Острее стали

      У Дазая бывают плохие дни. Бывают ужасные, отвратительные, пахнущие гнилой плотью дни, от которых он никогда не может скрыться, как бы ни старался. Чуя знает его лучше прочих, а потому и разгребать последствия этих дней приходится ему.       Он принадлежит своему боссу, как личная вещь. Очень исполнительная, верная, полезная вещь. Дазай может использовать его так, как пожелает его тёмная натура. Чуя сам предложил ему своё согласие, свою верность и свою душу, что всего на пару оттенков светлее души Дазая. Он не имеет ни малейшего права жаловаться, когда приходит время исполнять обязанности телохранителя босса мафии. Скрипит зубами, скалится, но не может ослушаться.       Проигнорировать приказ он себе позволяет лишь в одном случае.       Дазай говорит «оставь меня», когда в очередной раз собирается шагнуть за грань.       «Оставь меня», а затем Чуя, сквозь зубы шипя проклятия, заваливает его тощее тело, истерзанное лезвиями, в кабинет врача.       «Не смей меня трогать» за минуты до того, как Чуя дрожащими руками лупит по чужой грудной клетке, заставляя вставшее сердце забиться вновь.       «Уходи», но Чуя остаётся поблизости вне поля зрения, чтобы затем в неестественной тишине за дверью кабинета угадать, когда следует ворваться и сунуть два пальца в горячее горло, заставив проглоченные препараты вырваться наружу со смердящей рвотой.       Дазай не хочет оставаться, Чуя не готов ему это позволить.       — Тебе пора, — роняет Дазай очевидный намёк.       Его глаза кажутся темнее в полумраке кабинета. Их нездоровый блеск привычен, но столь ненавистен Чуе, что приходится отвернуться, только бы не напороться на острый взгляд. Дазай умеет резать без лезвий, когда того требует ситуация. Чуе никак не удаётся заставить себя не чувствовать боль от его циничных слов. И отвратительных приказов, которые он не в силах исполнить.       «Тебе пора», а полчаса спустя ему придётся отдавать приказ подчинённым, чтобы отмыли кабинет от кровавых разводов.       — Я так не думаю, — чеканит он в ответ, твёрдостью голоса намекая на то, что возражений терпеть не намерен.       Ответь таким образом Дазаю кто-то рангом пониже, и в подвалах стало бы на одну свободную пыточную меньше. Причинять боль ему нравится куда больше, чем её получать, однако прекратить всепоглощающий круговорот из издевательств над своим телом он не может. Не хочет.       — Это приказ, — невозмутимо отвечает ему Дазай.       Будто знает, чувствует, как сильно корёжит Чую от одной только этой фразы. Способность выполнять приказы взросла в нём за долгие годы мафиозной жизни, а потому их отрицание практически способно пригвоздить его тело к полу на физическом уровне. Чуя ненавидит себя за это каждую секунду каждого дня, когда вновь приходится вытаскивать Дазая из темноты, которой тот так отчаянно жаждет.       Катализатором дурного настроения босса становятся две вещи: затишье перед бурей и затишье после бури. Дело совсем не в скуке, нет, не от безделья твёрдая рука тянется к лезвиям, а шея — к утягивающей петле, скручивать которые Дазай умеет мастерски и с особым энтузиазмом. Вопрос всегда в отвлечении. Пока у мафии забот по горло, у него нет времени на мысли о привлекательности небытия. Как только вокруг становится тихо, Чуя знает, что время быть бдительным. Дазай не выносит тишины вокруг себя, потому как ничего не заглушает вопящее внутри него стремление к освобождению. Смерть привлекает его своим обещанием о забвении.       — Я не собираюсь в очередной раз соскребать твои слюни с пола, — рычит Чуя, вперяя твёрдый взгляд в сгорбленные плечи.       Алая ткань шарфа пересекает шею Дазая подобно уродливому порезу.       — Потому я и приказываю тебе уйти, — скучающе говорит он, не собираясь даже отрицать своих намерений.       — Заткнись, — ругается Чуя, сжимая пальцы в кулаки. Кожа перчаток скрипит от силы, с которой он сдерживает свой гнев.       Его злоба горяча в пылу драки, но в тишине кабинета на верхнем этаже офиса мафии она ощущается ледяной. Прямо как взгляд Дазая, остужающий и отталкивающий, когда тот глядит в ответ. Его бледность болезненна, подчёркнута слабым светом от экрана ноутбука. Чуя так часто хочет ударить по нему, что невозможно сосчитать. Ироничное стечение обстоятельств — являясь человеком, чья задача охранять босса, он, вероятно, сильнее прочих желает это лицо подпортить.       Дазай и без того испорчен. Его нутро это чувствует, а потому он стремится самого себя из мира вычеркнуть, точно криво написанные строки в секретной документации, которая обязана после прочтения быть сожжена. Его собственное тело ищет смерти, как ищет её и уставший разум, тоскующий по пустоте и забвению.       Он совершил ошибку, когда взошёл на пост. Чуя понял это одним из первых, а Дазай, вероятно, знал ещё до него. Знал заранее, а потому с таким постоянством ищет встречи со смертью.       — Не мне тебе напоминать о твоих обязанностях, — голос Дазая сух, точно мёртвая трава на поле боя.       — Сперва вспомни о своих, — у Чуи готов ответ. — Сомневаюсь, что твой труп способен управлять мафией.       — Кто знает? — хмыкает Дазай, захлопнув крышку ноутбука. — Ты не даёшь мне проверить.       — А ты не даёшь мне и минуты покоя, блять, — огрызается, не в силах сдерживать раздражение.       Краткий проблеск издёвки в глазах Босса. Мол, серьёзно? Был отдан приказ уйти восвояси, но Чуя сам от него отказался.       Его резкость обусловлена не только гневом. Кажется, в самих его венах и костях застыл липкий тёмный страх, гложащий изнутри его сдержанность. Чуя постоянно видит смерть. Он убивает сам, его руки в крови выше локтя, однако есть один-единственный ублюдок, спасти которого он хочет столь же сильно, как временами хочет раскроить ему череп. Стремление к погибели в Дазае переходит все границы, а Чуя рвётся между своим долгом сохранять ему жизнь и необходимостью выполнять приказы.       Он поклялся в верности, поклялся быть щитом для своего босса, его же тенью, правой рукой. В его клятве заключено обязательство кивать на приказы, отданные сухими губами, с лицом, не знающим сомнений. Чуя каждый раз отдаёт предпочтение первой половине своей клятвы.       «Клянусь быть щитом, непоколебимым и верным».       И он верен. Верен своей клятве, как верен и бесполезной цели вытащить чужую душу из мрака, пусть и знает, что это желание иллюзорно.       — Ты зря стараешься, — как бы невзначай замечает Дазай. Его голос ровный, как и всегда, если речь заходит о смерти. О неизбежной и давно ожидаемой.       — Или ты, — упрямо отвечает он, не глядя на хмурое лицо, что многим вселяет ужас.       Разумеется, Дазай прав. Чуя ненавидит себя за свои же желания, которые никогда не будут исполнены. Рано или поздно он не успеет, или Дазай постарается получше. Затянет потуже петлю, успеет вспороть глубже вены, достанет яд, который Накахара не успеет отправить в пыточную, заменив его на виски. Шагнет в окно любого из кабинетов на этаже, кроме своего, разумеется: слишком уж защищённое, не открыть.       — Какая у тебя цель? — прозорлив, как всегда.       — Не позволить тебе подохнуть, — ответ честный, но поверхностный. Чуя не станет копать глубже, если смысл всегда один.       — Как скучно.       — Тебе веселья не хватает? — он злится лишь сильнее, когда слышит поддельную скуку.       Дазай молчит, развалившись в кресле. Чуя взглядом следит за ним, измотанным и пустым. Оболочка, мало похожая на человека, — вот чем становятся те, кто занимает место главы мафии.       Это место проклято. Или так ему кажется, поскольку никто из тех, кому довелось его занимать, не остался жив. Годы и годы потерь, подъёмов, падений, а итог один — тело в мёрзлой земле, о котором никто и не вспомнит, потому как новый босс перережет глотку каждому, кто позволит себе произнести имя сошедшего с поста.       — Хочешь понаблюдать? — Дазай, кажется, сдаваться не собирается.       Звон лезвий бьёт по его сдержанности похлеще пуль во время схваток. Ведомые рукой Босса, те вываливаются на стол, точно выбитые в пыточной зубы на пол. Звук будущей боли и последующей за ней злости.       — Убери это нахер, — рявкает Накахара. — Я, твою мать, не собираюсь смотреть, как ты опять превращаешь своё тело в изрытую граблями землю.       — А если я прикажу? — в голосе Дазая статика вместе с нотой раздражения. За все эти годы Чуя так и не смог понять, каким образом думает кто-то, кто с такой жадностью терзает собственное тело.       — Мне связать твои блядские руки? — угрожающе спрашивает Накахара.       Нет, он не собирается на это смотреть.              — Всегда найдутся чьи-нибудь ещё, — хмыкает Дазай, точно ни капли не раздосадован услышанным.       И смотрит. Испепеляюще, будто хочет забраться в душу и отдать ему приказ изнутри. Дазай привык ходить извилистыми тропами, не говоря прямо, но осуждая глупость, если не каждый готов за его мыслью угнаться. Накахара тренировал себя этому искусству сам. Годами.       Если он хочет, пусть это случится. Но не так, не в одиночестве в клетке кабинета, не отталкивая потом от себя взбешённого телохранителя, не запугивая следом каждого, кто, как ему покажется, мог что-то видеть или слышать. Даже здесь Накахара, как профессиональный стратег, может повернуть ситуацию другим боком. Его желания здесь ничего не стоят. И отвращение тоже. Он не имеет права ни на что из этого, пока стоит за спиной своего короля, которому отдал всё. Свои клятвы, свою верность, своё чёрное сердце.       Чуя шагает ближе, склоняется к ничего не выражающему лицу. Всматриваться так близко в стекло взгляда Босса теперь доводится столь редко, что иногда удаётся забыть. Забыть, что с каждым днём пустоты и затягивающего мрака в нём становится только больше.       — Тогда я сделаю всё сам, — заключает он, соглашаясь на компромисс.       — Попробуй, — слабый звук, едва слышный, но их лица так близко, что большего не требуется.       На мгновение кажется, что в ледяном лице напротив проступает трещина, сквозь которую проскальзывает кроха предвкушения. Интереса. Но она зарастает мгновенно, хотя Чуя выучен эти самые трещины находить. И порой использовать в своих целях, на то он и мафия. Правой руке босса незачем строить из себя человека высокой морали.       — С одним условием. Ты не будешь мне мешать, — он проговаривает каждое слово медленно, чтобы точно показать настрой. Чуя не намерен отвлекаться на лишние споры.             