радио, абсолютно так же, как делала это всегда раньше — в те беззаботные дни, когда они ездили вместе, и Энид неизменно меняла музыкальный выбор Уэнсдей на что-то «более живое». Её тонкие пальцы порхали по кнопкам, оставляя крошечные блёстки на тёмной поверхности. Уэнсдей не могла оторвать взгляд от этих рук — рук художницы, рук, которые когда-то так нежно касались её лица. — Тебе всё ещё нравится эта унылая классическая музыка? — спросила Энид с лёгкой улыбкой, нарушая хрупкую тишину. Её голос был немного хриплым, но полным тепла. Она включила какую-то современную поп-станцию, и салон автомобиля наполнился ритмичными битами. — М-м-м, обожаю эту песню! — она начала покачивать головой в такт, и розовые пряди заплясали вокруг её лица. — Да, — ответила Уэнсдей, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Она завела двигатель, чувствуя вибрацию руля под ладонями. — А тебе всё ещё нравится этот шум? В её голосе не было настоящего осуждения — скорее нотка нежности, которую она тщетно пыталась скрыть за привычной маской невозмутимости. Энид рассмеялась — тем самым смехом, который Уэнсдей слышала в своих снах слишком часто, чтобы признаться в этом даже самой себе. Смехом, который звучал как маленькие серебряные колокольчики, разбивающие лёд её сердца. — Это не шум, Уэнси, это жизнь, — она повернулась к Уэнсдей, и внезапно её лицо стало серьёзным. Глаза, окружённые размазавшейся тушью, смотрели пронзительно ясно, как будто алкоголь улетучился в одно мгновение. — Тебе не хватает жизни, Уэнс. Тебе всегда её не хватало. Эти слова словно иглой пронзили Уэнсдей. Она почувствовала, как напряглись мышцы лица, как сжались губы в тонкую линию. Она молча выруливала с парковки, глядя на дорогу, но не видя её — перед глазами стояло лицо Энид в тот день, когда они расстались. «Я хочу, чтобы ты выбрала нас! Хотя бы иногда!» Что она могла ответить? Энид была права. Без неё жизнь Уэнсдей снова превратилась в монотонное существование, наполненное работой и ничем больше. Серые дни сменялись чёрными ночами, заполненными только шорохом бумаг и тихим гудением компьютера. Иногда Уэнсдей ловила себя на том, что сидит в полной темноте, просто вспоминая звук смеха Энид, эхом отражающийся от стен их когда-то общей квартиры. Жёлтый свет уличных фонарей мелькал за окном, создавая на лице Энид причудливые тени, подчёркивая высокие скулы и нежный изгиб губ. Уэнсдей позволила себе короткий взгляд, тут же возвращая внимание к дороге. Каждый раз, когда она смотрела на Энид, внутри что-то болезненно сжималось — как будто кто-то невидимый сжимал в кулаке её сердце. — Как работа? — внезапно спросила Энид, когда они выехали на главную дорогу. Её пальцы теперь барабанили по колену в такт музыке, и Уэнсдей не могла не заметить новое кольцо с маленькой луной — Энид всегда любила всё связанное с ночным небом. Уэнсдей почувствовала, как напряглись все мышцы тела. Именно работа встала между ними. Именно её одержимость заданиями, отчётами, анализом. Именно её постоянные ночные вызовы, экстренные миссии, незаживающие раны и вечная усталость. Именно её неспособность оторваться от долга, когда Энид звала её смотреть закат с крыши их дома. Именно её постоянные «это последний вызов на сегодня», растягивающиеся на всю ночь, пока Энид засыпала одна, свернувшись клубочком на их кровати. — Нормально, — коротко ответила она, чувствуя, как эхо прошлых ссор отражается в этом простом слове. Она сжала руль ещё крепче, заставляя себя спросить: — А ты как? Твои иллюстрации? Она произнесла это с искренним интересом, потому что, несмотря на всё, что случилось, она никогда не переставала думать о том, как складывается творческая карьера Энид. Тайком она следила за её инстаграмом, иногда часами рассматривая новые работы, ища в них отголоски их общего прошлого. Лицо Энид мгновенно просветлело, словно кто-то включил внутри неё солнце. Её глаза засияли, и она подалась вперёд, забыв про ремень безопасности, который тут же натянулся, удерживая её. — О, Уэнс, я получила контракт с издательством "Лунный свет"! — воодушевлённо сказала она, и её руки взлетели в воздух