Солнце по имени Феликс

      Ослепительное солнце ещё вовсю светило, до заката оставалось около двух часов, но лучи света почти не проникали сквозь густую листву. Здесь, в лесу, казалось, что солнце уже село, поэтому поисковая группа подготовила и включила первые фонари. Из душного и жаркого воздух за четверть часа стал холодным и пронизывающим, но Феликса, шедшего сквозь заросли, колотило не от холода, а от страха.       Он предпочёл бы сорвать голос, кричать на весь лес, но звать разрешалось только женщинам, а потому внутренним тревоге и панике не было выхода, и они раздирали его изнутри.       — Осторожнее, смотри под ноги, — сказал Юнхёк, вовремя схватив его за локоть. Ещё секунда, и Феликс бы сорвался, споткнувшись о торчащий корень дерева, и скатился кубарем в овраг.       — Спасибо, — ответил Феликс.       Та его часть, что терзала душу сожалением и чувством безмерной вины, мечтала бы спрыгнуть в овраг, да так, чтоб побольнее. Зря его оттащили от отца Юны. Одного удара по щеке и разбитых от падения на асфальт коленок было недостаточно. Феликс заслужил много больше, чем пощёчину от разъярённого мужчины.       Но помимо самопожирающей была в нём и та часть, которой полностью властвовало что-то другое, более адекватное, опирающееся на животный страх и разум. Сначала он должен найти Юну. Самосуд потом.       Феликса распределили в четвёртый отряд, детям было от силы лет по одиннадцать-двенадцать. И пока мисс Лим отошла с некоторыми детьми в туалет, Феликс должен был следить за остальными. Но он не уследил. Ребёнок пропал по его вине.       — Может, тебе вернуться? — спросил Юнхёк. Он шёл позади Феликса, светя фонарём в его ноги и видя, как дрожат коленки в ободранных джинсах. — От тебя толку как от слепого.       Феликс резко остановился и угрожающе обернулся к нему. Юнхёк чуть не впечатался в его бледное лицо, искажённое болью и ужасом. Было ясно, что Феликс не то, что не хочет возвращаться, он будет ходить по лесу в поисках девчонки хоть до рассвета, пока не найдёт.       — Понял-понял, — стушевался Юнхёк под гневным взглядом одноклассника. — Пошли.       Ноги от бесконечного хождения по неровной земле и зарослям нескончаемо гудели и всё чаще натыкались на кочки, попадали в ямки, задевали корни растений. Но страх за ребёнка подталкивал идти дальше, и Феликс шёл. Время словно нарочно замедлилось. С каждой минутой тревога усиливалась, а голову наполняли мрачные мысли. Что, если они не найдут Юну? Что, если с ней случилось нечто плохое? Её могли загрызть дикие звери, она могла сорваться и упасть в какой-нибудь овраг, потерять сознание, сломать руку или ногу. Или позвоночник. Она могла утонуть в реке, если решила переплыть через неё, чтобы выйти на дорогу. Или её могло снести течением за километры отсюда.       Через два часа с начала поисков Феликса уже не то, что потряхивало от переживаний, его штормило, ломало изнутри. Ногти пальцев, сжатых в кулаки, смяли кожу ладоней до алых полумесяцев, ещё немного — и проткнут до крови. Он шёл, напрягая зрение как никогда, заглядывал под каждый куст, но перед глазами безутешно маячили только тёмная листва, земля и силуэты взрослых людей.       — Пожалуйста, хватит, — попросил Феликс, чувствуя, как начинает задыхаться. По щекам потекли слёзы.       — Всё хорошо, Феликс, — мягко проговорил чей-то голос. — Ты в безопасности. Всё, что происходит сейчас, это всего лишь воспоминание.       Феликс напрягся. Он всё ещё в тёмном лесу, он не может найти Юну, и ему до чёртиков страшно. Паника сдавливает горло, и ему становится нечем дышать.       — Феликс, ты можешь управлять этим. Ты видишь воспоминание, оно не опасно.       Оно опасно. Феликс не может ничего изменить, не может это исправить. Ему страшно, больно, его всего трясёт. Он чувствует себя беспомощным, опускаясь на траву и хватая себя за одежду в отчаянной попытке прекратить это.       