Кристаллическое эхо

Лед искрился под приглушенным светом арены, пах хлоркой, обманутыми надеждами и горьким привкусом поражения. А ведь здесь каких-то два года назад он взял свою первую медаль чемпионата России, и не абы какую, а золотую, хоть и при тай-брейке. Сейчас всё совсем иначе. Церемония награждения закончилась, последние аккорды музыки стихли, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Женя сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене раздевалки, вцепившись в этот издевательский букет, словно в спасательный круг. Бронза. Снова. Ирония судьбы, вывернутая наизнанку, не иначе. Идеальные прокаты, лучшее, что он показывал в этом сезоне, а все равно – бронза. 0,16 балла. Черт побери, они даже рекордную короткую вернули. Две ничтожные десятые, которые перечеркнули четыре года изнурительной работы, тренировки до потери сознания. Женя поднимает взгляд на свое отражение в грязноватом зеркале: измученное лицо, покрасневшие от усталости и непролитых слез глаза. Он не пошел к журналистам. Не смог заставить себя улыбаться и выдавать дежурные фразы о "ценном опыте" и "дальнейших планах", о том, что "спорт есть спорт" и "я буду работать дальше". Он просто сбежал, как трус, пытаясь спрятаться от всевидящих камер и сочувствующих взглядов. Внезапно рядом возникла тень. Уставшая, но всё равно взбалмошная. Такую энергетику ни с чем не спутаешь. Почти как Марк Кондратюк, но другое. – Ты чего здесь один? – прозвучал знакомый, встревоженный голос. Да, точно Глеб. Он узнал его сразу. Этот чертёнок, вечный оптимист и неиссякаемый источник энергии. Ну что с него взять, ребёнок же, для Жени, по крайней мере, всегда. И плевать что разница у них меньше года. Он промолчал, отвернувшись, словно пытаясь сбежать от навязчивого внимания. – Ну, чего ты? – не унимался Глебка, подходя ближе и заглядывая в глаза. – Ты же так круто откатался! Все в шоке! Просто невероятно! – Круто? – с горечью усмехнулся Женя. – Круто – это первое место, а не эта чертова бронза, понимаешь? Бронза, которая ничего не значит! Олимпиада тю-тю Сапсаном по Транссибирской, Глебка.. И, кажется, навсегда.. Младший присел рядом на корточки, его лицо омрачилось. – Но… это же твои лучшие прокаты, Жень! Ты выложился на все двести процентов, не развалился под таким то давлением! – И что с того? Этого оказалось недостаточно.. – в его голосе прорвалось отчаяние. – Я пашу как проклятый! Медицинский, тренировки, этот долбанный режим… Я живу в аду! А все равно… все равно не хватает.. – Не говори так, – тихо возразил Глеб, усаживаясь рядом. – Ты – лучший! Ты для меня… ты для всех нас пример! Учиться и кататься одновременно – это же космос! – Пример.. – он хмыкнул, в голосе сквозила такая горечь, что можно было обжечься. – Хреновый пример получается - стабильный мальчик на замену... Знаешь, как это унизительно? Весь цикл пытаться быть в топе.. – Жень, ну ты же стабильный, надежный, компонентный, вечно усложняющийся.. – А в итоге то что?.. Он замолчал, стараясь сдержать подступающие слезы, но было поздно. Горькие капли потекли по щекам, прожигая кожу. Женя запрокинул голову, упираясь затылком в ледяную стену и закрывая слезящиеся глаза. – Я… я просто не понимаю, – прошептал он дрожащим голосом. – Зачем все это было? Зачем столько усилий? Все зря, получается… Глеб рефлекторно лезет обнимать, мол, нетактильнось нетактильносью, но у меня на тебя такого смотреть сердце ноет. – Женька, ещё же ничего не известно, ну. Федерация за тебя, им не страшно за твоё катание, и вообще... – А толку? Меня все равно все ненавидят. С самого первого сезона во взрослых. Что бы я ни сделал, как бы хорошо ни откатался – они все равно найдут к чему придраться... Все равно польется этот хейт, эта грязь… Даже если я вдруг чудом попаду на Олимпиаду, что дальше? Меня там.. свои же и сожрут… И тут его накрыло. Истерика, как цунами, смела все барьеры. Слова вырывались сбивчиво, перемежаясь всхлипами и стонами. Боль, обида, разочарование, отчаяние – все смешалось в один невыносимый ком, который разрывал его изнутри. Он больше не пытался сдерживаться. Он просто позволил себе быть слабым, уязвимым, сломленным. Глеб не отшатнулся, как, наверное, сделал бы любой другой. Не произнес ни слова упрека, осуждения или шаблонного утешения. Он просто был рядом, молча, и ждал, пока буря утихнет. – Я понимаю, – прошептал он, когда истерика начала стихать, и медленно, осторожно обнял его. Прижался щекой к его лопатке, чувствуя соленый вкус горя. – Я понимаю, как тебе сейчас больно. Это несправедливо. Ты заслужил эту Олимпиаду. Ты заслужил больше, чем кто-либо другой... Всё будет хорошо, – прошептал он, хотя и знал, что сейчас это звучит как самая наглая ложь. – Но даже если и нет… ты все равно останешься для меня.. для нас всех самым сильным. Самым талантливым. И самым настоящим, Жень... Женька отстранился, вытер лицо рукавом мерчевой флиски. – Я… я больше так не могу, я не хочу, –прохрипел он. – Еще один сезон и всё… я больше просто не выдержу... Точно всё… Глеб покачал головой, будто бы его мнение что-нибудь решит в этом вопросе. – Не говори так! Ты что, серьёзно сейчас? Ты же… ты же не бросишь всё? – А зачем продолжать? – в голосе прозвучала безнадежность. – Быть вечно запасным? Стабильным мальчиком на подхвате, которого никто не воспринимает всерьез? Зачем гробить здоровье и отказываться от всего ради… чего? – Ради себя! – выпалил Глеб без тени сомнения. – Ты катаешься, потому что тебе это нравится! Потому что ты… ты горишь этим! Я вижу, как ты работаешь! Как ты выкладываешься на каждой тренировке! И ты не имеешь права просто взять и всё бросить! Ты должен показать им всем, Жень! Глеб замолчал, глядя в глаза товарища. Он видел боль, разочарование, отчаяние… но он видел и искру, которую еще можно раздуть в пламя. Или хотел видеть (?¿) – Послушай, Жень, прошу, – продолжил он мягче. – Ты сейчас просто вымотан, и физически, и эмоционально. Тебе нужно отдохнуть. Давай сходим в ту кофейню, про которую вы с Мишей говорили, или купим коробку тех вкусных шоколадных конфет, позвоним Лизе и послушаем её анекдоты, хочешь? Но не руби вот так с плеча, прошу. Не позволяй этому всему вот так взять и сломать тебя. Ты сильнее, я знаю. – он снова обнял Женьку, чувствуя, как тот судорожно вздыхает, мелко дрожа от перенапряжения. – Мы все будем рядом, – прошептал он. – Что бы ты ни решил. Женя молчал, прислушиваясь к тишине раздевалки, нарушаемой лишь его собственным тихими всхлипами. Он не знал, что будет дальше. Он не мог заставить себя. Глеб тоже не мог, если тот действительно решит уйти. Но он надеялся. Надежда – это все, что в принципе оставалось...