То, что он собирается сделать, требует концентрации.       Дазай не отвечает. Не может себе позволить открыто выразить согласие, но Чуя находит его в тонких пальцах, на мгновение сильнее сдавивших подлокотники кресла.       Будь он серьёзно настроен нанести удар, мог бы сию минуту занять это место. Мог бы сам загнать себя во тьму, которой никому не пожелает. Даже самые злейшие его враги получают милость, погибая от его руки. Человек же, для которого он когда-то хотел найти проблеск света, заточён в клетке из чёрных стен, именуемой кабинетом босса мафии. Дазай всегда идёт наперекор. Может, это и определило его судьбу. А может, он сам её определил. Если много думать о планах, роящихся в этой голове подобно своре трупных личинок, можно прийти к выводу, что сходишь с ума.       Впрочем, Чуя не питает иллюзий по поводу их светлого будущего. Больше нет. А потому, возможно, сойти с ума — единственный верный вариант, чтобы не загнать себя в угол собственными сожалениями.       — Убери это, — он брезгливо косится на лезвия. — Смотреть тошно.       — Неужто боишься повредить перчатки? — спокойно интересуется Дазай, но лезвия всё же ленивым движением руки отодвигает в сторону. — Есть предложение получше?       Настаёт очередь Чуи не озвучивать ответ. Он показывает его, доставая из кобуры на рёбрах клинок, заточенный столь остро, что способен рассечь лист бумаги в полёте. Куда чаще им, конечно, пускают кровь.       Дазай провожает клинок взглядом, пока тот не ложится на стол, прижимаемый ладонью в перчатке. Накахара же изучает его лицо, действуя показательно медленно, гадая, готов ли он сам к тому, что собирается сделать. Если его босс питал надежду на проявление трусости, то зря. Чуя не отказывается от своих слов, не бросает начатое. Впрочем, Дазаю это больше других известно. Не исключено, что он с самого начала ждал именно такого исхода.       Ладонь ползёт под стол, нащупывает кнопку. Мелкое движение пальцем, и за спиной Босса раскрывается стена, являя взгляду Чуи город, покрытый сумраком.       — Для остроты ощущений? — хмыкает Дазай.       — Да, — Чуя оценивает каламбур по достоинству. — А теперь помолчи.       Хмыкнув, Дазай откидывает голову на спинку кресла, из-за полуприкрытых век прослеживая движения Накахары. Тот больше не теряет времени: взвешивает клинок в руке, легко перекидывает его из одной ладони в другую, привычным движением ловко удерживает за лезвие, мгновение любуясь, как сверкает сталь в темноте кабинета. Он разворачивает кресло, направляя взгляд Дазая в стеклянную стену, за которой раскинулся их город, живущий своей ночной жизнью.       Клинок в руке ощущается её продолжением. Если долгие годы тренировок сведутся к тому, что придётся использовать нож на Дазае, что ж… Таков был приказ.       Чужое дыхание не сбивается и на миг, когда лезвие ведёт своим краем по шее. Бинты расходятся, как разошлась бы кожа, надави он хоть немного сильнее, но Чуя искусен в обращении с холодным оружием. Марля спадает на плечи пиджака, затем на пол, разбавляя черноту кабинета своей инородной белизной. Он не обращает внимания на срезанные слои, щекочет кожу шеи лезвием, пока на ней не дёргается жилка. Дазай сглатывает, слегка склоняя голову вбок, открывая больше кожи, без слов прося о продолжении.       Но Чуя лишь спускает лезвие ниже. Свободной рукой проводит по точке пульса, улавливая ровное биение, оставляет пальцы там, чувствуя размеренный темп. В такт ему постукивает кончиком ножа по ключице, заставляя кожу покраснеть.       — Насколько дорога тебе эта одежда?       Вопрос риторический, а ответа он не ждёт. Клинок распарывает нити, удерживающие верхнюю пуговицу, затем вторую, и ниже, ниже. Те падают Дазаю на колени, но он не обращает на них внимания. Дышит глубже, точно Чуя способен погрузить его в транс. Рубашка остаётся испорченной, распахнутой. Торс покрыт бинтами, но это ненадолго. Чуя наклоняется ниже, смещается так, чтобы стоять лицом к лицу, заставляя Дазая приоткрыть глаза, чтобы всмотреться в его лицо.       — Продолжай, — говорит тот, едва открывая сухие губы.       — Сказал же. Не мешай.       Он не успевает возразить. Клинок льнëт к его шее, теперь полностью открытой, наученная годами практики рука Чуи давит почти что с нежностью, пуская первую кровь.       Лезвие острое, едва ли от него ощутимая боль. Но Дазай распахивает веки, жадно поглощая выражение лица Чуи, приоткрывает рот, точно до этого момента не верил, что тот действительно на подобное способен. Тонкий порез наливается кровью, раскрываясь во всей красе. Поверхностный, не несущий в себе опасности. Накахара прижимает лезвие к шее торцом, охлаждая повреждённый участок.       Завораживает.       За порезом следует второй. Он длиннее и ниже, такой же плавный, но несколько глубже. Кровь собирается в его центре, задерживается там, прежде чем крупной каплей скатиться по бледной коже, первым следом рассекая целостность. Чуя буравит её взглядом, наблюдая, как та стекает к краю воротника рубашки. Секунда, и та испачкает белоснежную ткань, расцветёт на ней цветом смерти, таким привычным им обоим. Цветом, идентичным цвету шарфа, покоящегося на плечах Дазая.       Он не даёт ей этого сделать.       