Ты так близко — и так далеко

[Алекс уже 22 год, Роланду ещё 22 года.]

- Весна 1885 года -

⋨ ☩ ⋩

      Роланд задерживается на тренировке с Астольфо — уж больно мальчонка не желает отставать от своего наставника, просто ни в какую — поэтому на ужин попадает в то самое время, когда в зале, где члены Ордена Охотников принимали свою скромную, но всё ещё достойную пищу, было наиболее многолюдно. Свободных мест почти не было; хоть на пол садись или ешь стоя. Фортис был голоден, как стая волков, упрям, как самый твердолобый баран, и целеустремлён, как прямая палка тренировочного копья, — а именно, не планировал отступать и покидать обеденную, не получив свою порцию ужина и не уговорив её тут же.       «Был бы тут Оливье — у меня было бы занятое местечко,» — с унынием отмечает про себя юноша, потирая уставшую шею и тоскливо оглядывая зал. Но Оливье тут не было, так как его друг уже успел поужинать. А коли он, Роланд, тут один, то и справляться с поставленной задачей придётся в одиночку.       — Ну и ладно, — бурчит себе под нос Фортис, закатывая повыше подвёрнутые рукава рубашки. — И не с таким разбирались.       Заполучив свою порцию еды, Роланд пробирается между лавками вдоль длинных столов в поисках свободного места. Такое наконец находится и даже не одно, но… Была маленькая загвоздка. Крохотная такая.       Хотя, пожалуй, это была никакая не крохотная загвоздка. Это была целая чёртова огромная проблема, с которой он не знал, как сдюжить.       Весь край стола — откуда, собственно, и взялось столько свободных мест — оккупировала Алекс Меланшон, праздно совмещавшая свой ужин с чтением учебника по анатомии, порядком замызганного и с кучей закладок. Желающих сидеть подле ученицы Третьего Экзекутора Святой Церкви не было, и виной тому был вовсе не трактат по человеческому устройству. Достаточно было встретиться взглядами с девушкой, чтобы моментально потерять весь аппетит на ближайшие пару суток. В последние полтора года она словно источала какую-то адскую, студёно-ледяную ауру апатии и ощутимой на физическом уровне ненависти к окружающим.       Они фактически не разговаривали все эти полтора года, обмениваясь редкими короткими фразами, не несущими в себе никакого смысла. Алекс больше не хотела болтать ни о чём и обо всём сразу; не хотела тренироваться с ними; не хотела читать книг в библиотеке вместе и обсуждать прочтённое. Она замкнулась в себе, упражнялась и ходила на задания только с Гильомом, с ним же пропадала в его приходе на Монмартре, зарывалась в книгах, далёких от церковных тематик, как, например, книга по анатомии в её руках сейчас. Всё чаще юноша ловил на себе холодные взгляды, полные глухой злобы и отчаяния, — особенно, когда он был с Астольфо. И не только.       Роланда разрывало на части от боли и непонимания, отчего их с Оливье лучшая подруга так с ними поступает.       Ему о стольких вещах хотелось поговорить. Выбить из неё всю эту гадкую дурь, взошедшую в девичьей душе после того проклятого разговора. Растрясти её, схватив покрепче за плечи, и уволочь гулять по Парижу. Заключить в объятия покрепче, чтобы снова ощутить быстрое и трепетное, как птичка, сердцебиение напротив своего. Накормить голодную состряпанной украдкой на кухне немного неаккуратной, но вкусной, выпечкой, или умыкнуть пару лишних булочек, чтобы сунуть ей одну после службы. Заплести длинные волосы в какую-нибудь дурацкую или, наоборот, замысловато красивую и хитрую косичку. Попросить потренироваться вместе с ним и Астольфо, чтобы мальчонка поглядел на его такую классную, сильную и самую восхитительную лучшую подругу.       Выдрать её так, чтобы она на следующее утро встать не могла, и это стало бы замечательным поводом остаться с ней на весь день в одной постели, чтобы повторять и повторять всё то, что было сотворено ночью…       Фортис резко дёргает головой, стряхивая наваждение от таких мерзких и отвратительных, таких сладких и желанных мыслей, разъедающих его сознание всё чаще, чаще и чаще. Он тупо смотрит на Алекс, осоловело хлопая светлыми ресницами под её равнодушным и пустым взглядом. Ему кажется, что у него всё лицо горит краской, выдавая с потрохами греховные помыслы.       — П-привет, — выдавив из себя неловкую и слабую улыбку, здоровается юноша, смущённо оглядывая стол перед Меланшон. — Я присяду?       Бесстрастно и бегло осмотрев друга, Алекс неопределённо передёргивает плечами, давая молчаливое согласие, и возвращается к раскрытой книжке и полупустой тарелке с горячим. Вздохнув, он ставит поднос чуть поодаль и напротив от разложившейся Меланшон, и приступает к еде, стараясь не пялиться на девушку, но всё равно вольность-невольность поглядывая на неё искоса. Та не обращает на него ни малейшего внимания, поглощённая премудростями устройства человеческого тела.       Роланду очень хочется завести с ней разговор — о чём угодно, хоть о погоде, хоть о её дурацком трактате, хоть о делах Гильома, хоть попросить совета о том, что можно посоветовать для чтения Астольфо (но вряд ли она станет с ним это обсуждать, но попробовать можно!), лишь бы не молчать, — но не может найти в себе силы, чтобы начать говорить. Поэтому он молча поглощает свой ужин, стараясь думать о насущном. Алекс не предпринимает никаких попыток, чтобы заговорить с ним; и это причиняет ему душевную боль.       Закончив с едой, Меланшон собирает посуду неаккуратной, но устойчивой горкой на поднос и относит её дежурной кухарке. Разобравшись с этим, девушка возвращается к своему месту, чтобы забрать книжку и покинуть обеденный зал. Встретившись с Роландом лишь на мгновение глазами, она быстро разрывает зрительный контакт, подбирает увесистый том в кожаном переплёте и двигается вдоль стены мимо ещё ужинающих к выходу. Юноша уже хочет вернуться к своей тарелке, но тут слышит краем уха то, что, по-хорошему, не должен был услышать никто:       — Ну наконец-то, эта вампирская подстилка скроется с глаз долой. Аж кусок в горло не лезет, пока она сидит неподалёку.       Фортис вздрагивает и поворачивается в сторону сидящей поодаль группки немногочисленных представительниц прекрасного пола среди Охотников. И всем бы эти барышни, наверное, были б хороши и прекрасны, если бы не их лютая и, как считал Роланд, абсолютно необоснованная ненависть к Алекс.       Меланшон, заслышав, что речь идёт о ней, притормаживает прямо напротив открывшей рот обидчицы и бесстрастно смотрит на ту сверху вниз. Молча. Даже не мигая.       — Что вылупилась, Монмартрская шалава? Про тебя говорим, да не с тобой! Иди, куда шла, не отравляй атмосферу своим присутствием.       — Забавно. Говорите про меня, но у меня за спиной. Могли бы дождаться, пока я выйду. Ну так, ради приличия, — тихо замечает Алекс, чуть приподняв бровь и поправляя под мышкой тяжёлый талмуд. Роланда слегка передёргивает от того, насколько нехороший взгляд у неё становится, поэтому он угрюмо опускает глаза обратно в тарелку и возвращается к уничтожению куска мяса перед собой. Ему кажется, что он слышит короткий прохладный смешок и…       — Хотя о каком приличии я говорю? Что рассуждать о целомудрии с проституткой, пересчитавший все здешние мужские причиндалы?       Фраза сопровождается отвратительным хлюпающим звуком впечатанного в похлёбку лица Адель Бланкар, писаной красавицы и королевы местных Охотниц.       Все, как по команде, оборачиваются и пялятся на происходящее, затаив дыхание. А посмотреть было на что: Алекс, продолжая держать локтем одной руки книгу, пальцами второй зарылась в длинные локоны обидчицы и держала её голову, вжатую лицом прямо в полную овсяной похлёбки плошку; она мерзотно улыбалась, сощурившись и обнажив мелкие белые зубы, изредка усиливала хватку и заставляла свою жертву ёрзать лицом в каше; Адель что-то булькала, видать, пытаясь верещать и возмущаться; подружки Бланкар, словно окаменев и разинув рты, глядели на акт насилия над их командиршей.       Вдоволь насладившись чужим унижением, Меланшон рывком дёргает голову обидчицы вверх и бесстрастно заглядывает в изгвазданное едой лицо.       — Твой нынешний хахаль бы оценил картинку, — издевательски сложив губы трубочкой, комментирует Алекс, посильнее дёргая аккуратно уложенные тёмные локоны в пальцах. — Вся в белом.       Адель злобно плюёт в Меланшон — вернее пытается — но та легко отклоняется, никак не реагируя на подобную попытку отбиться от неё.       — Уж лучше переспать со всеми парнями в Церкви, чем быть шлюхой кровососов! Сколько там тебя по кругу пустило вампиров? Пять? Десять?       Ох, лучше бы она этого не говорила.       Роланд поздно спохватывается, бросив приборы и не заботясь о том, что вилка скатывается со столешницы на пол, а нож теперь сиротливо валяется где-то под чужой тарелкой, подскакивает со скамьи и перемахивает через стол, чтобы рвануть к Алекс:       — Стой, не надо!       Поздно, поздно, поздно…       Выпустив книгу, Алекс, забыв обо всём, с перекошенным от невиданной доселе Фортисом ярости выражением, превращённым в жуткую неказистую маску, бьёт Бланкар со всей силы кулаком по лицу, разбивая хорошенький курносый носик до крови. В хищном змеином движении уйдя от чужого удара, направленного ей в голову, Меланшон опрокидывает на пол подскочившую было подружку задиры. Она хочет уже насесть сверху, чтобы продолжить избиение, но Роланд хватает её поперёк талии, тащит на себя и резко зажимает ей плечи, сунув руки под мышки.       — Пусти! Я с ними не закончила! — утробно рычит Алекс, налитыми кровью глазами пожирая свою жертву на каменном полу. Девушка жаждет добить тех, кто её унизил, помянув гадкое прошлое.       — Ты с ума сошла?! Что ты творишь! — восклицает юноша, пытаясь пресечь агрессивное сопротивление подруги, сильнее стискивая её. — Прекрати сейчас же, иначе тебе так влетит, что мало не покажется!       — Плевать! Пусти, кому сказала, бычара ты твердолобый!       Роланда не должно было так пробирать дрожью от брошенного в качестве оскорбления слова. Не должно было, но пробрало, от макушки, поднимая дыбом волосы на загривке и затылке, до самых кончиков пальцев на руках и ногах.       Он пытается её ещё увещевать и даже угрожать ей, что сам оттащит к наставникам, чтобы ей мозги вправили, и что Гильому он расскажет о её поведении или сам выберет ей меру наказания, как вице-капитан. Всё без толку: закусившая удила Меланшон, почувствовав чужую кровь, жаждала только одного — отмщения. Он даже почти справляется с тем, чтобы получше скрутить её, не дать вырваться и попытаться утащить её прочь из обеденной.       Но всё портит подошедший «на подмогу» дружок Адель:       — Эй, Фортис, ты что, чёрт возьми, не можешь удержать свою безмозглую сучку на поводке?!       Ох, зря же он это сказал.       Лицо Роланда неуловимо меняется, приобретая резкие черты хищника, завидевшего добычу. Его глаза из привычно ярко-изумрудных, отражающих задорные огоньки солнца или свечек, темнеют, превращаясь в бездонные колодцы, полные с трудом сдерживаемой ярости.       Одним лёгким движением он выпускает руки Алекс из захвата, давая волю одобрительно рыкнувшей девушке, готовой рвать всё, что перед ней есть.       Как бы он хотел иметь такую возможность, назвать её «своей» — конечно, не сучкой, по крайней мере, не вслух, не при других, но может наедине, в одной келье, стиснув её тонкие запястья над головой и раздвинув полные бёдра коленом? — но не мог. И это бесило его больше всего.       Роланд бьёт этого идиота чётко поставленным ударом в челюсть, не пытаясь сдерживаться; Алекс точно и очень болезненно врезает подпевале ровно в солнечное сплетение, вышибая из того дух.       — Ну, кто следующий? — опасно наклонив голову и взглянув на начинающих толпиться вокруг молодых Охотников из-под чёлки, интересуется Меланшон, скаля зубы. — Меня хватит на всех вас, чтобы как следует уважить!       Пролитая кровь, накопившийся стресс, невыпущенная вовремя агрессия, не очень большое и низкое помещение зала, разлитая в воздухе ненависть — всё это в момент поджигается, словно сухой хворост, провоцируя массовую драку. И, естественно, главными жертвами, на кого нацеливается толпа, становятся те, кто этот хаос и затеял, — т.е. Алекс и Роланд.       Но эти двое не были бы лучшими среди молодых Охотников — видано ли, будущий Третий Экзекутор, ведающий Парижем, и сильнейший из вице-капитанов при Паладинах — если бы их могли запросто одолеть, просто насев человеческой массой. Если бы они пытались справиться с толпой по одиночке, то у Охотников был бы хоть крохотный шанс задавить их количеством — но их не представлялось возможным разъединить и разогнать по углам. Стоя спиной к спине, они легко держали оборону, без страха принимая любого противника: Роланд, благодаря развороту плеч и росту, не позволял близко подойти к Меланшон, тяжёлыми ударами выводя наиболее громоздких и опасных противников; Алекс, пользуясь тем, что она ниже Фортиса, кружила вокруг, бессовестно используя приятеля, как прикрытие, и била исподтишка по самым болезненным точкам оппонентов, ослабляя их.       Это приятно.       «Это чертовски приятно!» — думает Алекс, упиваясь этим уже подзабытым чувством сражения бок о бок с другом. Ей кажется, что за этот долгие и мучительные полтора года она наконец-то чувствует себя как-никогда живой. Она заливисто смеётся в голос, уворачиваясь от очередного накинувшегося на неё Охотника, и сразу же даёт сдачи, не заботясь о том, что скула у неё опухает, а из разбитого каким-то засранцем носа течёт по губам и подбородку кровь. Она хохочет до слёз, с наслаждением приваливаясь лопатками к крепкой спине Роланда, чувствуя чужое тепло и защиту.       Она не хочет, чтобы это кончалось. Она хочет утонуть в этом ощущении жара сильного тела молодого мужчины, раствориться, стать его частью. Она хочет оказаться пылко сжатой в объятиях Роландом и забыться так. Она хочет, чтобы его руки были заняты только ею одной, были везде — где можно и где нельзя. Она хочет ощутить его губы на своих, его язык во рту и его самого глубоко-глубоко в себе…       Ненадолго прикрыв глаза, она вздыхает и легко подныривает под локоть Фортиса, чтобы уберечь приятеля от удара по почкам.       — Не зевай давай, — хрипло хмыкает Меланшон, зыркнув на Роланда снизу вверх, опасно осклабившись на его дикий взгляд, полный ледяного гнева. — Не хватало ещё, чтобы нашего зама Третьего Паладина избили до полусмерти.       И тут же она ухает, потому что Фортис беспардонно хватает девушку за ворот рубашки, за шкирку вытаскивая из-под чужих кулаков и встречая челюсть оппонента собственным.       — Сама не щёлкай клювом, — огрызается он, смерив подругу нехорошим прищуром. — Не горю желанием вымаливать прощение у Гильома за твоё разбитое лицо.       Алекс нагло и задиристо ржёт, как невоспитанная кобыла, и, вывернувшись из хватки юноши, лягает невовремя подвернувшегося Охотника. Роланд, издав утробный рык, добивает сунувшегося наглеца.       Вот так вот вдвоём они — непоколебимая сила, которую невозможно согнуть даже целой толпой.       Оже, сощурившись и задумчиво сжав подбородок, молча наблюдает за творящимся бедламом вместе с группкой не самых смелых и сильных молоденьких членов Ордена. Не то, чтобы подобные свары были прям редкостью в рядах Охотников — даже самая строгая дисциплина и выматывающие тренировки не способны уберечь от внезапно вспыхивающих драк между буйно-горячими юными головами. Но тут было на что подивиться: наследница Третьего Экзекутора, Хрупика, устроила безобразные разборки с тупой, но привлекательной, сукой Бланкар, а деревенский прикормыш Обсидианового влез, чтобы защитить подружку. И всё это вылилось в изумительный мордобой, грозящий перерасти в глобальный ураган, который сметёт весь обеденный зал под ноль.       Пожевав губами и ещё сильнее прищурив глаза, Оже устало цыкает, разворачивается на каблуках и всё также молча покидает обеденную, чтобы найти Гано и прекратить это чёртов шумный балаган.       — Так, и что это у нас тут происходит!       Резкий голос Паладина Кровавой Яшмы, словно хлыст погонщика, резво отрезвляет дерущихся, заставляя всех в зале замереть, даже присесть и вжать головы в плечи. Кроме двоих зачинщиков потасовки, порядком вымотанных, зажатых у стены, но всё ещё не сломленных. Впрочем, даже они выдыхают с облегчением оттого, что окрик старшего Охотника наконец останавливает бешеную человеческую массу, наседающих на них с неиссякаемой агрессией.       Алекс устало приваливается лопатками к каменной кладке и пытается утереть стекающую по подбородку кровь. Скула наверняка опухла и покраснела, но, по крайней мере челюстью двигать не мешала. Зубы были все на месте и целы — хотя чьи-то, кажется, бесславно валялись на полу, и Меланшон праздно задаётся вопросом, уж не Роланд ли их кому-то выбил. С него станется, с этого безудержного туполобого бычка. Алекс невольно улыбается своим мыслям о приятеле и тут же морщится. Верхнюю губу рассекли; неприятно, но это всё же сущая мелочь. Она украдкой, чтобы Фортис не заметил (а он всё равно замечает, и на мгновение его взгляд снова гневно темнеет, мечась между притихшими обидчиками, чтобы найти виновного), смаргивает слёзы от боли: получать такой град тумаков — мало приятного. Девушка косится на Роланда и кривит губы, чтобы сдержать новую глупую улыбку, — приятель разукрашен похлеще неё самой. Под глазом наливается ярко-лиловый фингал, но сам глаз хотя бы несильно заплыл. Нос ему тоже разбили прилично, но его это мало заботит, и он беспардонно высмаркивает кровь прямо на пол. Но главным украшением, просто-таки венцом картины, был отбитый и рассечённый лоб, пунцовеющий алой путеводной звездой. Алекс не выдерживает и хрюкает со смеху.       — Ты хоть раз выходил из драки без разбитого лба, а? — давится смешками девушка, стараясь откровенно не пялиться на Роланда. — «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит».       С месяцем она, конечно, погорячилась — это в пору было говорить о ней самой. Но вот про звезду было прям точно.       Фортис поджимает губы и смотрит на неё чуть сверху вниз, всё ещё этим своим полудиким тёмным взглядом, от которого у девушки мурашки по спине начинают пробегать и приятно-странно тянет внизу живота.       — А ты сама хотя бы одну драку заканчивала, не разбив нос, а? — в тон ей отзывается юноша, потирая сначала крылья почти переставшего кровить носа, а потом складывая на груди руки. Алекс кривится и издаёт такое привычное и знакомое кошачье фырканье, от которого у него теплеет где-то под сердцем.       Они отворачиваются друг от друга и сдавленно прыскают.       Как им этого обоим не хватало.       — Весело вам, да, подзаборные крысята? — Гано нависает над ними, отбрасывая мрачную зловещую тень и заставляя вздрогнуть. За его плечом возникает лицо Оже, выражающее ничего, кроме вселенской усталости, но Алекс готова поклясться, что на короткое мгновение она видит в глазах рыжего ехидный блеск и гадкую улыбку на губах.       — Чёртов Датчанин! — шипит Меланшон и тут же замолкает под острым взглядом чёрных маленьких глазок Паладина. Его серебряный крест с кровавой яшмой посередине покачивается, гипнотизируя её, как маленького кролика. Оже, продолжая маячить за чужим плечом, подмигивает девушке.       — Тебе бы сидеть тише травы, ниже воды, потаскушка с Монмартра, а ты всё баламутишь да баламутишь, — тянет Гано, нехорошо улыбаясь. Алекс вся сжимается, но смотрит в ответ зло — без прежнего страха, который так нравилось видеть Кровавому. Впрочем, её неприкрытая злость и агрессия его тоже устраивали — забавляли так точно. Роланд, вспыхнув от ярости, выдвигается вперёд, пытаясь загородить собой подругу, и даже вздёргивает верхнюю губу выше, словно хочет оскалиться или же огрызнуться, но Гано его затыкает, не дав сказать ни слова:       — И ты туда же, помоечный щенок? Тебе никто не разрешал подавать голос.       — Гано, ты..! — рычит было Меланшон, но Кровавый грубым жестом стискивает её лицо за щёки, пресекая гневный поток ругани. И почти тут же отпускает, отвесив при это звонкую оплеуху по отбитой скуле. Алекс всхлипывает, но вскрик задавливает в себе, закусив до боли щёку. Наворачивающиеся от унижения слёзы она пытается тщательно скрыть от Гано. Тот лишь цыкает и дёргает головой.       — К Мастеру Шарлю. Оба. Живо, — ледяным тоном отчеканивает Паладин, и Алекс с Роландом, опустив головы, молча и послушно следуют за триумфально покидающим обеденный зал, превращённым в поле битвы, Гано.       Только когда Кровавый поворачивается к ним спиной, девушка позволяет себе едва слышно шмыгнуть носом и сморгнуть крупные градины слёз.       Им грозит очень большая взбучка.