Чужой голос продолжал повторять, что он в безопасности, а затем попросил представить себя в спокойной обстановке. Феликс с большим трудом представил. Он в спальне Хёнджина, залитой солнечным светом, он лежит на постели в успокаивающих объятиях Хвана, который говорит ему, что всё хорошо и что Феликсу всего лишь приснился кошмар.       — Сделай глубокий вдох и почувствуй, как уходит напряжение, — попросил голос. Феликс глубоко вдохнул и выдохнул. — Когда я досчитаю до трёх, ты полностью выйдешь из гипноза и вернёшься к своему обычному состоянию, чувствуя спокойствие и ясность. Раз. Два. Три.       Ему не было спокойно. Ему было никак. Феликс ощущал опустошение до глубины души и не сразу осознал, что лежит на кушетке в кабинете с отвратительно нейтральным серым дизайном. На языке вертелся всего один вопрос: зачем? Зачем психотерапевт делает это? Зачем заставляет его переживать эти эмоции снова?       — Кто такая Юна? — мягко спросил мужчина.       — Девочка, которая потерялась в лесу во время поездки, — удивляясь собственному равнодушию и спокойствию в голосе, ответил Феликс. Он чувствовал себя настолько вымотанным, что не был способен ощущать какие-либо эмоции в данную минуту. — Я был младшим вожатым в её отряде и не уследил за ней. Мы нашли её спустя пять часов.       Врач что-то записал в своём блокноте.       — До лагеря тебе снились кошмары? Может, в детстве?       Феликс задумался на несколько минут, напрягая память.       — Кажется, нет. То есть снились, но не чаще, чем у других.       — С тобой разговаривал школьный психолог?       Феликс едва ли назвал бы эти встречи разговорами. Он раз в полгода решал какие-то глупые тесты, в которых было понятно, как нужно ответить правильно, чтобы тебя не сочли за психа.       — Почти нет.       Психотерапевт закончил строчить в своём блокноте и, наконец, посмотрел на своего пациента.       — Как ты себя чувствуешь сейчас?       — Никак, — пожал плечами Феликс. — Мне никак. Я очень устал. И я не понимаю, зачем всё это, зачем вы заставили вспомнить. Как это вообще связано с моими кошмарами, если мне не снится ни лес, ни поиск Юны?       — Я понимаю твоё недоумение, — сказал врач. — Однако связь определённо есть. Расскажи мне подробнее о том, что случилось.       Феликс устало покачал головой.       — Я не хочу. Простите, я устал. Мы можем закончить на сегодня?       Он взглянул на настенные часы и понял, что сидит в этом кабинете почти два часа. Слишком долго, невыносимо долго. И этот неожиданный для него сеанс гипноза забрал последние силы. И ради чего? Чтобы вскрыть старую рану? Феликсу и без того плохо.       — Конечно, — ответил мужчина. — Пять минут, и я тебя отпущу.       Это был второй его приём у психотерапевта. Вчера было как-то попроще, Феликс просто пересказал свои последние кошмары, прорешал несколько тестов, ответил на некоторые неловкие вопросы. А сегодня его нервной системе устроили встряску, его заставили вспомнить несколько травмирующих случаев, которые память так отчаянно пыталась стереть или хотя бы забросить в самые далёкие уголки сознания. Особенно день, когда по вине Феликса в лесу потерялся ребёнок. Он уже даже и забыл, что Юнхёк, его бывший парень, тоже был в том лагере, только они ещё не встречались и даже не дружили. Феликс забыл и пощёчину от отца Юны, и его свирепый взгляд. Единственное, что не получалось стереть из воспоминаний хотя бы временно, так это чувство страха, потери контроля и безграничной вины, которые одолевали его тогда. И хотя Юну нашли целой и невредимой, этот инцидент оставил глубокий след в его душе.       