в характерном для неё жесте безудержной радости. — Иллюстрирую детскую книгу о маленькой ведьме, которая находит своё место в мире! Представляешь? Они сказали, что мой стиль идеально подходит для этой истории! Она замолчала на мгновение, и её голос стал тише, когда она добавила: — Ты бы видела... она так похожа на тебя, Уэнс. Маленькая мрачная девочка с серьёзными глазами и тайной магией внутри. Я не специально, правда... так получилось. Просто... ты всегда остаёшься где-то здесь, — она прикоснулась к своей груди, прямо над сердцем, и этот жест был таким искренним, таким обезоруживающим, что Уэнсдей почувствовала, как к горлу подступает комок. Уэнсдей почувствовала, как сердце сжимается, словно в тисках. Энид думала о ней, рисуя. Энид не забыла её. Как и сама Уэнсдей не могла забыть, как часами могла наблюдать за тем, как Энид рисует, сидя на подоконнике их квартиры, с волосами, собранными в небрежный пучок, с высунутым от сосредоточенности кончиком языка, с пятнами краски на щеках и руках. — Поздравляю, — искренне произнесла она, и голос предательски дрогнул. — Ты заслуживаешь этого. Ты талантлива, Энид. Ты всегда была талантлива. Эти слова вырвались из самой глубины души, слова, которые она должна была говорить каждый день их совместной жизни, но почему-то удерживала внутри, как будто признание таланта Энид могло как-то уменьшить её собственную значимость. Энид смотрела на неё с таким удивлением, что Уэнсдей почувствовала прилив стыда. Её глаза, подведённые растёкшейся подводкой, были широко раскрыты, а губы приоткрыты в немом изумлении. — Ты никогда не говорила мне таких вещей, — тихо сказала она, и в её голосе слышалась смесь недоверия и надежды. — Только... "пристойно", "необычно", "интересная техника". Никогда не "талантлива". Уэнсдей на мгновение оторвала взгляд от дороги, встречаясь глазами с Энид. — Я должна была говорить, — произнесла она с такой интенсивностью, что сама удивилась. — Каждый день. Каждую минуту. Я... я просто не умела. Не умела говорить о важном. В машине воцарилась тишина, нарушаемая только тихой музыкой из динамиков и мягким шорохом шин по асфальту. Где-то в отдалении прогремел гром — собиралась гроза. Уэнсдей почувствовала, как первые капли дождя ударили по лобовому стеклу, и включила дворники. Их ритмичное движение, казалось, отсчитывало секунды этого странного, неожиданного воссоединения. Уэнсдей хотела спросить, куда отвезти Энид, какой адрес ввести в навигатор, но когда повернулась к ней, увидела, что девушка уснула, прислонившись головой к стеклу. Её длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, а губы были слегка приоткрыты. Цветные волосы рассыпались по плечам, одна прядь прилипла к влажному виску. Она выглядела такой мирной, такой уязвимой. Такой прекрасной, что у Уэнсдей перехватило дыхание. Она осторожно протянула руку и мягко убрала прядь светлых волос с лица Энид, позволив себе на мгновение ощутить их шелковистую текстуру под пальцами. Энид тихо вздохнула во сне, но не проснулась, лишь чуть повернула голову, словно подставляя лицо под ласку. Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Капли барабанили по крыше машины, создавая уютный кокон из звуков вокруг них. Уэнсдей не могла просто оставить Энид одну в таком состоянии, а адрес её нового жилья она не знала. Да и будить её сейчас, такую спокойную, такую далёкую от реальности с её сложностями и болью, казалось почти преступлением. Уэнсдей приняла решение без колебаний, чувствуя, как что-то внутри, какая-то стена, долго отделявшая её от собственных чувств, начинает рушиться. Она повернула руль и направилась к своему дому, время от времени бросая короткие взгляды на спящую Энид, словно боясь, что она может исчезнуть, раствориться, оказаться лишь призраком её воображения. Но Энид была реальна. Её тихое дыхание, запах её духов, ощущение её присутствия рядом — всё это было настоящим. И впервые за долгие месяцы Уэнсдей почувствовала, что сама тоже становится настоящей, выходя из той защитной скорлупы, в которой существовала с момента их расставания.