⋨ ☩ ⋩

      Гано — спасибо, что не за шкирку — приводит их к дверям, ведущим в келью Мастера Шарля, первого из всех Паладинов, удостоенного Алмаза. Когда их пускают внутрь, их взору открывается простая, но вместе с тем изящная и одухотворённая комната; прямо перед ними просторная кровать с балдахином, стоящая боком к большому витражу (Алекс, правда, не была уверена, настоящее ли это окно или же замысловатый муляж), причудливо отбрасывающем цветные блики на пол и покрывало, превращая из-за общего полумрака, разбавляемого свечным светом, помещение в нечто мистическое; простая тумбочка подле кровати с единственной свечкой; пустые стены с одиноким распятием Христа напротив изножья постели; тонкая, выглядящая по-настоящему дорогой, ширма стоит в углу, словно что-то скрывая.       Сам же Первый Паладин встречает их, лёжа в постели, абсолютно безучастный к заявившимся к нему гостям.       Алекс не доводилось ещё бывать в святая святых; Роланд же уже здесь был, когда получил от Первого право наставничества Астольфо. Но даже так, эта комната вызывала у него трепет и благоговейный страх. Алекс впечатлений друга не разделяла; но вслух о том, что к Мастеру Шарлю она почти не испытывает никакого восторженного пиетета, говорить не собиралась.       — Вот, полюбуйтесь, Мастер, на этих балагуров! — картинным жестом указав на двух молодых Охотников, произносит Гано. Взглянув на девушку с юношей, он кривится. — Устроили мерзейшую свару — и где! В обеденном зале!       Шарль, медленно приподняв веки, оглядывает виновников «торжества» пустым взглядом бледных глаз. Он даже не соизволил подняться с постели, что внутренне покоробило Алекс, и предпочёл встречать посетителей, приподнявшись на высокой подушке, вовремя оправленный рослым широкоплечим слугой, которого всегда видели подле Первого Паладина.       — Не подобает молодым людям, которым предстоит великое и светлое будущее в лоне Церкви, так себя вести, — тихо заключает Шарль, более внимательно и строго всматриваясь в стоящих перед изножьем его постели Охотников. — Вы должны уважать своих братьев и сестёр. Не позволительно также нарушать святость трапезы.       — Да их выпороть мало! — фыркает Гано, возводя руку к потолку. — На воду и сухари посадить на неделю, чтоб прочувствовали.       Шарль лишь отстранённо взглядывает на Кровавого, но никак не комментирует слова Паладина.       — А ещё хорошо бы нагрузить работой побольше, чтобы продыху не было…       — Позволь мне тоже принять участие в том, чтобы решить, как наказывать мою ученицу, Гано.       Гильом Буланже, склонившись в глубоком вежливом поклоне и удостоившись сдержанного приветственного кивка, переступает порог кельи Мастера Шарля и чуть придерживает дверь, в которую за Третьим Экзекутором влетает Третий Паладин Обсидиана, с глазами, бешено сверкающими, как у дикого кота. Обычно аккуратно подвязанные в хвост или косу длинные чёрные волосы были взъерошены и топорщились. На лбу билась вздувшаяся жилка, а миловидные черты лица искажены гневом.       Если бы Оливье умел убивать взглядом, Роланд бы не то, что в прах рассыпался прямо тут, на начальственном ковре, — до сего дня бы не дожил.       — Р О Л А Н Д! — на грани слышимости и в абсолютно истеричной тональности выдаёт Оливье, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать на всю келью. Только появившаяся на лице Роланда улыбка при виде друга тут же затухает, и Фортис виновато опускает взгляд в пол. Гильом, мягко сжав плечо молодого человека, удерживает Оливье от попытки кинуться на своего непутёвого заместителя с кулаками и добить его прямо тут после устроенной драки в обеденной.       Алекс, украдкой взглянув на учителя, тут же отворачивается, пытаясь спрятаться от строгого взгляда пытливых серых глаз Буланже. Она чувствует вину за то, что подставляет так своего наставника, — но она ни капли не стыдилась того, что спровоцировала массовую потасовку.       — О, кто к нам пожаловал! — ухмыляется Гано, переглядываясь с примазавшимся к линчеванию провинившихся Оже. — Наш месье Хрупик! Твоего-то ценного мнения нам, конечно же, и не хватало!       Гильом пропускает пренебрежительное отношение Кровавого Паладина мимо ушей и подходит к замершим у изножья кровати Меланшон и Фортису. Буланже жестом просит Оливье остаться подле двери и не вмешиваться. Гано, хмыкнув, тоже подходит ближе, уперев руку в бок и с нескрываемым отвращением глядя на молодых Охотников.       — Гильом, — Шарль переводит отстранённый взгляд на Экзекутора. — Ты уже знаешь, в чём провинилась твоя подопечная?       — Меня известили, Мастер Шарль. И я хотел бы…       — Ага, отмазать свою вампирскую шлюшонку? Да, Хрупик? Мол, она невиноватая, невинная душа..!       — Закрой уже свой рот.       Все присутствующие мужчины, кроме, разве что, Первого Паладина, дружно вздрагивают и переводят взгляды на Алекс.       — Закрой свой поганый рот, Гано.       На её лицо страшно смотреть: полные ледяной ярости глаза, отливающие сталью, вперены прямо в чёрные глаза Кровавого; разбитые губы, разойдясь, обнажают в угрожающем оскале мелкие зубы. Роланда всего передёргивает и ему кажется, что она сейчас кинется на Гано с кулаками, устраивая второй акт бойни на глазах у вышестоящих чинов.       — Ты на кого свой хвост задрать решила, сучонка малолетняя? — с убийственным спокойствием интересуется Паладин, надвигаясь на Алекс, бесстрашно шагнувшей в сторону мужчины.       — У меня есть имя! Имя! Я тебе не бордельная девка из подворотни! Кровавая ты погань!       — Да я тебя..!       Роланд хватает Алекс за локти, подтаскивая к себе, а метнувшийся к ним Оливье выгораживает непутёвых друзей собой, мысленно проклиная всё на свете; Гильом же встаёт перед Гано, не давая занёсшему руку Паладину даже коснуться девушки; Оже же, неожиданно даже для Кровавого, останавливает его, предостерегающе дёрнув за плечо.       — Хватит.       Все замирают и виновато склоняют головы перед бесстрастным и белым, как мраморная статуя, Шарлем.       — Довольно, — Первый среди Паладинов устало проводит ладонью по одеялу. Помедлив, он поднимает руку и указывает на Алекс и Гано. — Вы двое.       Кровавый, цыкнув, нехотя поворачивается в сторону постели, Алекс тоже оборачивается, но голову высоко задирать не рискует, чтобы не навлечь на себя ещё больший гнев.       — Мадемуазель Меланшон, — девушка невольно вздрагивает от столь официального обращения; она думала, что Шарль уже давно позабыл, кто она и как её зовут. — Не гоже молодой барышне так изъясняться. И грубить человеку, старше, опытнее и выше в иерархии. Будь добра, извинись перед Гано.       Алекс разевает рот в немом возмущении, но тут же давится воздухом, получив два ощутимых тычка под рёбра с обеих сторон — от Оливье и Роланда. Рот она тоже закрывает, поджимая губы, встретившись глазами с сурово нахмурившимся Гильомом.       — Гано, — Шарль переводит взгляд на Паладина. — Ты тоже должен извиниться перед девушкой. Случившееся в её жизни — трагедия, а не повод для насмешек и глумления. Она не заслужила таких слов. Чтобы я больше не слышал подобного обращения от тебя.       Роланд мрачнеет, понимая, что подобное внушение не остановит Гано от оскорблений в сторону Алекс, — Кровавый просто будет держать язык за зубами в присутствии Шарля и кого-то из других Паладинов. Но в остальном…       Повисает неловкая тишина, потому что никто из этих двоих не собирается первым начинать извиняться. Наконец, Меланшон, пожевав губами и высвободившись из хватки приятелей, делает небольшой шаг навстречу Гано.       Наступив на свою гордость и бешенство, Алекс заставляет себя согнуться в поклоне, приложив руку к груди.       — Прошу простить мне моё поведение, месье Паладин Кровавой Яшмы. Такого больше не повторится.       «Я делаю это не потому, что очень уж хочу извиниться. Я делаю это, потому что так нужно. Для ситуации, для своего положения, для репутации. Я уступлю здесь, чтобы потом иметь шанс продавить тогда, когда будет нужно. Нужно мне.»       В дальнейшем она очень часто будет прибегать к этому принципу, когда сама станет Экзекутором и придавит весь Иль-де-Франс и Гранд-Эст под своим влиянием, — так будущий Господин Парижа будет выстраивать свои взаимоотношения с окружающими, добиваясь нужных связей и желанных исходов.       А пока она просто действует так, как будет лучше.       Гано, сморщив нос, коротко и неглубоко кланяется Алекс и сухо отвечает:       — Я принимаю твои извинения и приношу свои.       Все прекрасно понимают, насколько неискренне и пусты эти обмены любезностями, но молчат. Роланд, тем не менее, весь внутренне кипит от гнева, прекрасно понимая, что Кровавый продолжит унижать и травить Меланшон в любой подвернувшейся ситуации. Он сверлит Гано взглядом так прямолинейно и открыто, что Паладин реагирует на это и пренебрежительно интересуется:       — Что пялишься на меня, лицемерный щенок?       Фортис лишь отворачивается, дёрнув подбородком. Оливье с облегчением выдыхает, благодаря Господа, что хотя бы Роланду хватило ума не начинать гавкаться со старшим по званию.       — Молодые люди могут выйти, — изрекает Шарль, напрочь проигнорировав факт оскорбления Роланда. — А мы с вами, господа, обсудим, какое наказание стоит применить к провинившимся.       Когда обоих младших Охотников выставляют в коридор, Первый Паладин несколько серьёзнеет и внимательно вглядывается в лица оставшихся.       — Итак. И с чего же началась вся эта отвратительная свара в обеденной?       И Шарль смотрит на Оже, словно бы знает, что это именно рыжий подпевала Гано был свидетелем драки и позвал Кровавого разбираться с ней.       Помявшись и с опаской глянув на нахмурившегося Гано, Оже со вздохом отвечает на заданный вопрос:       — Меланшон спровоцировали девушки, сидевшие с ней за одним столом. Нелестно отозвались о ней — прошлись по… ну Вы понимаете, той самой теме — когда она уходить собиралась. Ну вот она и…       Датчанин разводит руками и в жестах живописует, как Алекс макнула обидчицу головой в тарелку.       — А после этого пошли в ход кулаки. Фортис полез разнимать драку девок, но в итоге сам же подлил масла в огонь, отпустив Меланшон и врезав приятелю девушек, который решил принять участие в выяснении отношений — весьма невовремя и неумело.       Гильом тяжело вздыхает, устало потирая переносицу пальцами. Ну, конечно, Алекс же всё же была не тем человеком, который будет устраивать драки просто так, по собственному желанию, лишь бы размять кулаки. Но вот что его убивало и разочаровывало, так этот тот факт, что, похоже, выработанная привычка игнорировать всех тех, кто смеют поминать мерзкое прозвище и всё, что связано с ужасом её прошлого, дала звонкую трещину. Она вообще всё чаще и чаще начинала демонстрировать глухую агрессию на мелочи, которые, казалось бы, не стоили никакого внимания.       «Что же с тобой творится, девочка моя? — с тоской думает Буланже, нервно проходясь рукой по короткой бороде, тронутой уже сединой. — Где я недоглядел, что я упустил, что ты так горько сходишь с ума от злости?»                                                                                                                                — А дальше что было? — спрашивает Шарль, продолжая смотреть на Оже. Тот так и стоит, разведя руки и от вопроса Мастера несколько теряется.       — В смысле, что… Известно, что — драка. Массовая богомерзкая свара, в которой чуть мебель не поломали.       — Это я прекрасно понял, Оже, — холодно обрывает Охотника Паладин. — Как это выглядело?       Замявшись, Датчанин растерянно трёт шею, а затем всё же честно отвечает:       — Их не смогли заломить даже толпой. А они в две пары рук разметали всех, кто пытался на них насесть.       Шарль одобрительно вздыхает, блеснувшим на короткое мгновение взглядом оглядев Гильома и Оливье.       Гано, раздражённо цокнув языком, вынужденно подтверждает слова товарища:       — Когда я пришёл, чтобы прекратить этот богохульный цирк, они всё ещё стояли на ногах. Порядком избитые, загнанные к стенке, но на ногах, и всем видом дающие понять, что не сдадутся.       Бледные губы Шарля лишь едва заметно растягиваются в улыбке.       — Вот как. Тогда я решил, как их наказать.       Экзекутор и младший Паладин напряжённо сглатывают, ожидая вердикта Мастера; Оливье нервно крутит в пальцах крестик, чтобы хоть как-то успокоится, а Буланже продолжает теребить бороду.       — На завтра пусть их лишат горячего на обед и ужин и отправят на вечернюю уборку перед выходными в каких-нибудь больших помещениях. И хватит с них.       Гано хмурится и возмущённо кривится.       — Мастер Шарль, это слишком мягкое наказание для тех, кто устроил фактически погром в зале! — Кровавый качает головой и всплёскивает руками. — Вы буквально их по головке гладите за такое грубейшей нарушение всех дисциплин и уставов!       — Гано, — мягко одёргивает Паладина Шарль, одарив подчинённого холодным взглядом. — Много кто из нарушителей порядка, затеявших массовую драку, выходил из неё абсолютным победителем?       Гано молчит, отведя взгляд. Первый вновь демонстрирует довольную улыбку.       — Безусловно, допускать подобные беспорядки — грешно. Но сложно не уважить их силу. Тем более… Насколько я могу судить, начавшая драку мадемуазель Меланшон, по сути, лишь защищалась от нападок? Пусть и весьма недостойным образом.       — Эти девушки уже на протяжении почти пяти лет постоянно её травят, — сжав от едва сдерживаемой злости кулаки, Гильом позволяет себе прервать Шарля. — Травят за то, в чём она не повинна! И никакие словесные внушения их не останавливают!       «И ясно даже, почему, — если Паладины позволяют вслух оговаривать девочку, то эти дети и подавно будут чувствовать свою безнаказанность, оскорбляя Алекс!»       Помолчав, Первый Паладин изрекает:       — Проведите с ними воспитательную беседу. Разрешаю также применить к ним меры наказания, которые Вы сами выберете достаточными, месье Эвклаз, но без перегибов, понятно? Барышни должны понять, что с будущей Хозяйкой Парижа на посту Экзекутора лучше дружить, чем враждовать.       Буланже кланяется в знак благодарности.       Оливье, бледный, как простыни и подушки на постели старшего Паладина, повторяет за Гильомом:       — Прошу простить моего заместителя за совершённое им и меня самого за то, что недоглядел за ним…       — Пустое. Но поговорить всё же с месье Фортисом стоит. Негоже вице-капитану, второму лицу в Третьем отряде, выбивать братьям своим зубы и ломать челюсти с носами.       Гано с отвращение морщится при словах Шарля, а Оливье агрессивно кивает головой, продолжая тискать в пальцах крест с обсидиановым камнем.       — Вы можете быть свободны, господа, — усталым жестом белой руки, Мастер Шарль распускает склонивших головы Охотников. — Да пребудет с вами Господь.       — Аминь.