Пальцы на пульсе заменяют губы. Он собирает языком соль, вдыхает запах металла, симбиоз стали и крови, мокро зализывает порез, собственноручно оставленный на и без того израненной коже. Дазай замирает под ним, с непривычки сбивается пульс. Чуя так давно не касался его подобным образом, что впору и забыть, каково это.       Звучала просьба не мешать, и Дазай подчиняется ей. Впервые за долгое время приказы отдаёт не он.       Мафия в руках нового босса набирает силу. Чуя думает, что она высасывает жизнь, которая с таким трудом теплилась в избитом страданиями теле. Справиться с паразитом в виде могущественной организации, вытягивающим остатки живого из организма — задача провальная. По мере возрастания могущества организации, разум и тело её босса иссыхают, отдавая последние соки на благо силы, которая никогда не ответит благодарностью. Власть пьянит, а потому отказаться от полученного величия не возникает и мысли.       Дазай держит в своих ладонях едва ли не весь город, но по ночам его пальцы дрожат даже от веса шариковой ручки. Он держит в уме каждую банду Йокогамы, каждый источник ресурса, каждого предателя, посмевшего бросить вызов мафии, но забывает о том, что телу хоть изредка требуется сон.       Расцвет организации сопровождается увяданием её лидера.       Действия Чуи мало походят на поцелуи. Он терзает кожу зубами, не так сильно, чтобы пустить больше крови, но достаточно, чтобы сбить вечно ровный пульс. Вкус крови во рту мало кому понравится, но ему помогает почувствовать тонкую, хрупкую связь, которую он когда-то старался укрепить столь сильно, что едва не оттолкнул от себя Дазая окончательно. Тот слишком упрям, чтобы отдавать часть контроля кому-либо. Лишь в моменты, похожие на этот, он может позволить Чуе забрать из своих рук многочисленные нити, за которые вечно дёргает, и разрешить ему справляться с ними самому. Справляться с Дазаем, его демонами, с его болью.       Быть причиной его боли.       Лезвие опускается ниже. Нити в бинтах на торсе едва слышно трещат и лопаются, прежде чем разойтись окончательно, открыв больше обнажённой кожи. Чуя торцом лезвия щекочет сосок, чтобы затем собрать языком мурашки на ключице.       Он выпрямляется, оценивая выражение лица Дазая. Глаза того закрыты, губы — ровная линия. Он держит себя в руках, но у Чуи есть цель — срезать его сдержанность, как он срезал бинты с его тела. Клинок смещается в его ладони, другой рукой он надавливает на грудь, удерживая Босса неподвижно. Лезвие скользит по коже снова.       Слабый вздох облегчения слышен ему лишь потому, что вокруг них мрачная тишина. Порез на груди сочится кровью, но Чуя не останавливается на одном: проводит клинком ещё дважды, рассекая тонкую кожу легко и плавно. Дазай не напрягается и на долю секунды. Глубже дышит, так и не открывая глаз.       — Смотри, — его голос достаточно твёрд, чтобы сойти за приказ.       Встречающий его взгляд темнее, чем ночь за стеной кабинета. Он не смотрит на работу Чуи, не оценивает количество крови. Только его лицо и клинок, испачканный и острый, как зачаток удовольствия, зарождающийся в глубине зрачков.       — Ещё.       Безумец.       Вероятно, Дазай не просто пускает себе кровь. Вместе с ней из него вытекает мрак, который уже является частью. Он скапливается во взгляде, в словах, кипит в венах, туманится в голове. Если через порезы может уйти хотя бы его часть, Чуя готов. Если это приносит облегчение, он не вправе препятствовать. Но он может сделать это эффективнее. Может заставить Дазая поверить, что его ритуалы освобождения должны сопровождаться удовольствием. Велик риск, что попытка будет провальной, но Накахара знает секрет. За риском всегда кроется истина.       Он рискует, опускаясь на колени, рискует, прижимая ладонь ко впалому животу. Рискует, пуская кровь стекать вниз по рёбрам и вновь собирая её языком.       Теперь он знает, каков риск на вкус.       — Перчатки, — Дазай вновь нарушает молчание.       Чуя недовольно цыкает:       — Всему своё время.       — Моё время уже давно пришло, но ты всё сопротивляешься, — хрипло смеётся Дазай, не открывая глаз. От этой фразы холод спускается по позвоночнику, острее стали прорезает гипнотический транс, в который Чуя завернул их обоих, раскрашивая кровью бледную кожу. Повторяет: — Перчатки. Исполняй.       От более глубокого пореза, рассекающего низ живота над пряжкой ремня, Дазай втягивает воздух сквозь зубы.       Вкус крови на языке разбавляется вкусом дорогой кожи, когда Накахара стягивает сперва одну, затем вторую перчатки, помогая себе зубами. Он видит, что в это мгновение Дазай наблюдает за ним. Безумие сплетается в его взгляде с похотью, и он тянет руку, чтобы забрать одну из перчаток, а затем провести большим пальцем по краю губ Чуи. Точно собирается проверить, укусит ли. Но укуса не следует.       — Верный пёс, — шепчет Дазай, его голос тише шороха одежды.       — Тихо.       Чуя точно знает, где нужно нанести порез, чтобы было достаточно больно для голодного до ощущений разума, но недостаточно опасно, чтобы исполнитель внутри него насторожился. Он зажимает клинок в зубах, заставляя Дазая отнять руку. Тот выглядит почти оскорблённым. Хорошо.       