***

Её квартира находилась в старом викторианском здании на окраине города. Тёмная, с высокими потолками и антикварной мебелью – именно то, что всегда любила Уэнсдей. Запах старых книг и засушенных трав наполнял воздух, создавая атмосферу вне времени, как будто за этими стенами внешний мир переставал существовать. Она припарковала свой чёрный винтажный автомобиль возле входа и вновь на мгновение замерла, разглядывая спящую Энид на пассажирском сиденье. Решив не будить Энид, она осторожно обошла автомобиль, открыла пассажирскую дверь и бережно взяла девушку на руки. Тепло её тела, знакомый вес в руках, тихое сонное дыхание – всё это создавало ощущение дежавю такой силы, что на секунду Уэнсдей пришлось прислониться к машине, чтобы справиться с волной эмоций, которые она так долго держала под контролем. Энид была лёгкой, словно птица, но даже так, поднять её на второй этаж по скрипучей викторианской лестнице было непросто. С каждой ступенькой сердце Уэнсдей билось всё сильнее. Она задержала дыхание, когда Энид во сне придвинулась ближе, обвив руками её шею и уткнувшись лицом в изгиб плеча. Её тёплое дыхание касалось кожи Уэнсдей, вызывая табун мурашек, которые пробежали по её телу. Внутри квартиры было темно и тихо, лишь серебристый лунный свет проникал через высокие окна с тяжёлыми бархатными шторами. Уэнсдей пронесла Энид через гостиную, стараясь не задеть многочисленные книжные полки, заставленные фолиантами в тёмных переплётах, коллекцию странных артефактов, хрупкие банки с заспиртованными существами и коробки с редкими засушенными насекомыми. Осторожно маневрируя между старинным фортепиано и резным столиком, на котором возвышался готический канделябр, она направилась прямо в спальню. Эта комната была самой тёмной в квартире – массивная кровать с балдахином занимала центральное место, окружённая шкафами из тёмного дерева и полками с книгами. Уэнсдей аккуратно положила Энид на чёрное атласное покрывало и замерла, глядя на неё. В тусклом свете луны, проникающем через узкое окно, волосы Энид казались не просто серебряными, а мерцающими, словно звёздная пыль, а кожа — почти прозрачной, с тонкими голубыми венами, видимыми на висках и запястьях. Её платье – яркое, с цветочным узором – так контрастировало с мрачной обстановкой комнаты, как и сама Энид всегда контрастировала с жизнью Уэнсдей. Уэнсдей осторожно сняла с неё туфли, одну за другой, задержав на мгновение пальцы на тонкой щиколотке. Она подумала секунду и решила помочь ей переодеться – спать в тесном платье будет неудобно. Её длинные тонкие пальцы задержались над молнией, прежде чем аккуратно расстегнуть её. В гардеробе Уэнсдей нашла одну из своих старых футболок – чёрную, с изображением анатомически точного черепа, раскрашенного серебряной краской. Раньше Энид часто спала в ней, прижимая ткань к лицу и утверждая с той открытой искренностью, которая всегда пугала и восхищала Уэнсдей, что ей нравится запах Уэнсдей – «как старые книги, сандаловое дерево и что-то невероятно, неуловимо твоё». Аккуратно, затаив дыхание и стараясь не разбудить, она помогла Энид снять платье и надеть футболку. Каждое случайное прикосновение к её тёплой коже посылало электрические импульсы по рукам Уэнсдей, скапливаясь где-то в районе сердца. Устроив Энид под тяжёлым одеялом, Уэнсдей провела кончиками пальцев по её щеке, убирая прядь волос. Затем, словно испугавшись собственной нежности, она резко отстранилась и достала из старинной аптечки таблетки от головной боли, поставив их на прикроватную тумбочку вместе со стаканом воды. Утром они наверняка понадобятся. Затем она пошла в ванную – просторную комнату с винтажной сантехникой и мраморным полом, холодным под босыми ногами. Стоя под струями горячей воды, Уэнсдей закрыла глаза, позволяя себе вспомнить как Энид танцевала под дождём, смеясь и пытаясь втянуть Уэнсдей в свой импровизированный танец. Как она засыпала посреди фильма ужасов, положив голову на колени Уэнсдей. Как она могла часами говорить о своих проектах, жестикулируя и сверкая глазами, наполняя тишину квартиры Уэнсдей жизнью. Горячий душ немного успокоил её нервы, но не смог смыть воспоминания, которые