⋨ ☩ ⋩

      Они стоят в коридоре, ожидая своей участи.       Впрочем, Алекс кажется, что ей совершенно безразлично, какое наказание ей уготовят, — она своей вины не ощущает. Она, подсунув руки под поясницу, прижимается спиной к стене и, бездумно качая головой, смотрит в противоположную стенку, считая камни на кладке.       Роланд, сжав лицо в ладонях и уставившись себе под ноги, сидит на корточках, пытаясь хоть как-то предположить, как их двоих накажут.       «Мы устроили такую жуткую драку… — напряжённо разглядывая мысы сапог, лихорадочно соображает он, мысленно прикидывая, насколько глубоко и с какой стороны попытается в него затолкать Альтеклер Оливье после выбора наказания. — Крови много, кому-то мы носы, руки и челюсти поломали точно. Да ещё и в обеденной! Святое место принятия пищи! Ладно хоть мебель не своротили…»       Юноша украдкой поднимает взгляд на что-то напевающую себе под нос Алекс. Её лицо — абсолютно безмятежная маска, лишённая переживания и угрызений совести. Похоже, её ни капли не заботит, что с ними будет.       — Как ты думаешь, — чтобы хоть как-то разбавить гнетущую тишину, Роланд первый заводит с ней разговор. — Насколько серьёзным будет наше наказание…       Меланшон, удивлённо моргнув, будто бы она уже и забыла о его присутствии, смотрит на приятеля. И просто пожимает плечами, словно случившееся — сущая безделица.       Не дождавшись от неё никакого внятного словесного ответа, Фортис озвучивает самое, пожалуй, страшное своё предположение:       — Нас… могут выгнать из Охотников?       И тут же он сам замолкает, закусывая до боли и крови губы. Произнесённое вслух мысль повисает над ним занесённым мечом палача. Обычно, его не беспокоили никакие наказания за устроенные балагурства. Но сейчас угроза вылететь из Охотников была как будто реальна. Он даже не мог бы сказать, почему эта мысль так втемяшилась ему в голову. Но… Если его действительно с позором вышвырнут из Ордена — не дай Бог, ещё и от Церкви отлучат! — как он с такой новостью вернётся в отчий дом? Как посмотрит в глаза родителям, которым обещал всенепременно обеспечить благополучную и безбедную старость, а младшим — достойные возможности на обучение и жизнь в столице Франции? Как он скажет отцу, что влез в богомерзкую драку, защищая подругу; но отец может и не понять такой слабости — решит, что он погнался за юбкой, позабыв о первостепенной цели. Видано ли! Из-за девки какой-то, которую ещё и за глаза шлюхой вампирской кличут, влез, честь свою под нож подложил, репутацию под откос пустил! За такое его, в самом лучшем случае, просто отходят ремнём, — не самое страшное, что было в жизни Роланда. Он частенько за шалости собственные и покрываемые хулиганства младших получал тяжёлой металлической пряжкой пониже спины. Куда страшнее была перспектива быть выгнанным из дома… Да тут даже и Оливье от него скорее отречётся…       Видя, как Фортис буквально зеленеет, перебирая в голове разнообразные — один страшнее другого — сценарии, Алекс кривит губы.       — Не неси чепухи, — раздражённо одёргивает она его, отворачиваясь в противоположную сторону, разглядывая астермитовые лампочки в колбах на стенах и тянущиеся по потолку трубы. — Никто тебя не выкинет из Охотников. Оливье скорее в лепёшку расшибётся, чем позволит тебя выгнать. Больно он тебя любит, как бы громко он не кричал о том, насколько сильно ты его бесишь.       Признаться, Роланда слегка отпускает после таких слов. В конце концов, как бы сурово они не подрались, это всё ещё была драка, а не смертоубийство на публике — за драки вряд ли кого выгоняют из Охотников с позором. Но всё же… Всё же…       — А за себя ты, как я погляжу, не боишься даже вовсе! — неожиданно возмущается её спокойствию юноша, в обвинительном жесте ткнув в девушку пальцем. — Уверена, что Гильом тебя всенепременно выгородит?       Алекс вновь оборачивается к Роланду и бесстрастно хлопает на него глазами.       — Причём здесь «выгородит»? Я не боюсь быть наказанной за решение, которое приняла сама. Наказание есть лишь последствие моего выбора. И я принимаю этот исход, даже если не считаю его правомерным.       Меланшон холодно смотрит на приятеля, отчего он вздрагивает, чувствуя мурашки по всему телу.       — Наказание — всего лишь шаг в одной общей большой лестнице вперёд. Даже если это будет больно и страшно, его нужно сделать. Сделать, чтобы потом снова встать, отплевавшись от грязи, и пойти дальше.       Он видит перед собой будущего Экзекутора, который готов пойти даже по головам, если от него того потребуется. Но и готового опустить свою самую голову на плаху, если он оступится. Его это пугает.       — Но ты ноешь и ноешь! Скулишь, как забитый щенок! — неожиданно рычит девушка, угрожающе нависая над ним так, что Роланд, отпрянув от неё, оседает на пол, глупо таращась на неё снизу вверх. — Позорище! Не помню, чтобы Оливье дружил с трусом! Воешь похуже девки! И кто из нас после этого баба!       Возможно, ей не стоило так говорить, потому что она видит в зелёных глазах напротив проблески злых слёз от обиды и возмущения, наворачивающихся против его воли. Ей не стоило изливать на него жгучую желчь, ставшую в последнее время её естественным спутником. Не стоило, но она эта сделала. В груди стало больно и туго, но чудище внутри удовлетворённо заворчало, требуя продолжения.       — А ты, похоже, со всеми теперь так разговариваешь, да? — срывающимся голосом огрызается Роланд, резко подскакивая на ноги и дёргая Алекс на себя за запястье. — Гильому ты тоже так хамишь? Миру, как грушу для битья, используешь? Упражняешься в сквернословии на мне и Оливье? Оскорбляешь за глаза Матео? Леон уже сбежал от твоего яда! Весело тебе? Нравится так обращаться с единственным людьми, которые всегда тебе были рады, беспокоились и заботились о тебе? Ты как чудовище, выставила иголки и плюёшься во всех ядом!       Он, конечно, немного перегибает, когда причисляет Леона к тем, кто дорожит Алекс, но его это сейчас не заботит. Ему просто очень хочется укусить её словесно в ответ побольнее, поступив так же, как это только что сделала она.       Меланшон скалится и, рыкнув, сокращает дистанцию, впиваясь ногтями ему в волосы. Он же, в отместку, тащит её за руку на себя, грозясь вывернуть её в локте. Они готовы подраться теперь уже между собой.       Их лица очень-очень близко, и их дыхания буквально смешиваются. Им кажется, одно неосторожное движение — и их губы соприкоснуться. Им кажется также, что никто из них не против этого. Они уже почти поддаются наваждению и сдаются низменным инстинктам — остатки разумного (не)вовремя останавливают их.       Этот момент острой близости, вызванный дикой агрессией, неожиданно остужает их гнев. Хватка Алекс на волосах Роланда слабеет, и она устало опускает руку, почти невесомо пройдясь раскрытой ладонью по светлым кудрям и прикасаясь к его скуле возле расцветающего синяка вокруг глаза. Роланд, так и не выпустив вторую руку девушки, нервно стискивает её запястье, не давая возможности отнять ладонь от его лица.       — Я не… не хотела говорить тебе всего этого, — тяжело сглотнув и боясь смотреть парню прямо в глаза, мямлит Меланшон. — Я не считаю тебя трусом.       — Я… тоже не хотел называть тебя чудовищем…       Они молчат несколько гнетущих мгновений, и наконец Фортис с трудом выдавливает то, что давно хотел уже ей сказать:       — Скажи, что с тобой происходит? Почему ты никак не хочешь нас услышать? Принять наши слова… Скажи же, что мне делать, чтобы тебе помочь? Не только я: Оливье, Гильом — мы все готовы пойти тебе навстречу! Только, пожалуйста, не молчи…       Она горько усмехается, и Роланду больно смотреть в эти потухшие голубые глаза:       — Вы мне ничем не поможете. Просто не сможете. Поэтому оставь. Я ничего не хочу.       — Ты… Совсем не в силах нас простить? Алекс..?       Алекс отстраняется от него, ничего не отвечая на последний вопрос и пресекая все попытки юноши удержать её подле себя. И как раз вовремя: дверь в келью Мастер Шарля раскрывается, и в коридор выходят старшие Охотники. Первыми комнату покидают Гано и следующий за ним хвостом Оже: Кровавый удостаивает Алекс и Роланда презрительного взгляда, а Оже лишь искоса взглядывает на них и тут же отворачивается. Вслед за Паладином и его прихлебателем выходят уже Гильом и Оливье.       Оливье, с трудом сдерживая рвущийся наружу гнев, подрывается к замершим Фортису и Меланшон и грубым жестом хватает позорно айкнувшего Роланда за ухо с искреннем намерением уволочить своего непутёвого заместителя к их кельям.       — Позорище! Ты — главный позор на мою голову! Как Господь только угораздил меня связаться с таким, как ты! — причитает Оливье, таща не сопротивляющегося, но через раз ойкающего Роланда. — Моли Бога, чтобы я тебя простил!       — О-Оливье!.. Отпусти хотя бы ухо..!       — Молчать!       Алекс провожает этих двоих усталым взглядом, не отражающим ровным счётом ничего.       — Только не говори мне, что нас правда выгоняют из Охотников, — закатывая глаза, бормочет Меланшон, чувствуя тяжёлую ладонь наставника на своём плече.       — Конечно, нет. Просто пока Оливье не прокричится, нормально эти двое не поговорят. Да ты и сама прекрасно знаешь.       Алекс с облегчением вздыхает и лишь качает головой, но чуть вздрагивает, когда хватка Гильома усиливается.       — Нам с тобой, дорогая моя, тоже предстоит очень длинный и серьёзный разговор.