Честно, Феликс не видел никакого смысла в выворачивании его воспоминаний наружу. То, что случилось, никак не было связано с кошмарами, врач ищет не там и его ошибки Феликсу дорого обходятся. Он и без того «эмоционально нестабилен», если выражаться словами Чана, а теперь он просто не знает, как описать весь тот пиздец, что творился в его душе в данную минуту. Он опустошён, он очень устал, а в груди происходит что-то пугающее, словно разрастающаяся пустота внутри глушит все остальные чувства.       Психотерапевт протянул ему вибрирующий шарик. Конечно, они теперь каждый сеанс будут заканчивать этим дурацким упражнением с концентрацией на собственных ощущениях и дыхании здесь и сейчас. У Хёнджина такой фокус лучше получался, с ним Феликс медитировал и расслаблялся, а в этом кабинете с дурацким интерьером и с врачом, компетентность которого вызывала у него большие сомнения, Феликс не может полностью расслабиться.       Но ничего не поделаешь. Он берёт шарик и старается, искренне старается ради Бан Чана, которому был многим обязан, и ради Хёнджина.       Ладно, единственное, что хорошее с ним сегодня случилось, так это особенно яркое воспоминание в спальне в объятиях Хёнджина под конец гипноза. Феликс сосредотачивается на минутном ощущении безопасности и спокойствия, закрывая глаза и мысленно представляя себя живым теплом рядом с любимым человеком.

***

      Феликс во всей красе ощутил «прелести» пребывания в больнице. Его шатало и заносило в стороны от очередного лекарства. Он уже со счёта сбился, сколько раз ему что-то вводили сегодня в вену через катетер, и ему от этого было плохо. Запах больницы въелся в лёгкие, от него часто становилось душно и хотелось блевать. В кабинете Бан Чана Феликс полчаса простоял у распахнутого настежь окна, потому что ему не хватало свежего воздуха, не пропитанного химией. Его снова тошнило.       — Держись за меня, — сказал ему Бан Чан, подставив руку. Феликс схватился за неё, чувствуя, как в любой момент может упасть. Колени слишком сильно дрожали.       — Обязательно давать мне эти лекарства? — спросил Феликс. — Голова кружится.       — Потерпи, скоро пройдёт. Это не от лекарств, а от твоего состояния голова кружится.       Они вошли в коридор реабилитационного отделения, и Феликс вдруг остановился.       — Мне нужно к Хёнджину. Я со вчера его не видел.       — Идём, Феликс, — настойчиво потянул его за собой врач. — Хёнджина уже перевели.       — Что? Куда перевели?       — Ты еле на ногах держишься, тебе сначала нужно отдохнуть. Идём.       Феликс поплёлся в свою палату, надеясь, что через полчасика ему станет лучше и он поднимется к Хёнджину, чтобы проведать его. Нужно спросить у миссис Хван, куда его перевели. Феликс безотлагательно вытащил телефон и настрочил маме Хёнджина сообщение.       Они дошли до знакомой двери, из-за которой послышались голоса нескольких людей. Феликс нахмурился. Друзья пришли проведать его? Ох, он сейчас не хотел бы никого видеть, не в таком плачевном состоянии. Чонин и Джисон снова будут сочувственно и жалостливо смотреть на него, а это угнетает. Ему и мамы хватает, она вторые сутки не успокаивается и приходит к нему в утренние и вечерние часы с таким видом, словно Феликс при смерти. А он в порядке. Он уже устал повторять, что с ним всё в порядке. Просто немного не хватает сил, но это быстро пройдёт.       Бан Чан остановился у двери его палаты и как-то странно посмотрел на Феликса.       — Что такое? — спросил Феликс.       — Хочу попросить тебя.       — О чём?       — Не дай мне пожалеть и об этом решении.       Феликс ничего не понял. Нет, серьёзно. Он не понял. Может, Бан Чан имеет в виду что-то очевидное, до чего Феликс не может додуматься по причине своего эмоционально выжатого и физически дерьмового состояния?       