нахлынули с новой силой, прорвав плотину, возведённую за год разлуки. Сквозь шум воды она пыталась разложить по полочкам свои чувства, как разложила бы улики на месте преступления, но они были слишком хаотичны, слишком... человечны. Смесь вины, тоски, страха и чего-то, что она не хотела называть, но что так походило на любовь – горячую и острую, как заточенное лезвие. Выйдя из ванной в чёрной шёлковой пижаме, Уэнсдей тихо прошла в спальню, намереваясь устроиться на старинной кушетке у окна. До рассвета оставалось несколько часов, и она планировала провести их, наблюдая за спящей Энид, позволяя себе эту маленькую слабость перед тем, как вернуться к своей обычной жизни. — Можешь лечь рядом, — внезапно произнес тихий голос, заставив её вздрогнуть. Энид не спала. Она лежала на боку, подложив руку под голову, и глядя на Уэнсдей с нечитаемым выражением лица. Её глаза, обычно яркие и полные жизни, теперь казались глубокими озёрами, в которых Уэнсдей могла утонуть, если посмотрит слишком долго. — Ты не спишь, — это был не вопрос, а констатация факта. Голос Уэнсдей, обычно ровный и холодный, сейчас звучал чуть хрипло. — Сложно спать, когда тебя переодевают, — слабо улыбнулась Энид, и в уголках её глаз появились знакомые морщинки, которые Уэнсдей когда-то любила целовать. Уэнсдей почувствовала, как краска приливает к её бледным щекам – редкое явление, которое раньше всегда вызывало у Энид восторженный смех и комментарии о том, что даже у Снежной Королевы есть сердце. — Я не... — она запнулась, что было так не похоже на неё. Уэнсдей Аддамс всегда знала, что сказать. Всегда была уверена и собрана. Но сейчас, перед этой хрупкой девушкой в её собственной футболке, она чувствовала себя неуверенным подростком. — Я знаю, — мягко прервала её Энид, и в её голосе была та же нежность, что и раньше. — Ты всегда была... джентльменом, — она похлопала по кровати рядом с собой, приглашающим жестом, который был таким знакомым, что сердце Уэнсдей пропустило удар. Уэнсдей колебалась, её тонкие пальцы сжимали край пижамы. Внутренний голос предупреждал об опасности, о том, что если она ляжет рядом с Энид, то никогда не сможет снова от неё уйти. Но затем, словно повинуясь какой-то силе, над которой у неё не было контроля, она медленно подошла к кровати и осторожно села на край, сохраняя дистанцию, но уже делая первый шаг к сближению. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, глядя не на Энид, а на свои руки, бледные в лунном свете. — Как будто в моей голове кто-то устроил рок-концерт, и на барабанах играет тролль с тремя руками, — Энид слабо улыбнулась, и в её улыбке промелькнула прежняя живость. — Но уже лучше. Спасибо, что забрала меня. Я... не была уверена, что ты приедешь. — Йоко позвонила, — Уэнсдей пожала плечами, словно это объясняло всё. — Я не могла не приехать. — Йоко тебя ненавидит, — тихо заметила Энид, перекатываясь на спину и глядя в потолок, где Уэнсдей когда-то нарисовала созвездия светящейся в темноте краской – маленький подарок на день рождения Энид, которая любила засыпать, глядя на звёзды. — Знаю, — Уэнсдей провела пальцем по узору на покрывале. — Она имеет право. После того, как я... после всего, что случилось. Наступила пауза, во время которой они обе словно собирались с мыслями. Тишина между ними была наполнена невысказанными словами, упрёками и признаниями, которым не суждено было прозвучать. Или, может быть, суждено? Энид всегда умела нарушать тишину – своим смехом, своими историями, своим присутствием. И сейчас она сделала это снова. — Помнишь, — наконец произнесла она, поворачивая голову к Уэнсдей, — как мы лежали так каждую ночь? Ты всегда работала допоздна, а я ждала тебя, чтобы рассказать о своём дне. О каждой мелочи. О том, какое облако я видела, напоминающее кролика. О том, как встретила того странного старика, который всегда кормит голубей в парке и знает каждого по имени. Уэнсдей помнила. Она помнила каждую мелочь – как Энид всегда лежала на левой стороне кровати, потому что «так я могу видеть тебя, когда ты входишь в комнату». Как её светлые волосы разметались по подушке, создавая