⋨ ☩ ⋩

      Спустя почти целый час гневных воплей, нудных нотаций, обоюдной ругани, парочки брошенных в многострадальный лоб Роланда предметов и горестных причитаний, в келье наступает благостная тишина. Оливье, всё ещё что-то шипя себе под нос и продолжая поносить непутёвого друга всеми известными ругательными словами, принимается обрабатывать крупную ссадину на лбу у Фортиса. Устав от попыток Роланда увернуться от смоченной в спирту салфетки, так как щипало немилосердно, юный Паладин без сожаления прижимает раскрытую салфетку прямо ко всему лбу приятеля, отчего тот подпрыгивает с обиженным возгласом. Вдоволь наслушавшись плаксивого нытья о том, что «О Боже, дорогой Оливье, оно же жжёт!», Обсидиановый наконец убирает салфетку и промакивает ссадину мокрым полотенцем.       — Вот и скажи мне, проклятье всей моей жизни, что за бесы тебя попутали, что ты полез в такую драку? — Оливье, конечно, знал, в общем и целом, о произошедшем со слов Оже, но ему хотелось услышать самого Роланда.       Насупившись и опустив зелёные глаза в пол, Роланд молчит, напряжённо вцепившись пальцами в край стула.       — Это… из-за Алекс, да? — Оливье не ругается, потому что знает, насколько гневно и остро всегда реагирует Фортис на любые попытки задеть и обидеть их подругу.       А подругу ли уже, с её-то нынешним поведением…       — Эти курицы в очередной раз назвали её… тем самым прозвищем… — с трудом выдавливает Роланд, всё ещё не глядя на берущегося за мазь Оливье. — Но…       — Но? — Паладин щедро смазывает лоб друга, тычком под подбородок заставив того поднять голову повыше, чтобы было удобнее.       Роланд отворачивается, стоит только Оливье закончить намазывать ему ссадину, и нервно кусает губы. Он словно не хочет обо всём этом говорить. Обсидиановый уже хочет выдать своему непутёвому заму затрещину, чтобы заставить наконец рассказывать, но этого, к счастью, не требуется.       — Она сама это начала. Драку, я имею в виду. Вместо того, чтобы просто огрызнуться или молча уйти, Алекс взяла и сунула эту болтливую суку Бланкар прямо лицом в кашу. А когда подружки полезли защищать свою королеву, она пустила в ход кулаки.       Оливье, пару раз моргнув, смотрит на друга, смотрит долго и внимательно, а затем берётся за полотенце снова, смачивает его в холодной воде в тазу и прикладывает к цветущему синяку вокруг глаза.       — И? Если бы это была просто драка между девицами, это не было так масштабно. Да и ты бы не оказался в это впутан.       Роланд, пожевав губами, мрачнеет.       — Я попытался её оттащить и успокоить.       — Ну, судя по всему, у тебя это не вышло! — с неприкрытым сарказмом и всплеснув руками, замечает Оливье, сухо хохотнув и без сожаления шлёпая холодный компресс на глаз приятелю.       — Не вышло.       — Ты ж её как сухую гусеницу таскать можешь! Взял бы, закинул на плечо и унёс. Послушал бы пару минут оров и всё! Ну может по лбу бы от неё получил, делов-то, у тебя башка каменная, тебя таким не проймёшь. Зато проблем было бы раз в десять меньше…       — Влез дружок Бланкар, и я не смог это проигнорировать.       Больше на эту тему Роланд говорить не хочет, как Оливье его ни подначивает, уговаривает или даже угрожает дополнительным наказание лично от себя к тому, что определил для провинившихся Мастер Шарль. Роланд молчит, словно воды в рот набрал. Юный Паладин догадывается, что глупый подпевала Бланкар ляпнул что-то такое, что задело не только Алекс, но и самого Фортиса лично. Но вот что… Оливье искренне не хотелось даже пытаться разбираться в том, какие демоны бесились в белокурой голове Роланда. Но вслух он всё же устало замечает:       — Ты совсем в последний год кукушкой едешь от дикостей Меланшон. Ей Богу, прекращай это. Если она решила, что мы ей не товарищи, то переубедить в обратном навряд ли сможем. Так что не лезь к ней, целее будешь сам — и мне головной боли меньше.       Роланд болезненно кривится и зло сжимает руки в кулаки на коленях. В его глазах Оливье видит проблески слёз.       — Мы сами её бросили и предали… Она слишком гордая и глупая, чтобы попросить помощи… А мы..! Мы это с тобой начали, и первые, по сути, оттолкнули!       — А она первая отвернулась от любого диалога с нами! Спасение утопающего, Роланд, дело рук самого утопающего, — сухо и строго отрезает Оливье, хотя тоже чувствует предательски кольнувшую в груди боль. Он не меньше Фортиса хотел, чтобы эта чудаковатая девка прекратила свои дурости и снова стала их хорошей доброй дражайшей подругой. Но говорит в итоге совсем другое. — Если ей не нужна наша помощь, значит, и не надо. Перебесится в своём бешенстве, и сама, глядишь, придёт мириться.       Роланд морщится и лишь угрюмо качает головой.       Они, кажется, оба не верят в это.       Чтобы хотя бы немного отвлечь Роланда, погрузившегося в липкую унылую тоску, в которой он каждый раз оказывался, стоило ему завидеть проклятую Меланшон, Оливье оправляет компресс на синяке и ехидно улыбается другу:       — Но ты теперь, конечно, писанный красавец. Меня переплюнешь даже, если выйдем куда в Париж.       Фортис лишь слабо улыбается на подколку приятеля; в глазах у него до сих пор плещется эта безграничная тоска.       — Разукрашенный — что твоё полотно Моне! Сам светловолосый, лоб красный, глаза зелёные — а вокруг глаза лиловое! Чудо, ей Богу.       Роланд сдавленно прыскает, и его улыбка становится чуть шире и ярче.       — Если б я ещё знал, о ком ты говоришь, дорогой Оливье, то точно бы оценил всю шутку по достоинству.       Недовольно фыркнув, Оливье наставительно дёргает Роланда, жалобно пискнувшего от такой грубости, за ухо.       — Неуч.       Фортис заливается искренним смехом, игнорируя раздражение в голосе друга, а отсмеявшись наконец спрашивает:       — Слушай, ты так и не сказал, как нас в итоге накажут. Не выгонят из Ордена, и на том спасибо, конечно, но всё же… Неужто ты меня разжалуешь из своих замов до простого Охотника?       — Вот ещё. Поголодаешь полдня и убираться будешь во входном зале.       — Тю, разве ж это наказание… Так, мелочь.       — Представь себе, Гано именно так и сказал. Так что будь благодарен Мастеру Шарлю, что он снизошёл до такого решения! Если бы Вы его не впечатлили своим… перформансом, вам бы точно не поздоровилось.

⋨ ☩ ⋩

      Гильом внимательно рассматривает разбитые губы Алекс и, на всякий случай, проверяет, все ли зубы на месте. Потом бережно ощупывает, — и ведь уберёг же Господь! — к счастью, не свёрнутый нос и, заслышав слабое шипение, прикладывает к переносице аккуратно свёрнутый холодный компресс. Огладив сухими шершавыми от постоянной стрельбы из лука пальцами опухшую скулу, прижимает к ней небольшой пакетик со льдом и заставляет девушку придержать кулёк рукой.       Всё это время Меланшон молчит и не сопротивляется, сидя на краю своей кровати и прикрыв глаза от усталости. Вздохнув и помассировав переносицу, Буланже так и остаётся сидеть на корточках перед Алекс, с тоской разглядывая свою ученицу.       — Ну вот и скажи мне, девочка моя, зачем ты это сделала?       Девушка, слегка вздрогнув, всё ещё не открывает рта и не поднимает глаза на наставника. Наверное, она ожидала, что Гильом на неё разорётся, начнёт отчитывать и ругать на чём свет стоит. Но Третий Экзекутор этого не делает и лишь осторожно берёт безвольно опущенную на сведённые колени руку в свою, мягко сжимая ладонь.       — Я знаю, что ты до глубины души ненавидишь эту заповедь про «подставь другую щёку». Я знаю так же, как давно эти глупые злые девочки достают тебя. Но…       — Я знаю, дядя Гиль. Ты не можешь меня оградить от каждой мрази, которая называет меня «шлюхой с Монмартра», — хрипло отзывается она, глядя куда-то поверх тронутой сединой головы Буланже. — Ты не можешь наказать каждую сволочь, которая говорит мне такие слова.       — Я…       — Да-да, я помню, что бессмысленно уподобляться всем им и опускаться до их уровня. Что я должна это пережить и отпустить.       Гильом качает головой и садится рядом с ней на кровати, всё ещё держа её руку в своей. Она поводит плечами и нехорошо дёргает подбородком, хрустя шеей.       — Но она ещё будет рассуждать о целомудрии, ха! — Алекс зло кривится и ухмыляется, искоса глянув на учителя. — Тупая Бланкар, она что правда думала, никто не видит, как она с каждым мало-мальски знатным и богатым Охотником по углам жмётся.       — Не грешно девушке её возраста интересоваться юношами, — ворчит Гильом, но под гневном сверкнувшим взглядом подопечной, оправляется. — Другой, конечно, разговор, если она верность не хранит избраннику…       Меланшон вздёргивает верхнюю губу, морща нос и демонстрируя зубы. Как маленькая, злая кошка. Буланже кажется, что он понимает, хотя бы отчасти, почему его ученица так негодует.       Его бедная-бедная лазуритовая птичка не могла себе позволить такую роскошь, как любовь и внимание к себе мальчика. Оттого она так и злится, и беснуется, с зеленеющими глазами от зависти глядя на то, как других юных Охотниц зовут на свидания, обнимают украдкой в тайных уголках Катакомб и целуют за ушком, шепча всякие глупости и непристойности. Она могла сколько угодно говорить, что не нужно ей вот это вот всё, что она здесь для дела, — но это не значило, что хрупкое девичье сердце не жаждет взаимной, глубокой и всепоглощающей любви, как в книжках. Любви с одним-единственным мальчиком, которого она сама готова загрызть, как бешеная бестия.       Гильом всегда искренне надеялся, что хоть кто-то из мальчиков Третьего Отряда засмотрится на Алекс, заинтересуется ею и начнёт чуть погодя таскать на свидания в город на Поверхности или втихомолку тискать в объятиях, предварительно найдя местечко поукромнее. Но что-то ни холодный и сдержанный Оливье, ни шумный и дружелюбный Роланд не горели желанием переводить дружеские отношения с Меланшон в новую плоскость. Они, конечно, дружили с девушкой, заботились о ней, но скорее по-братски. А она о большем сама бы и не попросила никогда — гордая слишком, упрямая, стеснительная и неловкая в придачу.       А ещё Буланже помнил, как невзначай они с Алекс, возвращаясь по поздней весне с его экзекуторской работы, провозившись притом порядочно в канализации, заприметили милующегося с какой-то городской барышней Фортиса. Гильом вряд ли сможет забыть, какими глазами смотрела на эту сцену несчастная Алекс и какие горькие слёзы полились у неё по чумазым после ползания по узким канализационным проходам щекам, как она скривила задрожавшие губы и как сдавленно всхлипнула, стараясь не разреветься в голос.       Внезапно Алекс очень зло улыбается, тем самым вырывая учителя из задумчивости.       — Мне стало легче, когда я обмакнул эту проститутку в кашу.       Экзекутор качает головой и тяжело вздыхает.       — А ещё мне стало легче после того, как я разбила парочку надоедливых рож.       Она почти по-детски и бездумно болтает ногами, улыбаясь сама себе, а Гильом с горечью смотрит на это маленькое злобное чудовище, которым стала его девочка… И как только он упустил это превращение? Неужели, сам же и подстегнул, закрывая глаза на странности её поведения, активно проявлявшиеся прошлыми весной и летом? Сам же…       — Жаль, Гано морду набить не удалось. От этого бы совсем хорошо бы стало, наверное… Ай!       Буланже, забрав кулёк с порядком подтаявшим льдом у Алекс, больно щиплет девушку за щёку под разбитой скулой.       — Гано всё ещё Паладин. А ты пока никто, чтобы лезть на него с кулаками.       Меланшон лишь ощеривается, но ничего не говорит в ответ. Отпустив её щёку, Гильом мягко похлопывает девушку по лицу, чем слегка уязвляет нахохлившуюся подопечную.       — Ну что с тобой такое, Алекс? Скажи мне, что тебя беспокоит. Давай мы спокойно поговорим обо всём.       Она отвечает не сразу, изучая собственные коленки. Словно думает и собирается с мыслями, прежде чем что-то сказать наставнику.       — Мне просто нужно время, дядя Гиль. Ещё немного времени, и я смогу всё в себе разгрести и выбросить ненужное.       Экзекутор не очень понимает, о чём она говорит, но Алекс не планирует развивать эту тему, бесстрастно отстраняя руку Гильома от себя.       Впервые Буланже чувствует, что сомневается в здравости своего решения сделать именно Меланшон своей наследницей на посту Экзекутора. Он задаётся вопросом, не ломает ли он таким образом окончательно её и так безбожно хрупкую несчастную жизнь?..       — Кстати, так что меня ждёт в качестве наказания? Сухари и вода, как обещал Гано?       — Не сухари и вода, но горячего завтра не жди. А после ужина тебе предстоит драить обеденную перед выходными.       Знал бы Гильом, во что, собственно, выльется эта злополучная уборка, то не отправил Алекс именно в обеденную…

⋨ ☩ ⋩

      — Как же так! Такого просто быть не может!       Маленькие, ещё такие слабые, но всё же куда более уверенные, чем ещё почти полтора года назад, ручки Астольфо сжимаются в кулачки.       — Почему, Роланд!       — Потому что твой наставник и учитель — круглый дурак! — со смешком, не в пример унылым, хотя должен был быть весёлым, отвечает подопечному Роланд, дружелюбно ероша аккуратно подстриженные Сёстрами ровным каре волосы мальчика.       Фортис этого боялся — реакции маленького Астольфо на то, что сегодня у них не будет ни тренировок, ни занятий с кучей-кучей книг, большую часть из которых ему насоветовал Гильом.       Впрочем, Буланже, утром передавая Роланду новый талмуд по истории Франции для юного наследника семейства Гранатумов, неожиданно выдал:       — Алекс долго перебирала все книжки по истории, и мы с ней решили, что эта лучше всего подойдёт Астольфо. Тут неплохо изложен материал, а текст довольно богато иллюстрирован, так что ребёнку его возраста будет легче воспринимать информацию.       — Алекс..?! — аж в раз охрипнув от услышанного, переспросил его Фортис, глупо хлопая глазами.       Гильом как-то стушевался и уныло цыкнул сам себе под нос.       — Она просила меня не говорить тебе об этом. А я, старый болтун, возьми да и ляпни…       — Она… подбирала книги Астольфо?!       — Да. Многое из того, что я тебе предлагал и давал — её выбор.       Роланду захотелось в тот момент заорать на все Катакомбы от смеси странных чувств: обиды, восторга, бесконечного обожания, благодарности и желания пристукнуть эту вредную девицу.       — Только, ради Бога, мальчик мой, не говори ей, что я тебе всё разболтал. Она разозлится и расстроится — я же обещал молчать…       — Но… почему..? — к горлу у юноши подступил ком, который мешал нормально говорить. — Почему она не хотела..?       Буланже лишь устало покачал головой, показывая, что сам не понимает такую блажь ученицы.       Собственно, с этой врученной Астольфо книги по истории Франции и начался этот крохотный, локальный скандал, обещающий Роланду вымотанные нервы и вынутую душу.       — Я слышал от Оливье, что наказали не только тебя! Но и эту… как её, дуру Млемашон!       — Меланшон, — суховато одёргивает мальчика Фортис, ещё раз, чуть крепче проходясь ладонью по макушке Астольфо. — Её зовут Алекс Меланшон. Она моя… подруга.       — Тоже мне! — возмущается юный Гранатум и скидывает в страшной обиде руку Роланда со своей головы. — Подруга! Оливье вот говорит, что не такие уж вы хорошие друзья, раз она так подставляет тебя! Вы не общаетесь-то толком.       Втянув в себя побольше и поглубже воздуха, Роланд прикрывает глаза. Как объяснить этому ребёнку, что у того, что они с Алекс сейчас не так много общаются, есть целый ряд причин — и он, Астольфо, одна из них.       Юноша чувствует себя словно между двух огней: с одной стороны, он видит, с какой злостью замкнувшаяся в себе Алекс вечно провожала его и Астольфо на тренировки тёмными от гнева и зависти глазами, а с другой его на себя вечно тянет доверяющий только ему одному юный Гранатум, ревнующий его буквально к каждому человеку, кроме, разве что, Оливье. А Алекс Астольфо просто терпеть не мог, словно расценивал девушку как главную конкурентку за внимание Роланда. Отучить мальчишку от этой злости у Фортиса никак не получалось. И это причиняло Роланду почти физическую боль.       Ещё и Оливье настраивает мальчонку против их подруги такими словами…       «Я хочу, чтобы мы все вчетвером хорошо проводили время! Чтобы Алекс тренировалась со всеми нами: со мной, с Астольфо, с Оливье! Под советы Гильома! Чтобы мы вместе ходили гулять… Почему, почему, почему всё разваливается у меня прямо в руках?»       — У Алекс сейчас… много проблем и забот, с которыми, к сожалению, я не могу ей помочь, — и тем я, пожалуй, перед ней виноват.       Астольфо хочет возмутиться, но Роланд угрюмо качает головой.       — Она готовится принять титул месье Буланже и стать полноправным Третьим Экзекутором.       — Эка невидаль… Она одна что ль такая важная шишка тут. Ты же вон тоже когда-нибудь будешь Паладином, разве нет? Но не корчишь из себя не пойми что!       Фортис решительно лохматит волосы мальчонке снова, вызывая у Гранатума громкий возмущённый писк.       — Будь хорошим мальчиком, позанимайся сегодня сам, — просит Роланд, виновато улыбаясь насупившемуся Астольфо. — Если уж что-то будет непонятно, то спроси Оливье.       — Ну а завтра-то мы будем тренироваться? Будем? — мальчик с надеждой заглядывает в лицо наставнику.       — Будем-будем! — бездумно обещает ему Фортис, одаривая Астольфо новой лучезарной улыбкой. — Заодно расскажешь завтра, что нового и интересного ты в книге прочитал!       — Обязательно! — радостно подпрыгивает на месте Гранатум, хватаясь за руку наставника и повисая на Роланде. — Я буду прилежно заниматься!       По крайней мере, этот хрупкий мир восстановлен.