Бан Чан шагнул вперёд, придерживая его, открыл дверь и вошёл первым. Держась за его руку, Феликс последовал за ним. Голоса смолкли, а на врача и Феликса уставились сразу шесть пар глаз. От пристального внимания Феликс несколько растерялся. Сперва он встретился взглядом с мамой, сидевшей на его кровати, с миссис Хван, которая сидела почему-то рядом с ней. Затем он увидел Минхо и Джисона, стоявших у окна и подпиравших подоконник, а ещё Чонина, сидевшего на второй кровати, за спиной которого лежал Хёнджин.       Хёнджин!       Он смотрел прямо на него, и в лисьих глазах читалась нежность. Сердце на мгновение замерло, чтобы через секунду забиться в истерике.       Оба в звенящей тишине выдохнули полушёпотом:       — Джинни.       — Ликси.       Феликс не мог поверить своим глазам. Хёнджин здесь, в его палате. Лежит на куче подушек и осознанно смотрит на него. Он здесь. Он очнулся и вспомнил его.       Чонин поднялся с кровати Хёнджина, уступив место. Феликс, поддерживаемый Чаном, добрался до Хёнджина, опустился на край его кровати и очень осторожно, стараясь не прикасаться к его животу, обнял его, положив голову на грудь Хвана. Феликс не смог сдержать слёзы, когда руки Хёнджина обняли его в ответ и погладили по голове. Он так давно ждал эти объятия, что теперь с трудом верил в их реальность. Но его обнимали знакомые руки, он ощущал ставшее родным тепло под собой, а уши ласкал до боли, до дрожи любимый голос, так что сомнения рассеивались быстрее, чем сахарная вата растворяется в воде.       — Ликси, Солнце моё. Почему ты плачешь? Я здесь, с тобой. Не плачь, пожалуйста. Всё хорошо.       Феликс вдруг поднял голову, посмотрев прямо в глаза Хёнджина.       — Джинни, я люблю тебя, — сказал Феликс и в ту же секунду припал губами к губам Хвана.       Хёнджин был в ступоре (или в ахуе). Феликс только что… признался ему… в любви? Да? Он не ослышался? Феликс признался ему! Словами! А теперь целовал его, и Хван чувствовал через этот поцелуй всю боль их невозможно долгой для Феликса разлуки, чувствовал отчаяние, надежду, одиночество, тоску, словно он сам всё это пережил. И, конечно, он ощущал безграничную любовь, заботу и преданность его веснушчатого ангела. Феликс и прежде целовал Хёнджина с любовью, но не подкреплял её словами. И Хёнджин с трудом может себе представить, что должно было случиться с его Солнцем, чтобы он теперь признался ему вслух. Ещё и на глазах у друзей и (о, боги!) их матерей.       Хван отвечает на поцелуй, давая понять, что всё чувствует и что тоже любит Феликса, безгранично, бесповоротно, отчаянно, до последней клеточки его тела. Он рядом. Он больше никогда его не оставит. И ему жаль, что всё так получилось.       Глаза наполняет влага, потому что видеть и чувствовать боль Феликса просто невыносимо. Он не знал, даже не догадывался, насколько его возлюбленному хуёво, но теперь, оглаживая сквозь футболку родную спину, он явственно ощущает кончиками пальцев выпирающие сильнее обычного позвонки и рёбра. Феликс очень похудел. И это не говоря о его слабости и болезненном виде в целом. Хёнджину больно. Больно вместе с Феликсом. Он не хотел, чтобы его ангел страдал, но всё вышло ровно наоборот и виноват в этом был исключительно Хван.       — Это неловко, — прошептал Чонин, глядя на целующихся друзей. — Хоть и мило, и всё такое, но неловко.       Говорил он это Бан Чану, стоявшему рядом. Чан усмехнулся, поправив свои очки.       — Однажды и ты встретишь того, с кем позабудешь о приличиях.       Чонин вдруг покраснел до корней волос и отвернулся, взглянув на миссис Хван и миссис Ли — обе удивлённо смотрели на своих сыновей с полминуты, а затем деликатно отвернулись и попытались продолжить прерванный разговор. Минсоны так и стояли, дружно опустив к полу взгляды, незаметно держа друг друга за руки и пряча их за спинами.       — Миссис Ли, миссис Хван, я бы хотел поговорить с вами, — сказал Чан.