яркий контраст с чёрным бельём. Как она улыбалась, даже когда глаза уже закрывались от усталости, и как она всегда находила силы, чтобы дождаться Уэнсдей и задать свой неизменный вопрос: «Как прошёл твой день, Уэнс?» — Я помню, — тихо ответила она, и в этих двух словах было больше эмоций, чем во всех её речах за последний год. — Я скучала по этому, — призналась Энид, её голос стал серьезнее, потеряв дымку алкогольного опьянения. — По тебе. По нам. По тому, как ты читала мне вслух перед сном – все эти мрачные истории, которые почему-то звучали как колыбельные в твоём исполнении. По твоему запаху на подушке. По тому, как ты смотрела на меня, когда думала, что я не вижу – словно я какое-то чудо, словно ты не можешь поверить, что я настоящая. Уэнсдей почувствовала, как что-то сжимается в её груди, как невидимая рука сдавливает горло. Она попыталась защититься, выстроить стену между собой и этими словами, которые были слишком похожи на правду. — Ты просто всё ещё под влиянием алкоголя, — сказала она, но её голос предательски дрогнул. — Нет, — Энид резко села в кровати, и футболка соскользнула с одного плеча, обнажая ключицу. Её глаза были ясными и решительными, в них не было ни следа опьянения. — Я достаточно протрезвела, Уэнс. И я знаю, что говорю. Я не перестала скучать по тебе. Не перестала... любить тебя. Последние слова она произнесла почти шёпотом, но они прозвучали в тишине комнаты как гром. Уэнсдей почувствовала, как её сердце сжимается и расширяется одновременно, как будто оно не знает, что делать с этой информацией. Они смотрели друг на друга в полумраке комнаты, и Уэнсдей чувствовала, как стены, которые она так тщательно выстраивала вокруг своего сердца целый год, начинают рушиться, кирпичик за кирпичиком. — Мне очень жаль, Энид, — слова, которые она держала внутри целый год, наконец вырвались наружу. Они были недостаточными, слишком простыми для того, что она хотела выразить, но это было начало. — Я не должна была оставлять тебя тогда. Не должна была говорить все те ужасные вещи. Работа... она никогда не была важнее тебя. Ничто не было важнее тебя. Её голос звучал так же ровно, как всегда, но Энид, которая знала её лучше всех, услышала в нём боль, равную её собственной. — Тогда почему? — простой вопрос, но такой сложный ответ. — Потому что... — Уэнсдей запнулась, впервые в жизни не зная, как объяснить свои чувства. Она, которая всегда могла выстроить идеальную аргументацию в любом споре, сейчас не находила слов. — Потому что ты была слишком яркой, слишком живой. Ты была солнцем, а я... я существо тьмы, Энид. Ты была всем, чем я никогда не была и не буду. И я боялась... боялась, что однажды ты поймешь, что заслуживаешь кого-то лучше, чем я. Кого-то, кто сможет дать тебе ту жизнь, которую ты заслуживаешь – яркую, полную радости и света, а не... это, — она обвела рукой мрачную комнату. Внезапно она почувствовала, как горячие слёзы подступают к глазам – непозволительная слабость для Уэнсдей Аддамс. Она никогда не плакала, но сейчас, сидя на краю кровати рядом с единственным человеком, которого она когда-либо любила, она чувствовала, как что-то ломается внутри неё. Энид медленно подняла руку и осторожно коснулась щеки Уэнсдей, большим пальцем стирая одинокую слезу, которую та не смогла сдержать. — Ты такая умная, Уэнсдей Аддамс, но иногда такая глупая, — её голос был полон нежности, без тени упрёка. — Разве ты не понимала? Я любила тебя именно такой, какая ты есть. Твою серьезность, твой острый ум, твою преданность работе, даже твою одержимость смертью и всем мрачным. Это всё – ты. А я любила тебя целиком, со всеми твоими странностями и тьмой. Мне не нужен был кто-то «лучше». Мне нужна была ты – настоящая, без маски, которую ты носишь для всего мира. Её слова были как бальзам на раны, которые Уэнсдей не признавала даже перед собой. Она закрыла глаза, позволяя словам Энид проникнуть сквозь броню, которую она носила так долго, что почти забыла, что под ней. — Мне тебя тоже не хватало, — тихо призналась она. — Каждый день. Каждую ночь. Я... я пыталась забыть, пыталась двигаться дальше, но