⋨ ☩ ⋩

      Пусть Орден Охотников никогда полностью не вымирал на сон, и по Катакомбам постоянно кто-нибудь шнырял, входной — почти что, по сути, парадный, — зал, через который члены Ордена чаще всего выходили на Поверхность, отмечаясь у дежуривших, пустовал. Ну, не совсем, конечно, пустовал: за конторкой сидел дежурный, перебирающий отчётные журналы и записи, а по всему залу, не хуже уборочного робота-паука, со шваброй туда-сюда сновал Роланд, словно сам заводной паучок на астермите, исправно драящий каменные плиты.       — Ну и прыть, — присвистывает дежурный, довольно возрастной Охотник с пробивающейся сединой в волосах. Приспустив свои очки с носа, мужчина почти завороженно следит за тем, с каким энтузиазмом впахивает наказанный Фортис, закусивший удила — в его случае, его же собственный серебряный крестик, чтоб не мешал. — Ну и пылкость! Ай да молодая кровь!       — Чем быстрее я закончу, тем быстрее я смогу пойти спать, — невнятно бормочет сквозь крест в зубах Роланд, тщательно проходясь шваброй под лавкой. Пойти спать, в общем-то, было его единственным желанием после полуголодного дня без горячего. На одном супе да постной каше особо не повеселишься. Особенно ему, с его приличным аппетитом-то.       — Всем бы наказанным такую сознательность, — сетует дежурный, переворачивая очередную страницу. — Но устроили вы конечно… Страсть. Давненько таких драк не было, да, давненько.       На это юноша ничего не отвечает, решительно вторгаясь в пространство конторки и принимаясь за уборку, тем самым сгоняя мужчину с насиженного места. Поворчав и прихватив журнал, дежурный отходит, давая Роланду возможность отдраить пол под своим стулом.       Провозившись со всякой мелочью, вроде ручек дверей, настенных ламп, потолочных труб (прошёлся немного поверхностно, но и так сойдёт!) — да он даже конторку протёр! — ещё с полчаса, Фортис наконец-то разгибается, оперевшись на швабру.       — Надеюсь, этого хватит… — устало вздыхает он, разминая замученную полу согбенной позой поясницу. — Вроде всё дочиста вылизал…       — Да хватит, хватит! — улыбается дежурный, похлопывая Роланда по плечу. — Не волнуйся, если будут спрашивать о том, как ты отработал, то скажу, что отпахал ты тут на славу и что всё блестело, как новенькое.       — Спасибо, — отдуваясь и утирая пот со лба и шеи, благодарит Фортис, подбирая ведро с грязной водой и закидывая швабру на плечо. Напоследок он салютует Охотнику. — Ну, я пошёл тогда. Хорошего Вам дежурства.       — Спокойной ночи.       Вылив воду в ближайший канализационный слив и забросив всю уборочную снедь в кладовку, Роланд тянется, хрустя позвонками и скрипя при этом как несмазанная телега.       «На голодный желудок это такое себе удовольствие, — цыкает он про себя, разминая затёкшие плечи. Повертев головой, чтобы немного разогнать кровь в уставшей шее, он неожиданно замирает и думает о том, о чём, наверное, лучше не стоило бы думать: — А как там Алекс? Её заслали драить обеденную… Она же довольно большая. Пусть от неё ожидают увидеть только вымытый пол, да протёртые столы, но всё же!»       С одной стороны, ему очень хочется пойти и лечь спать — уборка его порядком вымотала, а голодный желудок не способствовал поднятию настроения и не добавлял энергии. С другой стороны, ему почему-то ну очень хочется проведать Алекс… Наверное, потому что в глубине души он надеется поговорить с ней ещё.       И он решается пойти в обеденный зал, чтобы узнать, как дела обстоят у его дорогой не-подруги.       Стоило ли ему туда идти..? Что-то ныло внутри с опаской, одновременно с тем, это же чувство тянуло его в зал, где должна была убираться Меланшон.       Он слышит из-за неплотно притворённый двери в зал какое-то мурлыканье. Будто бы кто-то напевает какой-то мотив. Прислушавшись, Роланд тихонько подбирается ближе ко второй створке, пытаясь расслышать, что же происходит внутри. Ему слышится довольно тихий женский голос и перестук каблуков по дереву. Юноша отчаянно робеет и сам не понимает, почему, боясь взяться за ручку тяжёлой дубовой двери и раскрыть её, чтобы войти в зал. Он не знает, что его так пугает.       Собрав всю свою волю в кулак, Фортис всё же толкает створку дверей и проникает в обеденную. И первое, что он слышит — это единственную фразу, растянутую на музыкальный манер, распеваемую, словно церковная молитва, на одной ноте:

— Jusque là tout va, Jusque là tout va bien—

      А потом он видит то, что совершенно точно не должен был бы видеть этой ночью. Алекс, блаженно прикрыв глаза, совершенно нездраво улыбается самой себе и напевает треклятую строчку, будто бы она молится Господу Богу. Держась за ручку швабры одной рукой и уперев швабру в щербатую от времени и множества посуды, побывавшей на ней, столешницу длинного стола, она бездумно крутит фуэте. А во второй руке девушка держит…       Во второй руке у неё была чёртова бутылка. А в холщевом мешке для мусора он видит ещё одну бутылку, только пустую.       Она, чтоб её все черти разодрали, была пьяна и бессовестно упивалась своим состоянием.       Ему бы стоило сразу пресечь представшее перед ним безобразие. Схватить её поперёк талии, стащить со стола и утащить в её комнату, уложить спать и ни в коем случае не вестись на богохульное действо. Но он не может оторвать от неё глаз и по-человечески вдохнуть полной грудью.       Девушка, плясавшая перед ним на столе, словно бесовская ведьма с помелом, изящно прогибавшаяся всем телом, так лихо и беспардонно вскидывающая свои длинные ноги в балетных па и снова-снова-снова накручивающая замысловатые фуэте, от которых начинала кружиться голова у самого Роланда, была причудливым переплетением языческой богини древних туземных племён и невинной христианской святой всего французского народа.       Она — сказочная амальгама всего порочного и чистого, что он когда-либо видел на всё белом свете.       Роланд, боясь оторваться от прикрытой им же двери, заворожённо следит за каждым её движением, зажигавшим в нём кровь.       — Ах, так у меня зрители… — в очередной раз повернувшись вокруг своей оси в обнимку со шваброй, Алекс разомлело улыбается замершему, как истукан, Фортису и прикрывает глаза, прикладываясь к бутылке. Смачно причмокнув, она отрывается от горлышка, заглядывает внутрь, пьяно хихикает и с картинным вздохом «Кончилось!» бросает тару к своей стеклянной товарке в мешок. Роланд голодно сглатывает, глядя на её поалевшие от алкоголя губы и тоненькую струйку красного, сползающую из уголка губ по подбородку.       Дурашливо и пьяно же раскачиваясь, всё ещё бездумно приплясывая, Меланшон проходится по столу, мурлыкая под нос новый мотивчик, и выуживает из небольшого ящичка очередную бутылку, которую без стыда и совести вскрывает штопором. И откуда она только взяла его?       — Ну, за твоё здоровье, месье Фортис! — шумно икнув, салютует Роланду Алекс и делает порядочный глоток прямо из горла.       У юноши нет слов, чтобы хоть что-то ответить подруге, которая бесится на столе. Он открывает и закрывает рот, следя за тем, как девушка снова начинает пританцовывать, задорно стуча каблуками сапог по столешнице и весело помахивая шваброй и бутылкой в руках. Отхлебнув ещё из горлышка, Меланшон начинает пьяно хихикать и бодрой козой проскакивает пол стола, почти до самого края. Опасно свесившись вниз, она интересуется:       — Ну и чего это ты сюда притащился?       Роланд молчит, всё ещё вжимаясь лопатками в дерево двери и чувствуя, как его сердце бешено колотится в груди, разгоняя кровь по жилам, заставляя краснеть до самых кончиков ушей.       — Ты разве не знаешь, что хорошим мальчикам положено уже спать и видеть десятый сон? — ухмыльнувшись, спрашивает Алекс, опираясь на своё треклятое помело и сверля его захмелевшим взглядом голубых глаз. А когда она ему улыбается — что-то в нём щёлкает, словно в его голове происходит короткое замыкание.       И плюнув на всё-всё, Роланд подходит к столу, вставая так, что их лица оказываются очень близко друг от друга — второй раз за такой небольшой срок.       — Значит, я совсем не хороший мальчик, — просто констатирует он охрипшим до безобразия голосом и вырывает из её пальцев бутылку, чтобы на расширившихся от удивления и его наглости глазах девушки в несколько глотков осушить тару.       «Это всего лишь… кагор! — с некоторой долей изумления заключает про себя Фортис, утирая губы тыльной стороной ладони и забрасывая бутылку в мешок. — Чёртов кагор — а ты уже пьяная!»       — Какая ж ты посредственная выпивоха, — с долей пренебрежения произносит юноша, выдерживая взгляд наглых голубых глаз напротив. Алекс всё ещё удивлённо хлопает ресницами и глуповато улыбается ему, явно поражённая его выходкой. — Ты вылакала две бутылки вина для причастия — и уже выглядишь так, будто уговорила две бутылки коньяка.       Она заливается хохотом, от которого её всю трясет, и только несчастная швабра, на которую девушка всё ещё опирается, спасает от падения со стола. Но стоит Меланшон завидеть, что Роланд лезет на скамью, чтобы подняться к ней, она нахально отпрыгивает от него, чуть ли не взбрыкнув и бесстыдно гоготнув. Когда он делает первый неуверенный шаг в её сторону, девушка снова выделывает нечто такое ногами, что, пожалуй, было бы достойно сцены балетного театра — Роланд в этом мало что понимает. Он понимает только одно…       Глядя на эту беспардонно задранную вверх ногу, открывающую весьма пикантный вид на то, что обычно скрывалось между восхитительными полными девичьими бёдрами, он хочет только одного — чтобы эта самая длинная нога покоилась на его плече или на поясе, давая ему доступ к святая святых любой женщины…       А потом случается что-то такое, что он бы может и предпочёл бы забыть из-за стыда и неловкости, но не хочет, просто потому что это — одно из самых ярких и острых воспоминаний в его жизни.       Они танцуют. Без музыки, без даже какого-либо напетого мотива. Они танцуют, разбавляя бесовские движения прикладыванием к новой бутылке с красным, что сама кровь, кагором. Проливают на стол, потому что она лезет отнимать у него бутылку — он отрывисто вздыхает, а она снова ржёт до слёз, запрокидывая голову до хруста шейных позвонков. Его взгляд враз темнеет, останавливаясь на беззащитном горле. Его снова клинит, и он позволяет себе сгрести её талию в своих руках, вызывая новую порцию пьяного, несколько более истеричного и даже как будто возмущённого смеха. Она скалится ему, но не вырывается, позволяя им сцепляться пальцами. Они танцуют, теперь уже рука в руке, гораздо ближе друг к другу, уже не просто едва соприкасаясь телами, а буквально вжимаясь в партнёра, позабыв про швабру, сброшенную пинком на пол, и про кагор. Они танцуют, отдавшись этому непристойному в своей богохульности моменту, наслаждаясь этой близостью невзначай.       Если бы кто-то из дежурных решил проверить, как там обстоят дела у мадемуазель Меланшон в обеденной, им двоим бы точно влетело по-настоящему. Но Бог их словно милует, отводя любые мысли о проверке куда подальше, и стыдливо прикрывает глаза, не прерывая момент почти интимного слияния юноши и девушки.       Они оба потные, запыхавшиеся и красные — от пляски, от алкоголя, от ощущений.       Поддавшись эмоциям, Роланд, оттянув голову Алекс за волосы на затылке, приникает к её шее отрывистым влажным касанием губ, почти-поцелуем, что заставляет девушку в его руках крупно вздрогнуть и нервно всхлипнуть, почти-простонать от откровенности происходящего. А он вздёргивает голову выше и почти сталкивается с ней губами…       Единственное, чего ему сейчас хочется, так это опрокинуть её на стол и сорвать всю мешающуюся одежду, подмять под собой, развести её длинные ноги и резко войти на всю длину, вырвав из неё тем самым громкий вскрик. Заткнуть её рот своим, но не в попытках заглушить стоны, а потому что невозможно игнорировать эти разомкнутые, такие манящие, греховные губы, и оставлять их без внимания. Брать её, брать, брать, брать. И не думать ни о чём, кроме неё, распростёртой на деревянной столешнице, восхитительно принимающей всю его похоть и молящейся не Господу Богу, а ему, упрашивая не останавливаться. Даже если бы кто-то в этот момент посмел войти в обеденный зал, он бы навряд ли остановился, с ненасытностью и жадностью продолжая покрывать её собой. Всё, чего он хочет, это слышать её стоны, шлепки соприкасающейся на каждом толчке потной кожи и влажное хлюпанье каждого его проникновения в неё. Он хочет, абсолютно не стыдясь этого богомерзкого желания, чтобы на утро всем на глаза попались подсохшие обильные следы их грехопадения: липкие пятна на дереве смешавшегося его семени с её соками. А ещё он хочет, чтобы все видели её опухшие губы и несколько засосов на белой лебяжьей шее, чтобы от неё пахло им, и всем стало сразу понятно, чья она…       — Не смей.       Роланд, потерявшийся в своих отвратительных фантазиях, даже всхрапывает от неожиданности, когда ладонь Алекс резко отпихивает его лицо от себя. Её голос до боли трезв и адекватен.       — Даже. Не. Смей.       Фортис не выпускает девушку ещё из рук, но её голос отрезвляет его не хуже ледяного душа.       — Вот ты значит какой, Роланд Фортис, — цедит Меланшон сквозь зубы, закрывая нижнюю часть лица рукой, а второй удерживая его за отворот рубашки подальше от себя. — При том, что у тебя есть девка в городе, ты лезешь сосаться ко мне..! Кобель.       — Нет у меня… никого в городе..! — с трудом выдавливает из себя пунцовеющий от возмущения Роланд, задыхаясь чуть ли не на каждом слове.       — О? Тебя опять бросили? Бедненький! — в девичьих словах звучит острая, что её Руж и Нуар, издёвка.       — Не сложилось, не понравилась она мне, какая разница? — начиная закипать, огрызается юноша и чуть отворачивается, не выдерживая насмешливого взгляда голубых кошачьих глаз.       — Ах, так ты сам бросил! Меняешь девушек, как перчатки, да? И явно чаще, чем своё бельё!..       Ну, последнего она могла бы не говорить, так как это была наглая клевета — хотя бы потому, что кому, как не ей, вечно припахиваемой к общественной стирке, было не знать, что Роланд — один из самых чистоплотных молодых людей Ордена.       Вспыхнув до корней волос, он резко отталкивает её от себя, очень сильно задетый и уязвлённый весьма мерзким комментарием, который ещё, по сути, и правдой не был!       Алекс, пьяно пошатнувшись, едва удерживается на ногах и угрюмо сверлит приятеля взглядом. Она делает вид, что ей всё равно, но заблестевшие в искристо-изумрудных глаза слёзы режут её ножом по живому. Но извиняться она не будет — монстр внутри не позволит, стиснув желудок когтистой лапой.       — Если тебе очень скучно, ты всегда знаешь, к кому можно обратиться. Сука Бланкар уважит любого. Или Мира утешит тебя. Или Анжелика. Точно, вот уж кто точно тебя, бедняжку, не бросит! Только если, конечно, её суженый не будет слишком пристально следить! А ко мне со своими похотливыми глупостями лезть не нужно.       Роланд хочет шумно возмутиться, но у него получается лишь гневно сопеть и фыркать под её почти бесстрастными, подёрнутыми алкогольной пеленой, глазами.       — Я не женщина.       После этих его слов последние остатки пьяного угара и похоти слетают с него, как будто рукой пыль смахнули с полки.       — Я не женщина, я — будущий Третий Экзекутор. Мне не нужны все эти романтические глупости. Мне не нужны эти твои жалость и внимание от скуки.       Он не видит, нервно схватившись за голову и тупо глядя перед собой, как Алекс слезает со стола — только слышит стук сапог по скамье, а затем по полу.       Это уже не просто заноза в её сердце, это что-то куда больше и хуже. И он совершенно не знает, что он может с этим поделать.       Девушка, словно в попытке заглушить накатившую боль от собственных слов, от прерванного — чертовски приятного — физического контакта с мужским телом, от всего происходящего конкретно сейчас и вообще, берётся за новую бутылку, неловко откупоривает её и методично выпивает всю целиком почти за один присест.       — Ну и хорош… — беспардонно рыгнув, изрекает Алекс и громко икает, выпуская бутылку из рук.       Из безмолвного отупения его вырывает глухой звук падающего на пол тела, и Роланд, как по щелчку пальцев, приходит в себя.       — Алекс!       Юноша прямо так соскакивает со стола на каменные плиты и подрывается к распластавшейся на полу Меланшон. Когда он переворачивает её, то боится обнаружить её уже бездыханной, но, потревоженная движением и изменением позы, Алекс шумно и пьяно всхрапывает, невнятно бормоча:       — Н-не… не трогай меня… кобель..!       Всю возмущённую тираду, с трудом выстроенную и вытолкнутую через глотку, она сопровождает шумным иканием.       «Допилась,» — констатирует Роланд про себя, глядя на пьяно бубнящую что-то, находящуюся в полузабытьи, подругу и мысленно прикидывая, что с ней теперь делать. Когда он пытается подхватить её на руки, чтобы попытаться усадить на скамью, Алекс, плохо справляясь со своим вялым от алкоголя телом, предпринимает несколько неудачных попыток отпихнуть чужие ладони, приговаривая себе под нос какие-то ругательства в его адрес. В итоге она сдаётся, и Фортис помогает ей сесть сначала на полу, а затем уже перебраться на скамью. Сидеть прямо она не в состоянии, поэтому, покачавшись из стороны в сторону, девушка заваливается на бок, почти тут же пьяно икает и издаёт пару всхрапов.       Тяжело вздохнув и покачав головой, Роланд упирает руки в бока и скептически осматривает учинённый ими беспорядок: в целом, кроме пары липких кагорных пятен на столешнице ничего особо и нет; бутылка, которую выронила Меланшон, к счастью, не разбилась и просто сиротливо валялась подле камина — её он тут же подбирает и закидывает в холщовый мусорный мешок. Но вот с распотрошенным ящиком кагора и пьяной Алекс нужно было что-то делать. И срочно.       «Ящик полбеды… наверное… Задвинуть его под стол, не сразу бросится в глаза. Но он наполовину пуст..! Это не одна пропавшая бутылка, такое не скрыть..! — Роланд нервно зарывается одной рукой в волосы, а второй напряжённо сжимает подбородок. — Убраться здесь тоже не такая большая проблема. А вот Алекс… Её надо отнести в комнату так, чтобы никто не заметил. Если узнают, что она тут напилась, её накажут уже по-настоящему.»       Как бы Фортис ни был зол на грубость подруги, он не мог бросить её в сложившейся ситуации. Кроме того, он сердцем чувствовал, что вся её злость и желчь, которую она выплёскивала на окружающих, бралась не из ниоткуда — кипучая обида из-за оскорбления Леона, из-за постоянных унижений со стороны окружающих, ослепляющая злость из-за по сути обсмеявшей её прилюдно Франсуазы и… дикая боль из-за них, за глаза судачивших о её Метках. Она никак не могла со всем этим справиться — а он никак не мог понять, как ей помочь…       — Ладно, чем дольше мы так с тобой тут торчим, тем больше велика вероятность, что нас застукают и накажут, — ворчит юноша и начинает прикидывать, как бы ему получше взяться за Алекс, чтобы вынести отсюда. — Ну-ка, давай.       Он присаживается на корточки рядом со скамьёй и бережно тормошит Меланшон. Та отзывается не сразу, сонно похрапывая на деревянном сидении, но после пары лёгких встрясок всё же открывает глаза. Взгляд её фокусируется на нём с трудом, и Алекс не сразу понимает, чего от неё хочет Роланд. Кое-как сев, она осоловело смотрит на него, пока Фортис, раздражённо закатив глаза, поворачивается к ней спиной и хлопает себя по пояснице:       — Давай, лезь на закорки. Я отнесу тебя в твою комнату.       — З-зачем?.. — её лицо приобретает какой-то весьма мрачный оттенок, словно она подозревает подвох. — Хочешь продолжить начатое тут, но уже на удобной кровати, а? Чешется присунуть кому-нибудь и хочешь воспользоваться ситуацией?..       Роланд вспыхивает от гнева и смущения.       Господь Всемогущий, он соврал бы, если бы сказал, что вовсе не хотел ей присунуть в этот треклятый вечер. Но он не собирался пользоваться её пьяным состоянием, чтобы получить давно желанный доступ к девичьему телу.       — Да простит меня Господь за такие слова! Но какая же ты дура! — зло восклицает он и грубовато дёргает девушку за коленки так, что она заваливается ему на спину, как мешок картошки. — Тебя, пьяную идиотку, спать уложить, а не для каких-то там глупостей, которые ты себе придумала! Бестолочь!       — С-сам такой… — икнув, бурчит Алекс ему куда-то в затылок, окончательно обмякая на нём, когда он закидывает её руки себе через плечи, вынуждая обхватить свою шею, и подхватывает под колени.       Он много, очень много-много раз, таскал её на спине, да и на руках тоже. Порой она сопротивлялась, откровенно смущаясь, но когда ситуация была такой, что идти сама Алекс не могла, то девушка соглашалась побыть «барышней в беде», всё ещё стесняясь того, что она «тяжёлая». Ему было не сложно носить её на себе — вес Меланшон его никогда не беспокоил, на его взгляд, она весила в меру своего роста и физического развития, — наоборот, даже… нравилось. В такие редкие моменты она казалась особенно хрупкой и беззащитной, такой, какую хотелось прижать к себе покрепче и ни за что на свете не отпускать.       Сейчас был, конечно, не самый подходящий случай умиляться их невольной близости, но он не может на короткое мгновение не раствориться в ощущении её тепла на своей спине. Собравшись с духом, Роланд решительно направляется к двери, чтобы покинуть обеденную и пойти к жилым комнатам.       Украдкой высунувшись в быстро приоткрытую створку входных дверей, Роланд выскальзывает в коридор, поудобнее подсаживая на себе притихшую и снова погрузившуюся в пьяную дрёму Алекс, и шустрой рысцой пересекает небольшой зальчик перед столовой, чтобы нырнуть в тень узкого коридора, ведущего к кельям.       Единственное, о чём мог бы попросить сейчас Бога Роланд, это чтобы им в последний раз за сегодня повезло и им никто не попался по дороге до комнат. Никто, кто мог бы сдать их составу Паладинов, или самих Паладинов. И если поначалу всё действительно идёт, как по маслу, и коридоры Катакомб утешающе пустуют, то на подступах к жилой зоне начинаются проблемы.       У юноши заходится сердце, когда он слышит два голоса в небольшой рекреации, где порой отдыхали за книжкой или беседой Охотники. Фортис не узнаёт разговаривающих, но точно понимает, что лучше не показываться им с бухой в хламину Алекс на спине. Ему всего лишь нужно проскочить мимо в другой коридор, и к сожалению, это не представляется возможным: припозднившиеся Охотники сидели как раз лицом ко входу в зону отдыха.       «Господи, да за что ж нам это? — пытаясь лихорадочно сообразить, что же делать, Роланд приседает на одно колено, опасливо заглядывая в тускло освещённое единственной включённой астермитовой лампой на столике между Охотниками помещение, — Вот и как мимо них идти?»       Это были не зелёные юнцы, а явно умудрённые опытом старожилы — такие сразу заметят, допросят с пристрастием, отчитают и донесут, куда надо. Молодой человек бледнеет и чувствует, как его прошибает потом, когда Алекс на его спине начинает шуршать и ёрзать, судя по всему, проснувшись из-за вынужденной остановки.       «Ради Бога, только не начинай голосить!» — испуганно думает Фортис. Но, устало промычав нечто невнятное, девушка лишь икает, крупно вздрогнув всем телом. К их счастью, не очень громко, потому что болтающие не обращают на посторонний звук ни малейшего внимания. Следующий свой шумный порыв икнуть она заглушает тем, что зарывается лицом ему в плечо, пребольно впиваясь отросшими ногтями в рубашку где-то в районе ключиц. Роланд вздыхает с облегчением и тут же чуть не взвизгивает на весь коридор, но затыкает себя, вовремя закусив губы: отпустив ткань рубашки, Алекс соскальзывает ладонями вниз и абсолютно бессовестным образом стискивает его грудь.       — Вот и какого чёрта, Фортис, у тебя дойки больше, чем у любой местной девки, а? — хрипло интересуется Меланшон ему на самое ухо, весьма грубо сжимая пальцы, чем заставляет Роланда не только покраснеть до самых корней волос, но и позорно заскулить от непривычного ощущения, что его лапают, нагло и откровенно.       Он, конечно, уже давно не был девственником, и обладал, как ему казалось, приличным опытом в сексуальных отношениях с девушками. Но даже так, он совершенно не был готов вот к такому. Ни одна из барышень, с которыми он имел честь делить постель, не пыталась щупать его подобным образом. Алекс же позволила себе не просто потрогать или погладить его грудь — о нет. Эта бесовская девка тискала и мяла его так, как это обычно мужчины делают с женщинами: накрывая ладонями и крепко сжимая мышцы в явном намерении нащупать пальцами соски.       Она делала это так, как он бы сам хотел сделать с ней: сначала помять в ладонях, достаточно осторожно, чтобы не причинить боль, но так, чтобы в полной мере ощутить полноту, упругость и мягкость, затем огладить подушечкой пальца форму груди, прощупать через ткань выпирающие соски и стиснуть их.       А она заходит даже дальше и безбожно щиплет его, отчего он сдавленно всхлипывает и невольно дёргается, жмурясь и чувствуя, как ему становится тесно в форменных штанах.       — Это даже нечестно… — продолжает пьяно бормотать Меланшон ему в ухо, утыкаясь носом куда-то в висок и не прекращая шебуршить руками по его груди. — Тебе сколько лет, а твои сиськи всё раздаются и раздаются. Богохульство какое-то…       Она вздыхает, и Роланда пробирает горячей дрожью. Юноша с трудом удерживает себя от того, чтобы не издать никакого непристойного звука и тем самым раскрыв их. Он всё равно вынужден опуститься на второе колено, чтобы сохранить равновесие, когда губы Алекс прикасаются с влажным — таким громким, но лишь для него — звуком к ушной раковине, а её пальцы пытаются справиться с пуговицами, чтобы скользнуть под ткань рубашки. Тяжело втянув в себя воздух, Фортис прикрывает глаза, стараясь восстановить дыхание и не думать о том, как развратные действия подруги разгоняют в нём кровь, так что та начинает приливать туда, куда не следует…       Меланшон же, оставив идею расстегнуть на нём рубашку, спускает ладони ниже, к его животу.       «О нет! Нет, нет, нет! Только этого не хватало!»       Он едва успевает перехватить чужие руки, прежде чем шаловливые девичьи пальцы добираются до пояса штанов и его паха. Не хватало ему ещё, чтобы она нащупал там бесстыдное доказательство того, насколько ему нравятся её прикосновения.       Алекс, на удивление, сопротивляться не пытается и, лишь пару раз удивлённо подёргав свои руки из его хватки, ворчит нечто вроде «Богомерзкий бычара» и притихает у него на плече, утомлённая домогательствами и неравной борьбой. Спустя пару мгновений напряжённого прислушивания, Роланд чуть расслабляется, когда Меланшон начинает сопеть и изредка похрапывать.       Собрав всю оставшуюся волю в кулак и осторожно заглянув в рекреацию, Фортис решает прорываться: Охотники как раз весьма увлеклись спором и совсем не обращали ни на что вокруг внимание. Как был на четвереньках, он шустро пересекает освещённое пространство, боясь оглядываться назад, подскакивает на ноги и припускает вверх по коридору к развилке на женскую и мужскую половину келий. По-хорошему, ему не стоило соваться в женскую часть во то время, когда многие спят. Если его кто застукает, то всенепременно распустит грязные слухи на тему того, что он захаживает к барышням по ночам с непристойностями. А уж если в придачу увидят, как он вошкается возле двери Алекс… Меланшон же первая его и кастрирует за подобные слушки.       От мысли о том, что может разъярённая девушка, подстёгиваемая ещё и желанием отомстить за нанесённую некогда обиду, сделать с его достоинством, Фортиса передёргивает и прошибает холодным потом.       На его удачу, в коридоре нет ни души. Облегчённо вздохнув, Роланд пробирается к двери в келью Алекс и спохватывается: а как он её будет заносить, если девушка наверняка заперла комнату перед тем, как уйти убираться?       — Так, ладно… — ворчит Фортис себе под нос и аккуратно хлопает Алекс по коленке. — Спускаемся.       Он приседает и осторожно ссаживает девушку со своей спины, а затем ставит на ноги, прислоняя лопатками к стене. Видя, как она покачивается и усиленно пытается сползти вбок и вниз, чтобы принять горизонтальное положение, Роланд вынужден её придерживать за плечо.       — Где у тебя ключ? — стараясь не лезть необдуманно рукой, куда не следует, спрашивает Фортис, напряжённо оббегая пьяно пошатывающуюся подругу сосредоточенным взглядом. — Мне нужно дверь открыть.       Промычав что-то невнятное, она неловко жестикулирует и наконец с трудом выдаёт:       — В кармане. К-кажется…       — В каком? — уточняет юноша, удерживая себя от того, чтобы не закипеть, — и даже неизвестно отчего, злости или смущения.       Призадумавшись, Алекс болтает головой влево-вправо только для того, чтобы нетрезво хихикнуть:       — Н-не помню!       В этот самый момент ему очень захотелось стукнуть её, либо на худой конец отвесить отрезвляющую оплеуху. Закатив глаза, он молча просит у Бога прощения за такие мысли в сторону женщины и собственной подруги. Пару раз вдохнув и выдохнув, Роланд цедит сквозь зубы:       — Не ори. И не вздумай меня потом обвинять в том, что я тебя лапал.       Под её удивлённый вздох, юноша принимается шарить по её бёдрам, обыскивая карманы брюк. Ключ находится в левом переднем, и Роланд с облегчением выпускает из себя нервозно задержанный воздух — ему не придётся рыскать в задних карманах и щупать её зад.       Нет, он, конечно, был бы чертовски не против помять аппетитно-округлые и частенько привлекающие его взгляд девичьи ягодицы, но уж точно не в сложившейся ситуации было это делать.       Провернув ключ в скважине и напоследок воровато оглядевшись, Роланд подхватывает ойкнувшую Меланшон за пояс, прислонив девушку к себе так, чтобы ноги у неё болтались над полом, и заносит непутёвую подружку в келью, притворяя за собой дверь. Сунув ключ в собственный карман, Фортис заносит Алекс глубже в комнату и без особых церемоний плюхает её на кровать. Та, лишь на пару секунд сохранив сидячее положение, почти тут же обмякает и откидывается на покрывало спиной, прикрывая тяжёлые веки.       — Как же я устала, — на грани слышимости вздыхает она и затихает, сонно всхрапнув. Роланд с тоской осознаёт, что говорит она это отнюдь не из-за физической усталости сегодняшнего дня, этой дурацкой уборки или даже собственного опьянения. Её усталость куда глубже и болезненнее.       Несколько коротких мгновений юноша рассматривает распластавшуюся на постели подругу. Оставлять её как есть, пожалуй, не стоит; её нужно хотя бы разуть, чтобы можно было нормально уложить девушку на кровати и укрыть одеялом. По идее, её ещё хорошо бы было расплести и расчесать, чтобы заново заплести на сон, но на это он потратит слишком много времени, которого у него просто не было. Поэтому Роланд присаживается на корточки рядом с кроватью и берётся за застёжки на сапогах Алекс. Расстегнув все ремни, он поочерёдно стягивает с неё сапоги, затем, немного помявшись, оттаскивает снятую обувь на коврик возле двери, где стоит пара её уличных туфлей с порядком запылившимися носами. Вернувшись к кровати, Фортис берёт девушку под коленки и закидывает её ноги на кровать, осторожно укладывая на постели, как положено.       По-хорошему, с Алекс бы стоило снять не только сапоги, но и как минимум брюки, ибо высокий пояс их форменных штанов и подтяжки навряд ли поспособствуют комфортному сну. Но если он попытается её раздеть… Меланшон может совсем неправильно всё растолковать на следующее утро — особенно после того, что они творили на столе в обеденной! — и если не обезглавит его, то точно кастрирует. Скрипя зубами и сердцем, Роланд всё же берётся за её подтяжки, отстёгивает их от пояса брюк и бросает на тумбочке рядом с кроватью. Помедлив, он вытягивает верхнюю пуговицу штанов из петли, чтобы хоть как-то ослабить пояс, и на том решает удовлетвориться: в меру прилично, без намёков, что он пытался тут с ней что-то делать, и чуть более удобно для сна.       В довершение картины укрыв что-то забубнившую и заёрзавшую в попытке сменить позу Алекс одеялом, Роланд решительно покидает комнату подруги. Заперев дверь, он решает оставить ключ у себя:       «Сначала уберу обеденную, потом постараюсь найти Гильома — он же сегодня должен быть где-то в Катакомбах. Отдам ключ ему. Если не найду, вернусь и суну под дверь тогда, иначе она не выйдет из комнаты. Но ещё же кагор… Чёрт возьми!»       Рассчитав, что если он всё же найдёт Буланже, то и с проклятым ящиком как-нибудь разберётся, Роланд мчится обратно в обеденный зал, про себя молясь, чтобы никто не удосужился заглянуть туда и обнаружить исчезновение Меланшон и оставленный после неё полнейший бедлам.       На его счастье, на обратном пути ему снова никто не встречается, обеденная оказывается всё в таком же состоянии, как они её оставили, и нет дежурных, готовых сунуть свой вездесущий нос всюду. Засучив рукава, закусив крест и вооружившись шваброй, Роланд принимается за отдраивание зала, если уж не до блеска, то хотя бы до просто пристойного состояния. Где-то на середине уборки его и так порядком вымотанное предыдущим раундом забега со шваброй тело начинает активно протестовать, требуя от юноши всё бросить и пойти уже спать, но Роланд продолжает упрямо убираться. Он выскабливает все столы и пол, избавляется от мусорного мешка, ящик с кагором прячет под небольшим столиком подле дверцы, ведущей на лестницу в кухню. Устало кивнув себе, юноша покидает зал, чтобы приступить к следующему пункту своего плана.       Забросив уже второй раз за ночь в каморку для уборочного скарба швабру и ведро, Фортис направляется на поиски Гильома, чтобы что-то сделать с дурацким вином для причастия и отдать ключ от комнаты Алекс. Размашистым шагом он двигается в сторону дежурок, про себя надеясь, что Буланже обнаружится именно там, а не где-то в глубинных переходах Катакомб или в Нотр-Даме. Петляя по коридорам, Роланд погружается в собственные мысли и позволяет себе наконец-то вволю разозлиться на непутёвую Меланшон.       Он злился на неё за то, что она бросила его с Оливье, в пух и прах разругавшись с ними и объявив их гадкими предателями. Роланд полностью признавал за собой (да и за Оливье тоже) вину перед ней за то, что им двоим не стоило вот так за её спиной сплетничать о её теле. Но она тоже могла бы выслушать их! Поговорить с ними нормально, по-человечески! А не отталкивать от себя своих единственных друзей…       Он очень злился на неё за то, что она не приняла его подарка на свой двадцать первый день рождения: Роланд наивно и по-детски надеялся загладить свою вину хотя бы чуть-чуть душевным подарком. Но когда он не увидел так тщательно подобранной им, пусть и скромной, но милой, серебряной подвески на её шее, то ощутил жгучую обиду и боль. Попытки допытаться у Буланже, где же подарок, не принесли ему облегчения: после слов Третьего Экзекутора о том, что Меланшон попыталась вышвырнуть украшение в окно, как только увидела его, вынудили Роланда стыдливо отвернуться от мужчины, чтобы скрыть горькие слёзы, бесконтрольно полившиеся по щекам.       Он очень-очень злился на неё за то, что она глупо, по-бабьи, ревновала его к любой появляющейся у него пассии и кидалась, как вот буквально только что, клацая зубами и с выпущенными когтями. Не может же он сидеть, привязанный к её ноге за поводок? Он не принадлежит ей! Но при этом… Роланд и сам-то до конца никак не мог понять, что в его голове творится и чего он хочет от женщин, и хочет ли он вообще чего-либо или кого-либо, кроме этой напыщенной дуры Меланшон. А тут ещё добавлялся Астольфо со своими детскими капризами и ненавистью к Алекс. Если уж он сам не мог сдюжить с девушкой, то о каком примирение между этими двумя могла идти вообще речь?       «Если всё выгорит, я затребую с неё компенсации за причинённый моральный ущерб! — аж топнув ногой от раздражения, думает Фортис, засовывая сжатые в кулаки руки в карманы и ещё прибавляя шагу. — И попрошу, чтобы Гильом её заставил всё исполнить! Чтобы она весь день любой мои желания выполняла…»       Мысль о том, что Алекс может на целый день попасть в его распоряжение и будет делать всё-всё, о чём бы он её ни попросил, вновь окунает его в омут абсолютно похабных фантазий.       О, он был бы совершенно не против, чтобы она весь день провела с ним наедине в его келье. Но только не в её привычном повседневном виде — уже надоевшие рубашка, форменные брюки и сапоги. О нет, нет! Он бы с большущим удовольствием хотел увидеть её на собственной постели в коротеньком, едва прикрывающем срам, пеньюаре, полупрозрачном, чтобы сквозь тонкую ткань были видны все изгибы её тела и его разрывало между желанием сорвать поскорее несчастный кусок ткани или же оставить его на ней и обливаться слюной от предвкушения. Вынудить её задрать подол, чтобы показать ему всё самое сокровенное, усадить её к себе на коленки и занять её губы своими, жадно оглаживая её небольшую округлую грудь. И ущипнуть за соски, чтобы пискнула, — в отместку за сегодняшний акт унижения. Но не сильно, больно он ей ни за что делать не будет. Уломать её, чтобы она сама с рук покормила его чем-нибудь вроде винограда или ягод. Слизывать сок с её пальцев и запястий, целовать её руки и вообще всю её…       Роланд, шумно всхрапнув и сглотнув, резко одёргивает себя от представления дальнейшего развития событий своих вульгарных мечтаний. Притупленный физической работой похотливый настрой вновь возвращается, обжигая низ его живота жаром. Под опущенной к паху в стыдливом жесте ладонью он чувствует выпирающую от прилившей крови эрекцию.       «Какой же я грешный мудак, да простит меня Господь…»       Схватившись за голову и зарывшись пальцами в волосы поглубже, Роланд присаживается на корточки и упирается лбом в прохладный камень стены. Он просто не может в таком позорном виде явиться к Гильому! Что это вообще такое будет: красный, как рак, да ещё и с по-пубертатному бессовестно оттопыренными стояком штанами! Чтобы хоть немного остыть и прекратить возвращаться мыслями к очаровательному и фривольному образу милой Алекс в коротеньком пеньюаре, Фортис заставляет себя посчитать до пятидесяти и обратно. Выходит с трудом и лишь со второй попытки.       Собственно, за мучительным процессом отсчитывания от пятидесяти до нуля, Третий Экзекутор Святой Церкви и застаёт юношу, всё ещё сидящего на корточках лицом к стене.       — Роланд? — Гильом удивлённо поднимает брови и не верит своим глазам. — Ты почему здесь, а не в своей постели?       Когда Фортис поднимает на Буланже весьма затравленный взгляд, мужчина по раскрасневшемуся лицу парня понимает, что что-то случилось.       — Гильом, я… — Роланд резво подскакивает на ноги и как-то неловко одёргивает подвёрнутые рукава рубашки и сконфуженно теребит пояс штанов. Гильому даже на мгновение кажется, что юноша пытается стыдливо прикрыться, но тут же отбрасывает эту идею и наседает на вице-капитана Оливье:       — Что случилось, Роланд, что ты околачиваешься в коридорах Катакомб, хотя должен был бы уже давно спать?       Лицо того приобретает ещё более несчастное выражение. Под пытливым взглядом наставника своей подруги и требовательно сжавшей его плечо рукой, юноша всё же прокалывается и с трудом выдаёт только одно слово — имя:       — Алекс…       Сердце Буланже ухает куда-то в недра желудка. Что ещё это крохотное чудовище умудрилось сотворить, предоставленное самому себе в обеденной?       — Не молчи же! Рассказывай! — не сдержавшись, Экзекутор встряхивает притихшего Роланда, и тот, промолчав ещё несколько мучительных минут, наконец выкладывает всё, как на духу:       — Она напилась! Я не знаю, как и откуда, но она раздобыла целый ящик кагора и штопор! И уговорила чуть ли не половину его! Когда я зашёл к ней, чтобы узнать, как у неё дела, она уже была пьяная и вместо уборки занималась сущей ерундой!       Роланд деликатно замалчивает тот факт, что напившаяся Меланшон бессовестно, как бесовская ведьма, плясала на столе, когда он пришёл в обеденную.       Гильом, нехорошо сощурившись, наклоняется к Фортису и принюхивается. Ну да, ему не показалось: от юнца тянуло не только потом, но и алкоголем.       — И ты, как я понимаю, несколько помог ей в том, чтобы опустошить кагорные бутылки, не так ли? — прохладно уточняет Буланже, покрепче стискивая плечо Роланда, чтобы не дать парню, если что, драпануть по коридору прочь. Юноша краснеет ещё гуще, чем уже был, жмурится, трясёт головой, но, неожиданно, не отрицает сказанного:       — Да! Да, я тоже с ней выпил! Немного… Она выпила больше, и ей этого хватило, чтобы в итоге пьяно грохнуться на полу и буквально вырубиться.       Экзекутор нутром чувствовал, что что-то Фортис недоговаривает. Нынешняя Алекс ни за что бы не стала праздно распивать сворованное вино для причастия по-панибратски с Роландом. Будь это полтора года назад, он бы в это поверил, но сейчас… Между этими двумя что-то случилось, что-то, что, судя по всему, граничило с непристойным, но о чём юнец категорически не желал говорить.       Что же за глупые дети у него под крылом копошатся? Что ж за дурак этот его Фортис: сам сохнет по Алекс, бездумно желает её, но при этом хвостом крутит подле парижанок и бегает на одноразовые свиданки с непонятными девицами? Что ж за бестолочь эта его Меланшон: бестолково чахнет по Роланду, но при этом язык поглубже заглотила, никак не хочет пойти поговорить с парнем и высказать ему всё, что чувствует?       И он ведь не может решить это за них! У него нет ни права такого, ни возможностей.       Гильом от бессильного раздражения рычит и закрывает лицо ладонью.       — И где она сейчас? — спрашивает наконец Буланже, внимательно разглядывая Роланда. Надо отдать ему должное: Фортис смотрит в ответ пусть и с виноватым видом, но честно и искренне.       Словно спохватившись, юноша лезет рукой в карман, достаёт оттуда ключ от двери Алекс — Экзекутор признаёт его по истёршейся цветной ленточке с несколькими стеклянными бусинами — и отвечает:       — Я отнёс Алекс в её келью и уложил спать. Дверь запер и хотел ключ Вам отдать. Обеденную я тоже убрал, так что никто не догадается, что там была устроена попойка.       Гильом с некоторым облегчением вздыхает, принимая из пальцев Роланда ключ. Фортис, виновато поведя глазами, опасливо взглядывает на мужчину:       — Но кагор… Я оставил его в обеденной под столом…       — Я решу этот вопрос, — отмахивается от него Буланже, пряча ключ в нагрудном кармане рубашки под сутаной. — В Сент-Пьер как раз недавно пришло несколько ящиков с кагором, он даже получше будет здешнего. Я заменю этот пропитый на свой.       — Спасибо… Спасибо большое!       Гильом видит, с каким облегчение выдыхает и расслабляется Роланд, нервно утирая при этом навернувшиеся слёзы. Экзекутор качает головой и в знак успокоения ерошит светлые волосы Фортиса. Буланже, конечно, очень даже хочется отвесить неплохую такую затрещину по лбу этому глупому мальчишке, но только вряд ли это приблизит этих бестолковых детей к примирению.       — Скажи, Роланд, — Гильом всё же хочет попытаться развести юношу на откровенность. — У вас там точно ничего не случилось больше? Ну кроме попойки?       Зам Обсидианового резко замирает, будто пойманный с поличным. Подняв на мужчину остекленевший и пустой взгляд, Роланд тихо-тихо отвечает:       — Нет, ничего.       Буланже готов поклясться, что Фортис лжёт ему и не краснеет. И даже если припереть мальчишку к стенке, он не будет отнекиваться, что врёт, но при этом всё равно ничего не расскажет.       Едва заметно поджав губы и подавив в себе желание шумно вздохнуть, Гильом похлопывает Роланда по голове и указывает в сторону коридора, откуда юноша пришёл:       — Возвращайся к себе и ложись уже спать.       Устало кивнув, Роланд сонно трёт глаза и, повернувшись на каблуках, медленно бредёт в полумрак коридора в сторону жилой части.       Проводив юношу взглядом, Гильом молча трёт переносицу. Что ж, Роланда он спать отправил, Алекс у себя, и никто не узнает о том, что эта глупая девчонка учудила, а ему теперь предстоит разобраться с несчастным кагором.