Пальцы справляются с ремнём на брюках быстро. Сперва он хотел разрезать и его, но предпочёл справиться проверенным методом. Для остроты ощущений, как ранее отметил Босс.       Похоть кружит между ними, заменяя собой постоянное напряжение. Накахара настолько привык жить, не теряя бдительности, что порой ему сложно справляться с эмоциями, когда дело доходит до чего-то столь банального, как секс. Даже если назвать сексом происходящее прямо сейчас не повернётся язык.       Все его действия — прелюдия и освобождение одновременно.       Он спускает брюки, не встречая сопротивления, стягивает туфли, не вынимая клинок из зубов. Каждое его движение сопровождается взглядом, полным тихой власти, которую Дазай смакует, будто она в самом деле не убивает его.       Замерев на коленях, Накахара смотрит в ответ. Он не ожидает приказов, одобрения или чего-то ещё. Только хочет впитать в себя искры, скользящие в темноте глаз. Силится запомнить проблеск эмоций, которые обычно остаются подавленными в самом зародыше. Дазай не так пуст, как показывает, однако если долгое время демонстрировать только ровный безжизненный фасад, легко и правда превратиться в оболочку, которую нечем заполнить.       — Нравится? — не может удержаться от вопроса Чуя. Клинок скользит по гладкой коже бедра, рисуя алую полосу там, где так легко задеть артерию. Опасная игра.       — Не обольщайся, — осаждает его Дазай.       Сухость его голоса отзывается лишь большим желанием исправить ситуацию. Заставить Дазая почувствовать больше. Сильнее.       Чистая провокация, с которой нужно быть осторожным. Босс не гнушается грязных методов, чтобы получить желаемое. Накахара не должен поддаваться, не должен забывать, ради чего пошёл на риск. Если он причинит ощутимый вред, то лишь покажет, что все его усилия телохранителя можно выбросить, как нечто ненужное. Бессмысленное.       Он будет играть по своим правилам. Чуя слизывает боль с распоротой лезвием кожи, не отрывая взгляда от бездонного мрака, расширяющего зрачки в чужих глазах. Он режет снова и снова, не глядя чувствуя, насколько ровными параллелями ложатся эти следы на измученном и до этого порезами бедре. Рассекая старые шрамы, клинок добавляет новых. Каждый из них он прослеживает языком, второй ладонью массируя нетронутое бедро, без слов призывая раздвинуть ноги.       — Вот так, — удовлетворение, наконец скользнувшее с губ Дазая, омерзительно горько щекочет эго Чуи.       Он сильнее сжимает пальцы, силясь не сорваться. Дазай умеет подстëгивать его на всякое, но терпение Чуи закалено в боях и заточено в часах молчания едва ли не острее его клинка.       На языке замирает вкус крови, но Чуя не придаёт этому значения. Кровь сопровождает его повсюду: по ночам он сам окрапляет ей подворотни, верша правосудие над теми, кто того заслуживает, днём же он видит кровь в обрывках снов или сам стирает её с изувеченного порезами тела. Дазай пахнет кровью и бинтами, так было всегда. Запах этот въелся в сознание Чуи, поселился там единственной ассоциацией, которую не выжечь и не отпугнуть.       Кончиками пальцев он растирает кровавые разводы по коже, любуясь результатом своего риска. Кожа вокруг порезов раздражённая и чувствительная, но он хочет сделать таким всё тело Дазая. Превратить его в оголённый нерв, высечь столько жизни, сколько удастся урвать.       Под бельём твердеет возбуждение, на которое он предвкушающе надавливает ладонью. Сбитый вздох срывается с чужих губ, на что Чуя лишь скалит зубы и убирает руку.       — Какой же ты больной ублюдок, — хрипит, нанося очередной порез.       — Не новость, — звучит сверху рваный ответ.       И правда. Чуя всегда знал, что грязи в Дазае слишком много, чтобы с ней можно было справиться. Его тело в крови, а стоит так крепко, точно в боли заключено всё удовольствие, которое так редко выходит получить.       Ткань протестующе трещит, распоротая лезвием. Чуя рывком стягивает бельё, превратившееся в бесполезную тряпку.       Он и сам далёк от нормального. Границы общепринятого не дотягиваются до последнего этажа штаба мафии, они же не трогают и Дазая, бесстыдно раздвинувшего испачканные кровью бёдра. До них же нет дела Чуе, болезненно и остро смакующего чужую боль. Собственное желание печёт в животе, раскаляя прочие ощущения до предела.       Он мнёт пальцами мягкую плоть, нарочно обходя твёрдый член стороной, губами продолжает собирать кровавые следы. Хриплые выдохи сверху — его награда и вместе с тем приказ не тормозить. На Дазае только пиджак, расстёгнутая рубашка и алый шарф, по телу крадутся мурашки, которые Чуя высматривает с особым вниманием, за которыми гонится языком и губами, прокладывая смазанную кровавую дорожку от бедра к рёбрам. Наблюдает, как грудь рывком сжимается, только он достигает губами сосков.       Загрубевшие длинные пальцы цепляются мёртвой хваткой за волосы. Шляпа летит к ногам. Дазай, не желая терпеть возражений, упрямо давит на макушку силой и властностью, но Чуя сопротивляется.       — Я же просил не мешать, — едва не рычит, сжимая губы от болезненного натяжения.       — Да плевать, — грубо шипит Дазай. Он голову откидывает выше, и Чуя впитывает голод, с которым звучит его голос. На вкус всё та же соль, но с оттенком горечи. Точно он давит в себе эмоции, но они рвутся наружу, и это больно, как больно Чуе от чересчур резкой хватки в волосах.       Накахара рывком одëргивает чужую руку, прижимая её затем к подлокотнику кресла. Дазай буравит его за это взглядом, несдержанно двигая челюстью. Чуя лишь прищуривается в ответ, прежде чем склониться ниже, оставив наконец в покое припухшие порезы. Перед его губами напрягается член, колени уже печëт от жёсткой поверхности ковра.       Кожу вокруг губ неприятно стягивает от кровавой плёнки, когда он пробует на вкус новый вид соли, слизывая с головки вязкую влагу. Рука Дазая, всё ещё придавленная Чуей, несдержанно дёргается. Он опускает голову ниже, пуская слюну, испачканную красным, стекать по стволу вниз. Поднимается вновь, чтобы следом пустить член глубже в глотку. В чужом горле клокочет похоть, она же вырывается наружу в виде другой руки, ухватившейся за волосы. Дазай давит на него, заставляя застыть внизу, пережимает дыхание, когда толкается навстречу. Чуя не фанат грубых минетов, однако позволяет в виде исключения выпустить пар, застыв, по-прежнему сжимая в руке клинок.       Его хватает на жалкий десяток секунд, прежде чем лезвие не мелькает в опасной близости от запястья, заставляя Дазая инстинктивно одëрнуть руку. Накахара полосует его взглядом, задерживая клинок под рёбрами ниже грудной клетки, но продолжает отсасывать, смакуя чужой сиплый вздох.       — Как непрофессионально, — бросает Дазай, имея в виду чёрт знает что. То ли слишком умелый для телохранителя минет, то ли вопиющую неприкосновенность, для которой уже слишком поздно в их положении.       Чуя не утруждает себя реакцией. Берёт усерднее, пряча в кои-то веки зубы, параллельно рисуя очередной порез на животе. Видно, как захлëбывается возбуждением Босс, слышно, как скрипит обивка кресла под его ногтями.       Собрав кончиком пальца кровавый след со свежей раны, Накахара с намёком тянет ладонь к чужому лицу. Взгляд Дазая темнеет, но даже на мгновение не искрится нерешительностью. Он слизывает свою же кровь, призывно раздвинув губы. Заполошный бой сердца умоляет Чую не повторять подобный жест, но он идёт ему наперекор: сдержав оскал, который с членом во рту никак не выдавить, предлагает испробовать крови ещё раз и ещё, пока не начинает пылать лицо от вида окровавленных губ. Клинок он оставил лежать на обнажённом бедре, тот явно холодит потеплевшую кожу, но жалоб не следует.       — Вот же пиздец, — не сдерживается Чуя, выпустив член изо рта и рывком поднявшись на ноги.       Он зубами сгрызает едкую ухмылку, едва успевшую родиться на тонких губах, пальцами давит на шею, выпивая сбитый вздох подобием поцелуя. Дазай отвечает ему, но будто нехотя, почти лениво. Накахара рвёт кожу на сухих губах, желая наказать Босса за глумливое упрямство. Видит же, как подрагивают его пальцы, слышит же, как срывается с ровного ритма пульс.       Если бы раскаяние можно было выпытать извращённой версией поцелуя, Чуя хочет верить, что у него бы вышло.       Он отрывается только тогда, когда горло под пальцами начинает подрагивать от нехватки кислорода.       — Поднимайся.       Он не ждёт ответа, срывает пиджак, бросает на пол рубашку резче, чем, возможно, следовало бы. Собственное возбуждение заковано в тиски, но так рьяно рвётся на волю, что уже явно было замечено. В последнюю очередь на пол летит столь ненавистный Чуе шарф, алой кляксой растекается по темноте ковра. Если за столь явное неуважение к главному атрибуту босса ему придётся принять наказание — пусть. Дазай всегда знал, каково отношение Чуи к этой тряпке, одним своим существованием разрушающей шаткое равновесие между бывшим дуэтом.       Наличие алого шарфа исключает малейшую возможность упоминания о «Двойном Чёрном». Он удушает. Символ кровавого прошлого и будущего, в которые заматывает своего владельца.       Дазай затягивает лишь на мгновение, одарив полным снисхождения взглядом своего телохранителя. Встаёт на ноги, разворачивается как может ровно, точно красуясь новыми увечьями. Чуя поглощает взглядом каждый из порезов, покручивая меж пальцев поднятый заранее клинок.       Кресло бесшумно отъезжает в сторону, охваченное сиянием способности Накахары. Дазай не сдерживает сиплого фырканья, будто не он сам любитель произвести впечатление.       — Показушник, — разумеется, молчать он не станет.       — Да ну? — сухо усмехается Чуя, подбрасывая нож. Спустя мгновение тот замирает подле окровавленной шеи, удерживаемый алой дымкой. — Что ещё скажешь?       Дазай лишь скупо приподнимает бровь. Крошечное движение вниз, к лезвию — и то летит на пол, обезвреженное «Исповедью».       — Тявкаешь почëм зря, — бросает, махнув кистью, будто отмахиваясь от действительно надоедливого зверя.       Грохот столешницы рушит вязкую тишину кабинета, гипнотически действующую на сдержанность Чуи. Дазай хрипло смеётся, прижатый к столу, его руки подрагивают от крепкой хватки Накахары. Грубость, пресекающая глумление — их динамика каждый раз приходит в эту точку, откуда бы ни начиналось взаимодействие.       