не могла. Ты была везде, Энид. В каждой яркой детали, которую я замечала. В каждом счастливом человеке на улице. В каждой песне по радио. Рука Энид скользнула к затылку Уэнсдей, зарываясь в её тёмные волосы, мягко притягивая её ближе. Их губы встретились – осторожно, неуверенно, словно они заново узнавали друг друга после долгой разлуки. Уэнсдей почувствовала, как что-то тёплое разливается по её телу, растапливая лёд, который сковывал её сердце целый год. Она подняла руку, прикасаясь к щеке Энид, ощущая мягкость её кожи под своими пальцами. Поцелуй углубился, став более уверенным, более страстным, наполненным всей тоской и любовью, которую они сдерживали так долго. Уэнсдей почувствовала вкус мятной жвачки и слабый привкус алкоголя на губах Энид, смешанный с чем-то уникальным, присущим только ей. Это было как возвращение домой после долгого путешествия – знакомо и в то же время ново. Когда они отстранились друг от друга, Энид улыбалась – той особенной улыбкой, которая всегда была предназначена только для Уэнсдей. Улыбкой, в которой было столько любви, что иногда Уэнсдей не знала, что с ней делать, как удержать это чувство, не сломав его. — Останься со мной, — попросила Энид, откидываясь на подушки и утягивая Уэнсдей за собой. — Просто... будь здесь, рядом. Мне не нужно обещаний. Не нужно разговоров о будущем. Просто останься на эту ночь. Уэнсдей позволила себе лечь рядом, обнимая Энид и чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Она уткнулась лицом в её волосы, вдыхая знакомый аромат шампуня с ароматом лаванды. Впервые за долгое время она почувствовала, что вернулась домой. —Останусь, — прошептала она, крепче сжимая руки вокруг талии Энид. — Навсегда. Если ты позволишь. Она почувствовала, как Энид вздрогнула в её объятиях, а затем повернулась, чтобы посмотреть ей в глаза – в них плескались удивление и надежда. — Ты серьёзно? Ты... останешься? С нами? Уэнсдей кивнула, не отводя взгляда. — Я больше не хочу быть вдали от тебя, Энид. Эти два года без тебя были... пустыми. Как будто я существовала, но не жила. И я поняла кое-что, — она провела пальцем по линии челюсти Энид, — тьма не может существовать без света. Им нужно равновесие. Мне нужно равновесие. Ты нужна мне. Слезы наполнили глаза Энид, но это были слезы счастья. Она прижалась к Уэнсдей, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. — Я так скучала по тебе, Уэнс. По тому, как ты всегда находишь идеальные слова. По тому, как ты смотришь на меня своими тёмными глазами, в которых я вижу целую вселенную. Уэнсдей позволила себе улыбнуться – маленькую, редкую улыбку, которую видела только Энид. — А я скучала по твоему безудержному оптимизму и способности видеть красоту даже в самых мрачных вещах. По тому, как ты заставляешь меня чувствовать... всё. Они заснули в объятиях друг друга, переплетя конечности, словно пытаясь слиться в одно целое. Последней мыслью Уэнсдей перед тем, как погрузиться в сон, было, что завтра ей придется иметь дело с последствиями – с работой, с Ксавье, с Йоко... Но сейчас, в этот момент, когда она чувствовала мерное дыхание Энид на своей коже, ничто из этого не имело значения. Завтра наступит новый день. Возможно, им придется пройти через многое, чтобы построить свою жизнь заново. Но она была готова. Готова бороться за свою любовь, за своё счастье. За их счастье. А за окном тихо шелестел ночной дождь, и капли стекали по стеклу, создавая причудливые узоры. Где-то в городе Йоко Танака смотрела на телефон, отслеживая местонахождение Энид в приложении для друзей "FindMyFriend". Приложение показывало адрес, который она узнала бы из тысячи – адрес квартиры Уэнсдей Аддамс. «Это тебе с рук не сойдет, Аддамс,» — прошептала она в темноту, сжимая телефон в руках. Но она не знала, не могла знать, что некоторые истории находят свой путь обратно друг к другу, несмотря на все препятствия. Что некоторые души связаны невидимой нитью, которую не может разорвать ни время, ни расстояние. В ту ночь, в старой викторианской квартире, две такие души снова нашли друг друга. И, может быть, на этот раз они останутся вместе навсегда.