⋨ ☩ ⋩

      Алекс готова поклясться, что давненько у неё не было настолько странных и невменяемых, но при этом безумно красочных снов: ей снилось, что вокруг неё носится целая куча всяких разных собак. Она почему-то всё пыталась подходить к некоторым из них, протягивала в дружеском жесте руку раскрытой ладонью вверх, но ни одна из псин даже и не думала к ней подходить ближе и интересоваться ею; некоторые, как гладкая и длинношёрстная чёрная борзая, рычали и скалились на неё, а какие-то, как мелкий непонятный комок розовато-пепельного меха, начинали истерично лаять и пытаться укусить её за пальцы. Только одна здоровенная собака — чуть кучерявый светлый лабрадор, успевший где-то изгваздаться, — упрямо носилась за ней хвостом, лезла между коленок, громко и нагло брехала, требовательно мусолила рукава, полы сутаны и кушак, выклянчивая себе пожрать. И ровно в тот момент, когда этот здоровый кудлатый лоб добивается своего — получает целую миску еды и Меланшон на коленках подле в придачу — и заваливает её на землю, в попытка всю обслюнявить, Алекс просыпается от не обещающего ей ничего хорошего голоса:       — Проснись и пой, спящая красавица. Надеюсь, многоуважаемая мадемуазель Меланшон соизволит открыть глаза и встать с кровати?       Алекс резко распахивает глаза и тупо пялится в потолок, пытаясь сообразить, где она и что происходит. Голова была неприятно тяжёлой, во рту было сухо, как в пустыне, а под веки как будто по горе песка насыпали. Но, при всём при этом, она чувствовала себя на удивление выспавшейся. Опасливо повернув голову в сторону, Меланшон видит в изножье кровати сложившего на груди руки и праздно разглядывающего её Гильома.       — Д-доброе… утро? — несмело и хрипло бормочет Алекс, кое-как садясь в постели и оглядывая себя: она была во вчерашней одежде, с той только разницей, что на ней не было сапог, подтяжки были сняты (и находились на прикроватной тумбе), а верхняя пуговица пояса её брюк была расстёгнута. Она смутно припоминает, что в комнату её тащил на себе Роланд, и, судя по всему, отсутствие элементов одежды на ней — это было его рук дело.       «Он мог бы и воспользоваться ситуацией, да? — рассеянно думает девушка, пытаясь расправить замятую складку на рубашке. — Но не воспользовался… Мог бы стянуть штаны и просто… трахнуть… Но не стал… Он же не животное, в конце-то концов. В отличие от тебя, дуры.»       — Не знаю, насколько оно доброе, но точно не утро. Уже за полдень перевалило. Алекс шумно вздыхает, поднимая виноватый взгляд на своего учителя.       — Дядя Гиль, я…       — Не утруждайся, я уже знаю, что произошло ночью в обеденной.       Девушка прерывисто охает и болезненно морщится, невольно хватаясь за отозвавшуюся болью голову. Буланже словно неодобрительно хмыкает и сухо замечает:       — Я на твоём месте, дорогая моя, сказала бы Роланду большое спасибо за то, что он не только прикрыл твой алкогольный саботаж, но ещё и убрал весь тот бардак, что ты устроила. На нём лица не было, когда он примчался ко мне, выпученный и взмокший, как загнанная лошадь.       — Он… всё убрал? — рассеянно переспрашивает Меланшон, растирая костяшкой пальца лоб и борясь с сухостью во рту и глотке. — А как же… кагор?       — Можешь не беспокоиться. Я уже заменил ящик на новый, полный. Никто не заметит разницы. Честно говоря, не понимаю, хочу ли я знать, как ты его достала.       Алекс угрюмо молчит и прячет взгляд от учителя.       — Я… не знаю, что сказать. Не могу объяснить, что мною двигало, когда я… — с трудом выдавливает девушка, нервно комкая одеяло в руках. Гильом смотрит на неё, и ей кажется, что она читает в его глазах откровенное разочарование в ней.       — Я тоже не знаю, что с тобой происходит. Говорить ты об этом категорически отказываешься, а я не могу вести диалог с немой стеной. Скажу только, что я весьма расстроен твоим поступком.       — Ну вычти из моего жалования этот чёртов кагор! — огрызается Меланшон, скидывая наконец одеяло и кое-как вставая с кровати, невольно пошатываясь от резкости собственных движений. — Вычти, всем легче ж будет!       — А вот и вычту! — в тон ей отвечает Буланже, упирая руки в бока и гневно глядя на нетрезво стоящую на ногах ученицу. — Но не сумму выпитого тобой, а деньги за целый ящик моего кагора, который я отдал из своего прихода, чтобы скрыть твоё воровство! А он стоит куда дороже того, что закупает Орден, уж поверь мне.       Лицо Алекс вытягивается, а затем она кривится, с трудом пытаясь скрыть навернувшиеся слёзы.       — Если ты думаешь, что слезами меня разжалобишь, то очень ошибаешься, милая моя! — Экзекутор в обвинительном жесте тычет в неё пальцем, а девушка чуть отворачивается, утирая лицо тыльной стороной ладони.       — Я… Я и не пыталась, — надломленным из-за сдавленного и беззвучного плача голосом отзывается Алекс, всё ещё не глядя на наставника. — Я даже и не думала пытаться давить на жалость… Гильом. Я просто… разочарована в себе…       Полное имя неприятно режет слух Буланже, и её признание болезненно колет в груди, но он не собирается идти на поводу у минутной слабости и прощать это разошедшееся не на шутку чудище. Если иногда не грозить зверюге розгами, то Алекс совсем отобьётся от рук и начнёт творить несусветную ересь, поддавшись своей злости и агрессии. Если не уже начала — до этого момента она просто куда более удачно скрывала следы своих преступлений, ускальзывая от наказания.       Устало кивнув на поднос с едой на её столе, Экзекутор делает ей приглашающий жест в сторону ванной:       — Иди умойся, и я помогу тебе расчесаться. Потом поешь. Ты уже и так проспала завтрак и утреннюю службу, так что на обед вряд ли есть смысл идти. И занимайся. Я отбуду после обеда в город, у меня есть дела — твоё присутствие мне не требуется. И, будь добра, подумай хорошенько о своём поведении. Никто из нас не сможет вечно прощать тебе подобные выходки и покрывать их ото всех. Подумай обо всё этом. Иначе мне придётся применить к тебе более суровые меры в качестве наказания — будущий Экзекутор не имеет права вести себя как маленькая капризная девочка, нежелающая никого слушать, и которой нравится строить из себя несчастную принцессу.       Кажется, последняя фраза несколько отрезвляет Меланшон. Она угрюмо кивает Гильому и молча проходит к своему шкафу, чтобы взять свежую одежду, и скрывается в ванной.       Буланже, скосив глаза на закрывшуюся за ней дверь, тяжело вздыхает. При всём желании, он всё же не может постоянно с ней сюсюкаться. Иногда надо и наказывать за проступки.