Чуя давит ладонью на спину до хруста позвонков, кривится от щëлкающего звука, но склоняет лицо к шее, убеждаясь, что Босс по-прежнему больше раздражён, нежели в самом деле свиреп. Накахара не страшится его гнева, нет. Просто он твёрдо намерен осуществить задуманное, довести до конца.       — Давай, — требует он, поднося испачканные кровью пальцы к нервно сжатым губам.       Есть что-то невероятное в том, как босс сильнейшей организации в городе обводит языком фаланги, щедро смачивая их слюной. Чуя держит суровый фасад, но уверен, что даже спиной Дазай чувствует, как пенится и клокочет внутри него безумное желание. Он водит языком нарочито медленно, втягивая в рот пальцы, смакуя привкус собственной крови, застывший на них.       Накахара отнимает у него ладонь, едва сдержав колкость о том, что сам Дазай подобен псу, жалко вгрызающемуся в предложенную кость.       Если верить его наблюдениям, Дазай ни с кем не спит. Его либидо едва болтается где-то на самом дне поглощающей эмоции тьмы, но Чуя вытаскивает его клещами, заставляя вспомнить, каково это — испытывать желание. Не избитую тягу к самоповреждению, не притягательность смерти, издевательств и казней. Только истощающую похоть.       Внутри Дазай по-прежнему горячий, как это было когда-то давно, ещё до появления отталкивающей ледяной наружности. Чуя давит сразу двумя пальцами, погружает их глубже, не снисходя до нежности, которая им обоим чужда. Считывает сбитый пульс, удерживая второй ладонью за шею, задерживается пальцами в тусклых волосах, в отместку за прошлый порыв Дазая грубее их тянет. Тот упрямо вжимается щекой в поверхность стола, давя в себе любые звуки, которые могли помочь Накахаре выстроить лучший темп.       — Прекрати делать вид, будто я беру тебя насильно, — бросает ему в спину Чуя, прокручивая пальцы. Ловит слабое расширение зрачков, когда задевает нужную точку.       Длинные пальцы сильнее цепляются за край стола, костяшки бледнеют от напряжения.       — Разве это не так? — сбитый провокационный ответ.       Из горла Накахары рвётся хриплый, хлёсткий смех:       — Ты само олицетворение насилия, Дазай. Обманывай кого-нибудь другого.       Третий палец идёт туго, но Чуя не встречает протеста. Он берёт, пока ему позволяют брать, и прекрасно знает, что, несмотря на положение, главный в итоге здесь совсем не он. Да, он может выпустить с кровью долю болезненной немой истерики, может нагнуть Дазая над столом, удержать, заставив принимать предложенное. Но суть остаётся неизменной: колено преклонил он сам.       Слишком тихо. Чуя сжимает зубы.       Клинок, забытый на полу, снова идёт в ход. Лезвие рассекает кожу на до этого нетронутой спине. Мышцы гуляют под ладонями Чуи, раздражённые неудобным положением и внезапной болью.       Плотное, пьянящее ощущение собственного превосходства заполняет разум Накахары, потому что Дазай, твою мать, стонет. Это тихо и вымученно, вероятно, он не успел задушить этот стон, но Чуя на мгновение задыхается от грязного восторга.       — Хорошо, — не похвала, но её аналог.       В собственной голове он разбирает то мрачное удовольствие, которое обычно свойственно его боссу. Ещё одно доказательство, что истоптанный ботинками алый шарф не способен уничтожить их извращённую, раздражающую связь.       Порез за порезом, след за следом, он расписывает кровью худую спину, не прекращая толчков пальцами, только ускоряя движения. Вместе с кровью он выпускает наружу хриплые вздохи, которые теперь звучат как награда за его терпение. У Дазая от напряжения ходуном ходят суставы на плечах, на шее только яростнее бьётся артерия, но Чуя впитывает зрелище перед собой как заверение, что он всё ещё жив. Всё ещё человек, просто зарытый глубоко под тоннами обязательств и лишений. По-прежнему Дазай, перекроенный под обстоятельства и скрученный, как удавкой, алой тряпкой, знаменующей власть.       Четвёртый палец скользит внутрь напряжённого тела, Чуя полосует лезвием где-то под лопаткой, заставляя расслабиться. Добавляет слюны, улучшая скольжение. Дазай с тяжёлым выдохом принимает и это, отвечая встречным движением бёдер. Наконец-то.       Клинок отзывается звоном, падая на стол. Накахара одной рукой спускает брюки, сквозь зубы выпуская воздух от того, как туго затянуто его собственное желание.       Дазай задерживает дыхание, когда головка проталкивается внутрь. Чуя держит его крепко, не позволяя лишний раз дёрнуться. Слюны недостаточно для плавного скольжения, но он компенсирует это, грубо раздвигая бледные ягодицы, выглядящие призывно нетронутыми на фоне испорченного кровью тела.       — Твою мать, — шипит Чуя, роняя лоб на окровавленную спину. Глубокий вздох, первый полноценный толчок прошибает его неудержимой дрожью.       Он вгрызается зубами в плечо, дрогнувшее от натуги, двигает бёдрами, встречая чужие с липким звуком. Погружается внутрь, краем сознания отмечая всю абсурдность ситуации. Дазай, истерзанный руками Чуи, отдаётся ему, наплевав на шаткость их отношений, давно уже трещащих по швам. Если клятвы на крови действительно что-то значат, пусть это будет её подобие. Грубое, грязное, но оно честнее, чем всё, что Дазай изображает из себя, раскинувшись в кресле и сложив на стол ладони. Пряча тьму внутри себя, когда та требует быть выпущенной на волю.       