Fruit Chéri

[Алекс почти 23 года, Роланду всё ещё 23 года.]

- Январь 1886 года -

      — Надо же, не думала, что увижу тебя здесь.       Она слишком вымотана, чтобы откровенно и грубо язвить.       Ему кажется, что она лишь похорошела за последние полтора-два года. И даже почти не сходящий с её лица в последнее время отпечаток усталости ни капли её не портит — придаёт только прохладного очарования. Хотя, пожалуй, он предпочёл бы стереть все эти следы утомления собственными пальцами и губами.       — Ты так говоришь, как будто я и библиотека находимся в параллельных непересекающихся плоскостях, — с притворной обидой замечает Роланд, взвешивая прочтённую недавно книгу в руке. Алекс, устало прищурившись, лишь едва приподнимает уголки губ, обозначая улыбку.       — Я имела в виду не библиотеку в целом, а конкретно эту секцию, — вздохнув, девушка возвращает на место очередную книгу из своей внушительной стопки на столе.       — У меня был весь декабрь на то, чтобы заниматься чтением поучительных материалов, — сморщив кончик носа и поравнявшись с подругой, Фортис, пробежавшись по корешкам и полкам, заталкивает свой талмуд в щель между двумя книгами. — И я воспользовался этим временем с умом. Ну по крайней мере, я так думаю.       Уперев руки в бока, Роланд разглядывает плоды своих трудов по впихиванию увесистого трактата между его товарками, а затем взглядывает на фыркнувшую в вялой попытке скрыть смешок Меланшон. Юноша внимательно смотрит на бледный профиль Алекс и невольно забывает, как дышать, на короткие несколько мгновений.       Ему очень хочется погладить её по щеке, прикоснуться большим пальцем к уголку глаза, чтобы почувствовать, как трепещут ресницы, щекоча шершавую подушечку, скользнуть им по щеке, очерчивая овал лица, опуститься к челюсти и в мягком осторожном жесте положить раскрытую ладонь на шею.       — Ты неважно выглядишь, — с трудом заставив себя удержаться от того, чтобы действительно протянуть к ней руку, Роланд несколько более порывисто, чем хотел бы, заталкивает сжатые кулаки в карманы форменных брюк. Алекс косится на него краем глаза и тянется за следующей книгой. — Ты вообще спишь?       Не дав ей самой взять увесистый сборник карт Франции чуть ли не со времён каких-нибудь Каролингов или даже Меровингов до нынешнего века, молодой человек перехватывает книгу и прикидывает, куда возвращать достояние картографии их славной страны. Видя его замешательство, Алекс пальцем указывает ему на нужную полку. Проследив за её рукой, Роланд всовывает набор карт между двумя другими порядком потрёпанными фолиантами, а затем позволяет себе скользнуть взглядом по предплечью и опускает его на небольшую грудь. Тяжело сглотнув, он несколько долгих мгновений беспардонно одними глазами оглаживает девичьи округлости…       … при том откровенно желая обхватить и сжать их. Вот прямо сейчас. Для начала огладив шею, потом опуститься к плечу, подсунуть руки под мышки и нахально ущипнуть за едва проглядывающие сквозь тонкие слои ткани соски. Он готов был поклясться, что ему хватит ширины ладони, чтобы накрыть каждую её грудь целиком и беспрепятственно стиснуть в пальцах, ощущая мягкую плоть. Поддразнить соски и почувствовать, как они отвердели.       Ещё больше ему только хотелось сорвать с неё такую ненужную и мешающую одежду, чтобы огладить её кожу вживую; а ещё, чтобы иметь возможность голодно прильнуть к набухшему соску, взять его в рот и скользнуть по нему языком, мучая и теребя между пальцев второй…       Фортис очень быстро отводит глаза прочь, на корешки книг, и только после того, как кровь немного перестаёт шуметь в ушах, молодой человек взглядывает на подругу.        — Вроде как сплю. Немного и как совершенное полено. Но когда ты пытаешься одновременно быть заместителем Третьего Экзекутора и Шестого Паладина, то любой сон уже считай за благость, — сухо хмыкнув, Меланшон оправляет прядь волос у уха и в раздумьях протягивает руку к стопке книг.       Его абсолютно не устраивает такой ответ. Ему очень хочется сгрести её в объятия, взять под мышку или беспардонно закинуть на плечо, унести в келью (и даже неважно, чью) и закинуть на кровать. Завернуть покрепче в одеяло, завалиться рядом и обхватить покрепче, так, чтобы она не могла выбраться из постели, пока не проспит достаточное количество часов. Или же…       Не менее острое, тянущее горячим вязким комом внизу живота, желание заключалось в том, чтобы, оказавшись с ней в одной постели, оттрахать её до такого состояния, что она не смогла бы просто физически встать рано утром. В целом, это желание никак не противоречило первому, лишь возмутительно пикантно дополняло его.       Роланд прикрывает глаза, невольно закатывая их к потолку в попытках взять себя в руки. Похоть развратной горячей паутиной оплетает тело, беря своё начало из гнездящегося в паху вожделения. К собственному стыду, в последнее время, он всё чаще и чаще проигрывал низменным человеческим инстинктам, которые уже не получалось брать в узду с помощью молитв и физических нагрузок. Рукоблудие немного усмиряло пыл, но ненадолго. А ещё он стал прибегать к помощи подушки, потому что руки не хватало, за что ему было до сладкого стыдно.       Надежды на то, что Господь ему простит такой беспредел, особо не было, но Фортис не собирался извиняться перед Всевышним за своё желание к этой юной деве. Он лишь молча молил о выдержке и смирении. Выпрашивал больше терпения и сил, потому что больше он не хотел идти на поводу слепой похоти и не собирался искать свиданий с хорошенькими парижанками. Он прекрасно знал, что его голод плоти могла утолить лишь она: ни одна девушка, с которыми он был до этого, не доводили его до такого исступления, как его такая родная и обожаемая, такая вредная и ядовитая, такая блаженная и изумительная подруга простыми словами, улыбками или движениями. Эти голубые ведьмины глаза преследовали его повсюду, даже когда он предавался прелюбодеянию с другой — он видел только их, её губы, её фигуру и слышал только её голос, её стоны-вздохи и мольбы о большем. Так продолжаться не могло, и, когда впереди замаячил пусть и призрачный огонёк надежды — его прелестная мадемуазель Меланшон снизошла, приняла их с Оливье извинения и помирилась с ними — он окончательно бросил бесполезные пустые свидания на стороне, которые были обманом со всех сторон, как ни посмотри, и не облегчали его бытия. Он решил, что будет верно ждать её и делать все необходимые шаги для того, чтобы сблизиться с ней, — уже не как друг, но как мужчина.       Роланд скрипит зубами, стараясь прогнать позорные мысли из головы.       Чтобы попытаться очистить медленно закипающие мозги, юноша решительно подбирает сразу несколько книг и не даёт Алекс за них взяться. Подумав и недовольно насупившись, Фортис принимается расталкивать различные исторические трактаты по полкам. Меланшон праздно наблюдает за его стараниями, устало и осоловело хлопая глазами.       — Я бы и сама могла… — она приподнимает указательный палец в вялом желании возмутиться, но передумывает. Усталость берёт над ней верх. Роланд же разбирает остаток стопки сам, лишь изредка притормаживая и получая от Алекс подсказки, куда нужно поставить тот или иной талмуд.       — С чем я ещё… — начинает было Фортис, но девушка коротким жестом прерывает его.       — Спасибо, но ты мне и так уже помог достаточно, правда.       Её улыбка слишком слабая, и Роланду ужасно хочется, чтобы она улыбнулась шире и ярче, так, как она улыбалась ему, когда они только начали дружить.       — С чем я ещё могу тебе помочь? — упрямо повторяет он чуть ли не по слогам, оборачиваясь к девушке и придвигаясь ближе, почти соприкасаясь с ней телами. — Мы же договаривались, Алекс! Договаривались, что будем обсуждать что-то, что тревожит, и помогать друг другу! А ты снова..?       — Ох, Святая Дева Мария, уймись, — Меланшон почти смеётся, опуская свою ладонь на костяшки пальцев одной из его сложенных на груди рук, словно в попытке оттолкнуть или просто отодвинуть от себя, но тут же передумывает. Она бездумно проводит кончиками пальцев по чужой коже, прослеживая белёсые рубцы шрамов. Спохватившись, Алекс отдёргивает руку, хотя он был бы не против, если бы она продолжила. — Ты, к сожалению, не сможешь мне сейчас ни с чем помочь: не в твоих силах и полномочиях брать на себя обязанности Шестого Паладина, а Третьего Экзекутора и подавно.       В её словах был смысл, но уж как-то он мог ей помочь, нет?       Понятное дело, что он не мог занять пост Шестого Паладина, чтобы снять половину горы с её плеч — за одну такую мысль Оливье его, скорее всего, отлупит своим же Альтеклером. Да и вышестоящие светлые головы должны были бы уже давно заняться выбором из кандидатов для титула Яшмового, но что-то всё тянули и тянули, будто бы были довольны тем, что Буланже, будучи Экзекутором, успевает ещё и держать за собой паладинский крест и управляться с обязанностями двух должностей. Но Гильом уже не был молод, и любое ранение — вот как недавний перелом, приковавший любимого дядю Гиля к постели, похоже, до конца зимы, — порядочно сказывалось на мужчине.       И вот она, Алекс, в итоге, пытается усидеть на двух стульях одновременно. Она ещё не Третий Экзекутор, но уже ездит по достаточно серьёзным, пусть и во многом бюрократическим, поручениям. По её же собственным признаниям, Гильом привлекает её к судам — не очень частому, но всё же случающемуся явлению в деятельности Экзекутора — и не только как зрителя. Она же и не Паладин, но вынужденная муштровать распоясавшийся Шестой юнит, отказывающийся подчиняться девчонке, младше их. Фортис был среди довольно многочисленных зрителей, присутствующих при возмутительной сцене ругани между текущим вице-капитаном Шестого отряда, Мандрикардо, и Алекс, и хорошо запомнил резкий и чуть ли не единственный окрик, который удалось девушке вставить между чужими воплями: «Когда уже выберут нового Яшмового, я сделаю всё — слышишь меня, всё! — чтобы ты вылетел с должности зама, как пробка из бутылки шампанского!». Почему-то ему казалось, что она с лёгкостью выполнит обещанное.       Возможно, он может хотя бы морду этому зарвавшемуся заму начистить? Ну так, чисто профилактики ради. Чтобы вёл себя посмиреннее в присутствии Алекс.       Роланд обиженно, чисто по-мальчишески, надувает губы и хмурится, словно подозревая подругу во лжи.       — И ты всё равно не сможешь заставить Датчанина молчать и не молотить своим поганым языком в мою сторону, — чуть тише замечает Меланшон, выразительно подняв брови и легонько дёрнув юношу за большой палец. — Поэтому расслабься. Дальше попытки обнять меня за талию он, к счастью, не заходит.       Но одно это уже заставляет Фортиса вскипеть от ослепляющей ярости и ревности.       — Роланд, нет. Просто нет.       Она видит скользнувшую в его потемневшем взгляде дикость и тут же стискивает его запястье.       — Прошу тебя. Ты только восстановился в должности вице-капитана! Тебе не нужны серьёзные проблемы сейчас — особенно с Оже! Я зря что ли умасливала Кровавого, чтобы он не относил свою кляузу на тебя Мастеру Шарлю?       Она права, права, чертовски права… Меньше всего ему следовало совершать глупые и необдуманные поступки, особенно после того, как агрессивно он нарушил субординацию и дисциплину и не подчинился прямому приказу своего капитана на задании в Камаргских болотах.       — Прости, я… — но опять Алекс не даёт ему договорить, легонько похлопывая его по руке.       — Всё в порядке. Мне просто нужно дождаться, пока дядя Гиль встанет на ноги, вот и всё, — девушка кривовато улыбается и накручивает прядь волос возле виска на палец. — Там уже легче будет.       Неожиданно она странно-задумчиво поводит глазами по полкам с книгами, продолжая крутить волосы между пальцев. Вернув свой взгляд на замершего напротив Фортиса, она улыбается чуть шире и хитрее, напоминая юноше кошку, задумавшую каверзу.       — Впрочем, наверное, я могла бы проявить наглость и воспользоваться твоим бескорыстным добродушием.       Роланд заметно розовеет, когда Алекс поднимает руку к его лицу и легонько щиплет его за щеку.       — Я буду премного благодарна, если ты сделаешь мне чая. У меня ещё целая стопа отчётов лежит, её нужно хотя бы вполовину уменьшить, прежде чем я пойду спать.       Она улыбается чуть мягче, а молодой человек вздыхает, не зная куда деть свои руки и оттого начиная смущённо ерошить волосы на затылке.       — Ну что тут скажешь… Разве ж я могу отказать моей дражайшей подруге в такой малости? — сделав вид, будто он ещё раздумывает над её просьбой, тянет Роланд. И тут же корчит недовольную гримасу. — Но при одном условии!       Меланшон лишь по-кошачьи щурится на его в обвинительном жесте воздетый к потолку указательный палец и неопределённо мигает. Дёрнув подбородком, она даёт понять, что хочет услышать его это так называемое условие.       — Ты поработаешь за чаем на кухне, а потом я провожу тебя в твою келью, чтобы быть уверенным, что ты ляжешь спать! — пылко объявляет ей Роланд и упирает руки в бока, явно гордый сам собой. Алекс заливается хохотом, запрокинув голову назад, и тем самым заставляет юношу растеряться и сникнуть, сконфуженно залившись краской.       — Милый Роланд, mein Freund, я тебя разочарую, но, во-первых, ты совершенно точно не сможешь удостовериться, что я легла спать, а не села за свой стол работать дальше — только если ты, конечно, не намереваешься бессовестно вторгнуться ко мне в келью, чтобы насильно приковать каким-либо образом к постели. А во-вторых, ты просто не сможешь добиться того, чтобы проконтролировать мой сон: Франсуаза тебя дальше развилки на нашу часть не пустит — у неё сегодня как раз ночное дежурство. Так что тебе придётся поверить мне на слово, что я, выпив чаю, пойду спать.       Она разводит руками, самодовольно ухмыляясь, а Фортис в очередной раз отмечает, что эта её немного дурацкая черта вставлять немецкие словечки в свою речь — чертовски милая и красит её. Хотя немецкий не у всех был в чести из-за определённых довольно свежих в памяти исторических событий, она всё равно его использовала, например, как легальный способ грязно выражаться.       — Да уж так я тебе на слово и поверю… — мрачно изрекает Роланд и вновь складывает руки на груди, несколько сгибаясь и склоняя голову на бок. — Ты та ещё врушка.       Алекс только пожимает плечами и, дурашливо закатив глаза, показывает ему кончик языка: казалось бы, невинный жест, который, тем не менее, разгоняет его кровь по жилам. Сморщив нос, он с трудом борется с желанием впечатать её в ближайший шкаф и занять её рот с шаловливым языком своими собственными.       — Тогда хотя бы чай, раз мадемуазель так просит, — выразительно разделяя слова многозначительными паузами, заключает Фортис, показательно кроит лицо обиженной невинности и направляется к выходу из библиотечной секции. Она следует за ним, пофыркивая от едва сдерживаемого смеха:       — Только пожалуйста, не дуйся так! Объём моей бумажной работы зависит не от меня — но я, увы, вынуждена выполнять её всю. Поэтому сжалься над бедной рабой бумаг и чернил и напои её горячим чаем.       Куда тут было спорить с этой ехидной, до чертей уставшей, такой любимой ведьмой?