⋨ ☩ ⋩

      Роланд, осоловело хлопая глазами, сонно качает головой и без какого-либо интереса ковыряет вилкой свой обед. Почему-то, наличие горячего на тарелке, которого он был лишён вчера, сегодня его абсолютно не радует. А неугомонная болтовня Астольфо, радостно пересказывающего все его вчерашние подвиги, лишь добавляет отчаянной боли в висках, подливая в общий котёл раздражения от недосыпа.       Оливье, сидящий с другого бока от Фортиса, легонько тыкает друга под рёбра, заставляя прикорнувшего на лету Роланда встрепенуться и всё же проглотить несколько вилок тушёной телятины с овощами.       — Ты выглядишь… мягко говоря, неважно, — сочувственно похлопав смурного — совершенно непривычное для шумного и всегда бодрого Роланда состояние — юношу по плечу, замечает Обсидиановый и склоняется к Фортису чуть ниже, — Не спал совсем?       — Спал, — ворчит с набитым ртом Роланд, кивая всё ещё без умолку трещащему Гранатуму, который, похоже, не особо замечает апатичность своего учителя — слушает его и уже хорошо! — и уныло пережёвывая кусок мяса. — Но не очень хорошо.       — Кошмары замучили? — Оливье приподнимает брови в некотором изумлении. Роланд был не тот человек, который мучился бы депривацией сна, и ему почти никогда не снились жуткие сны, от которых просыпаешься в холодном поту и с немым криком на губах.       — Да это даже не кошмары… Так, дикость какая-то, — потерев лоб рукой с вилкой, Фортис рассеянно гладит Астольфо по макушке и буркает нечто вроде «Молодец, сегодня во второй половине дня потренируемся, отточим тот приём, который я тебе показывал», отчего мальчонка радостно подскакивает с места и убегает с пустыми тарелками в конец обеденной.       — Дикость? Это что же например? — несколько ехидно хмыкает Оливье и отпивает воды из чашки. Роланд с каким-то раздражением накалывает новый кусок мяса на вилку, рассматривает его и отправляет в рот.       — Мне снилось, что я драю весь Нотр-Дам и Катакомбы целиком.       — Ух, ну и жуть, — сочувственно морщится Паладин и ещё раз треплет Роланда по плечу. Тот лишь кивает и грустно покусывает пустую вилку.       Это была всего лишь полуправда.       Не мог же он сказать Оливье, что ему снилось не только то, как он занимается уборкой по всему Собору Парижской Богоматери и коридорам штаб-квартиры Ордена, но и что за ним гоняется их общая подруга, бесовски хохоча и издеваясь. И как гоняясь! В абсолютно непристойном виде — нагишом, верхом на чёртовой швабре, совершенно по-ведьмински левитируя над полом. Волосы её, почему-то, были коротко обстрижены, и распушёнными язычками золотого пламени, что крылья ангельские, обрамляли голову; глаза были чисто кошачьи, с узкими зрачками; мягкие губы, разомкнутые в восхитительно развратной улыбке; а на голой бледной, как фарфор, груди с бесстыже набухшими розовыми сосками покачивался серебряный крест — его крест! Он мог сказать это с уверенностью, так как их крестики отличались по форме. Она, словно самоудовлетворяясь, блаженно ёрзала на швабре, игралась со сосками, тиская их между пальцев с острыми ногтями, кажется, опускала руку между ног, лаская себе там, и чувственно вздыхала, получая откровенное удовольствие от происходящего. Как самая настоящая ведьма, она гоняла его по коридорам, осыпая задиристыми издёвками и насмешками, пошлыми комментариями и комплиментами, зажимала его по углам в попытках зацеловать или укусить за губы, отталкивала с диким гоготом, взлетая к потолку, щипала и хватала его за всё, до чего могла дотянуться, и даже пыталась сунуть руки в его почти расстёгнутые штаны.       Собственно, на моменте, когда она его окончательно загнала в какой-то самый дальний угол Катакомб и бросила своё помело, бессовестно повиснув на его шее и обхватив ногами за пояс, в попытках сотворить нечто непотребное, он и проснулся. В поту, в ужасе и… с утренней эрекцией.       Он проспал завтрак, опоздал на утреннюю службу, и до сих пор к обеду никак не мог проснуться и прийти в себя после полуночных приключений и жутких эротических кошмаров, которые преследовали его весь тот остаток ночи, что у него остался от похождений и ёрзанья в постели в попытках уснуть.       Заметив, как притих Роланд, Оливье вздыхает и качает головой:       — Слушай, иди проветрись перед тренировкой — ты же, надеюсь, пойдёшь на нашу тренировку отряда? А то если тебя захомутает Астольфо, то мы тебя с Матео до конца дня не увидим…       — Конечно, приду, — обиженно надувшись от недоверия друга, отвечает Роланд, зыркнув на своего капитана из-под насупленных бровей. — Как я могу её пропустить?       — Тогда отлично! — хлопнув приятеля по спине, Паладин удовлетворённо хмыкает. — Дуй на поверхность, проветрись, продышись — глядишь, тебе и полегчает! И на тренировку.       Фортис неопределённо кивает другу, встаёт из-за стола и относит тарелки с так и недоеденным обедом прежде, чем покинуть обеденную.       Свежий воздух действительно позволяет Роланду немного приободриться и проснуться. Пара кругов вокруг Собора — и он уже чувствует себя куда лучше, чем во время обеда. Заходя на третий круг, Фортис решает размять мышцы и блаженно тянется под ещё прохладным, но уже начинающим пригревать весенним солнцем.       Юноша уже честно раздумывает над тем, что может сделать круга два-три бегом, но внезапно замечает среди колонн Алекс, быстрым шагом направляющуюся со стопкой книг от тренировочной площадки к боковому нефу Собора, явно намереваясь скрыться под каменной сенью Нотр-Дама. Проследив за ней буквально пару мгновений, в голове Роланда что-то щёлкает, и он резво бросается подруге на перерез, буквально врезаясь в неё грудью, отчего Меланшон чуть не роняет все книги из рук на плиты.       — Совсем одурел? — отшатнувшись от парня и тут же ощетинившись, шипит Алекс, прижимая книжную стопку покрепче к себе. — На людей кидается…       — Если тебя не затормозить, то ты убежишь быстрее, чем я успею позвать тебя по имени, — фыркает Роланд, складывая руки на груди и глядя на девушку сверху вниз. Она закатывает глаза и делает полшага назад, чтобы увеличить между ними дистанцию, но Фортис делает эти же полшага вперёд к ней, словно собираясь вжать её в стену Собора. Меланшон, в попытке спрятаться, опускает голову ниже, утыкаясь подбородком в книги, и отводит взгляд, боясь смотреть в зелёные глаза напротив.       — Раз уж ты сам на меня набросился, то ладно, значит сам Господь так хочет, — ворчит неожиданно девушка, неловко оправляя выбившуюся прядь волос за ухо и всё ещё не глядя на Роланда. — Спасибо за то, что прикрыл мой ночной кутёж и оттащил в мою комнату, и извини за предоставленные неудобства. А теперь дай мне пройти, у меня куча дел ещё.       Она пытается отодвинуть Фортиса рукой, но это всё равно, что двигать скалу муравьиными лапками: Роланд ни на дюйм не сдвигается, так и нависая над ней.       — На мой вкус, твои извинение и благодарность звучат не очень искренне, — скроив весьма недовольную мину, как-то разочаровано замечает Роланд, нехорошо прищурившись. Алекс чувствует, как внутренне начинает закипать: меньше всего после тирады Гильома, полученной бумаги для росписи с суммой её жалованья, урезанного чуть ли не вдвое из-за чёртового кагора, и бесполезной тренировки, на которой она подвернула ногу, ей хотелось ещё и нотации Фортиса выслушивать о том, как она должна перед ним извиняться за то, что случилось ночью.       — Что? Мне на колени перед тобой рухнуть и проползти на них вдоль всего Нотр-Дама? — рычит Алекс, сама наседая теперь грудью на не шелохнувшегося даже юношу. — Попричитать о том, какой ты благословенный, о, пресвятой Фортис, спас грешную рабу Меланшон от наказания? Так что ли? Или сапоги тебе целовать? Ну давай, давай! Скажи мне, как мне надо перед тобой станцевать, чтобы ты полностью удовлетворился моими извинениями и благодарностью!       — Не надо падать на колени, ползать на них и танцевать. А вот целовать… Я хочу расплату за вчерашнюю ночь в обеденной.       Алекс не нравится, как вспыхивают его глаза, и как он облизывает губы. Ей не нравится, как он придвигается к ней ближе. Она внутренне сжимается и уже готова отпихнуть его от себя, но…       Она не в силах оттолкнуть от себя Роланда, наклонившегося к ней и требовательно ткнувшегося в её плотно сжатые губы.       Конечно, Фортис себе не так представлял их поцелуй; он надеялся на куда более яркую реакцию со стороны Алекс, надеялся, что она разомкнёт в ответ на его порыв губы и ему удастся углубить поцелуй… Но, впрочем, ладно. Даже так это было определённо лучше, чем ничего.       Когда он всё же пытается вынудить Меланшон приоткрыть рот, коснувшись кончиком языка её губ, то Алекс тут же зажимается сильнее и крепче стискивает челюсти, явно давая понять, что не хочет никакого продолжения.       А ещё она заносит руку и…       Звонкая пощёчина отрезвляет увлёкшегося Роланда и заставляет отстраниться от девушки только для того, чтобы успеть разглядеть её полные злых слёз голубые глаза, прикрытую дрожащей рукой нижнюю часть лица и услышать брошенное ему:       — Какой же ты мерзкий кобель, Фортис! Лезь сосаться к своим городским потаскухам, а меня оставь в покое!       Оттерев зазевавшегося юношу плечом, Алекс срывается с места, надрывно бросая ему через плечо:       — Не подходи ко мне больше! Не смей!       Роланд ещё слышит её глухие всхлипы и рыдания, которые растворяются в воздухе, стоит ей скрыться за дверью, ведущей в неф Нотр-Дама. Он притрагивается кончиками пальцев к горящей и опухшей щеке и морщится: она влепила ему как раз по той, над которой всё ещё цвёл вокруг глаза синяк. С одной стороны, эта пощёчина его уязвила и задела, с другой, он понимал, что получил за дело, — она не хотела с ним целоваться, ничего с прошлой ночи не изменилось, а он надавил на неё и насильно полез с поцелуем. Впрочем, он почти ни о чём не жалел: ощущение её чуть суховатых, но таких мягких губ всё ещё щекотало его собственные, вызывая приятный туман в голове. Задумчиво облизнувшись, Роланд, всё ещё потирая отбитую щёку, бредёт на тренировочную площадку, чтобы присоединиться к своему отряду.       — Какого чёрта приключилось с твоим лицом, Роланд?! — вспыхнув, гневно кричит Оливье, неприлично ткнув пальцем в явившегося наконец к ним своего зама. — Ты опять вляпался в неприятности? На полчаса оставил тебя одного — и ты уже опять разукрашенный!       Но практически тут же Паладин прикусывает язык и замолкает, потому что вид Роланда его… пугает: опустошённый печальный взгляд и непроницаемое, совсем непонятное, выражение лица.       Такой он был только когда…       — Скажи, Оли… — Роланд очень-очень тоскливо улыбается другу, и Оливье видит, как зелёные глаза заполняются слезами. — Почему… Почему у меня никак не получится?       Роланд срывается на шумные горькие всхлипы и стыдливо прикрывает лицо ладонями, в тщетных попытках сдержать себя от рыданий.       — У меня всё разваливается в руках..! Ничего исправить не могу! Не могу найти к ней подхода, не могу никак ей помочь! Всё рассыпается! Буквально у меня в руках! Я пытаюсь всё удержать, но у меня не получается!       Оливье, горько вздохнув, порывисто подходит к этому несчастному бестолковому идиоту и сгребает Роланда в объятия, позволяя тому спрятать лицо на плече и как следует прореветься.       — Дай ей перебеситься. Вдруг всё же образумится ещё, — без особой надежды в голосе пытается утешить друга Оливье. — И всё как-нибудь ещё образуется. Только не реви из-за неё, ради Бога.       Фортис что-то невнятно всхлипывает и крепче вцепляется в друга.       Он-то может найти хоть какое-то утешение в сложившейся ситуации. У него есть тот, кто его выслушает. А кто остался у Алекс, кроме неё самой?.. Кто утрёт её слёзы, которые она, наверняка, украдкой от всех, льёт в одиночестве? И ведь он сам в них тоже виноват… Но он здесь, с Оливье, — а она одна, где-то прячется в Катакомбах, в попытке зализать кровоточащие раны на душе и сердце. Даже Гильом не в силах помочь ей, замкнувшейся и закрывшейся от всех.       Эта мысль больно впивается иглой в самое сердце.       «Почему же ты так близко от меня — но так ужасно далеко, что я не могу до тебя дотянуться и достучаться?» — с тоской думает Роланд, жмурясь и всё ещё роняя слёзы на и так порядком мокрое плечо друга.       Со всем этим надо что-то делать. Но что — это был главный вопрос.