Даже их удовольствие — болезненное. Тугое, острое, лихорадочное. Накахара срывается на рваный темп, с оттяжкой трахая измученное тело так, как давно хотел. Дазай теряется между его толчками. Ногтями царапает столешницу, заполошно дышит, приоткрыв рот. Чуя режет его одним взглядом, желая, чтобы тот запомнил, каково это — чувствовать.       Он отрывается от липкой от пота и крови спины, чтобы рукой притянуть обратно кресло. Схватив Дазая под животом, впивается в его кожу пальцами. Наверняка потревожил один из порезов, поскольку в ответ получает мутный стон, болезненно-тихий.       Опуститься в кресло, притянув следом Дазая, не выходя из него, — дело сноровки. Накахара грубо подхватывает длинные ноги, чтобы согнуть их, заставив усесться сверху, спиной к груди. Дрожь, пущенная по чужому телу, напоминает ему, насколько отвратная у Босса гибкость. Тот, впрочем, уже не пытается жаловаться.       Клинок вновь в его руке, а Чуя так глубоко внутри, что выдавливать слова откровенно тяжко:       — Двигайся, — рычаще, синхронно с лезвием, поднимающимся к шее.       Дазай в открытой позе, до стыдного грязной, с клинком возле горла, грозящим близкой смертью. И на члене своего телохранителя, который со смиренной верностью преклонял перед ним колени. Сиплый стон — слабая попытка заставить Чую работать самостоятельно, но давление клинка на горло прерывает его, крепкая ладонь на талии тянет вверх, указывая нужную амплитуду. Он приподнимается на слабых коленях, чтобы следом рухнуть вниз, выбив воздух из лёгких. Чуя рвано стонет, только крепче хватаясь пальцами за кожу.       — Блять, осторожнее, — ругается сквозь зубы от слишком хлëсткого удара удовольствием.       Дазай о своём теле заботится мало, что лишь подтверждают его излишне резкие толчки, когда тот опускается, с каждым движением всё громче хватая ртом воздух.       К чëрту осторожность. Накахара макушкой упирается в спинку кресла, едва дышит от веса Дазая сверху. Тот рвано раскачивается, руками хватаясь за подлокотники, сбивая темп с тягучего на резкий. Чуя давит ему на грудь, заставляя прогнуться в спине, собирает языком пот и кровь с уставших плеч. Соль, соль, соль. Не хватает почувствовать на языке слёзы, но Дазай Осаму не опускается до плача. Неподобающее для босса поведение.       Накахара сдавливает член в ладони, зубами сжимает кожу, ловя рваный ритм толчков. Собственные бёдра горят от натуги, кожа краснеет от резких встреч с худой задницей, растянутой его членом. Он выстраивает их удовольствие воедино, сбито двигая ладонью, глотая грубые стоны и вслушиваясь в сорванные чужие.       Когда до обрыва остаются считанные секунды, клинок выскальзывает из его пальцев и, умело брошенный, врезается лезвием в стол. Ровная поверхность испорчена, но кому есть до этого дело? Освободившейся ладонью он обхватывает шею, сдавливая достаточно, чтобы чувствовать кожей движения кадыка. И доводит Дазая второй рукой, едва сдерживаясь, чтобы не повалить его на стол снова и не заставить вопить, пока он будет кончать внутрь.       — Ну же, Босс, — шипит он в чужое ухо, выделяя последнее слово, — покажи, как тебя заводит быть оттраханным.       Ответом ему служит только усталый хрип и очередное резкое движение тазом. Накахара не позволил бы себе эту фразу, будь они в самом начале. Только теперь, когда Дазай уже растерял добрую часть своего упрямства, когда позволил вытянуть из себя свербящую на подкорке похоть, раскрыть её и изрезать вместе с одеждой. Только теперь, когда он, возможно, сумеет вспомнить, что он по-прежнему человек. Не свирепость, затянутая в доспехи из пустоты, не бесчувственная оболочка, которой требуется пища в виде боли.       Всё ещё Дазай Осаму. Каким он был, принимая ношу в виде алого шарфа, давящую на плечи.       Чуя отпускает его шею, позволяя прорваться наружу финальному стону, резче двигает ладонью, пока не чувствует, как стянутую от крови и слюны кожу пачкает сперма. Дазай на нём становится мягче всего на пару мгновений, пока Накахара рывком не насаживает его плотнее, чтобы следом кончить внутрь.       Он тяжело дышит, уперевшись лбом в спину. Дазай не шевелится, не считая хрипло вздрагивающей грудной клетки.       Накахара помогает ему выпрямить ноги, наверняка затëкшие в кресле. Проводит ладонями по коже, собирая липкий пот. Только тогда перед глазами проясняется достаточно, чтобы увидеть, во что он превратил тело главы мафии. Десятки шрамов, рассекающих рельеф кожи, кровоточащие порезы поверх них, не желающие затягиваться так быстро. Алые разводы, напоминающие цвет шарфа, так и не поднятого с пола. Заполошное дыхание, иссушенные губы, взбухшая вдоль порезов кожа и побелевшие костяшки пальцев, так усердно хватавшиеся за всё, что могло заземлить их владельца. Только не за него, Чую.       Он сглатывает с трудом, внезапно в полной мере оценив кровавый вкус, вызывающий сухость во рту и первичную тошноту.       — Вставай, — выдыхает, ведя пальцем по позвоночнику. Собирая последнюю дрожь, какую удастся урвать за сегодня. — Нужно обработать весь этот пиздец.       — Ты всё это натворил, — медленно, но верно прежняя апатия возвращается в голос Дазая. Волосы, разметавшиеся по плечам, лезут Накахаре в рот. — Тебе и разбираться.