Hostile Takeover

      Офис компании напоминал хрустальный лабиринт, где в стеклянных стенах отражались блики мониторов и отголоски амбиций. Здесь, в этом святилище хай-тека, кипела типичная корпоративная жизнь. Короткие перебежки людей в идеально сидящих костюмах, гул голосов, запах бодрящего кофе и мускуса, едва уловимая мелодия, доносящаяся из динамиков, — всё это создавало симфонию деловой суеты. В этом царстве альф и бет Феликс, омега, был экзотической птицей.       Или ошибкой, которую невесть как допустили.       Ему удалось пробиться сюда и занять должность, на которую обычно даже не смотрят в сторону бет. Что насчёт омеги? Их нет вовсе. Он не скрывал свой вторичный пол, но, подобно игроку, ставящему на кон всё, поклялся, что не станет проблемой, подписал сто и один отказ от претензий. Никаких декретов, никаких капризов, только подавители, высшее образование, опыт и идеально отточенный монолог для собеседования. Он отвоевал своё место и теперь зарабатывал деньги, о которых другие омеги могли только мечтать.       Но триумф омрачала тень.              Его карьера, подобно альпинисту, едва-едва достигшему вершины, упёрлась в неприступную стену — дверь кабинета исполнительного директора. За ней обитал Хван Хёнджин, альфа, чей взгляд мог заморозить кровь. Явно выбрав Феликса в качестве личной мишени, Хван обрушил на него лавины отчётов, заставлял переделывать идеально выполненные документы, копаться в пыльных архивах, исправляя чужие ошибки. Раз за разом, день за днём. За что?             За что, блять?!       Феликс забыл о перерывах на обед, довольствуясь глотком воды из кулера, и то, если повезёт. Задерживаться допоздна — не исключение, а «правило», как и корпеть над работой до седьмого пота. Почему? Ненавидел ли его Хван за вторичный пол? Или за что-то ещё, скрытое в запутанных лабиринтах души альфы? На предыдущих местах работы Феликса исключительно хвалили, ставили в пример, уважали. Здесь же он чувствовал себя загнанным в угол лютым гапджилом: премии и те отнимали, придираясь к несуществующим ошибкам. Кому жаловаться? На директора? На чеболя? На альфу? Его тут же заклеймят обиженным омегой, требующим особого отношения.       Поэтому Феликс терпел. Терпел всё.       Но чувствовал, что предел близок.              Мешки под глазами уже не скроешь никаким консилером, волосы отросли, потеряв объём и блеск. До парикмахерской, как и до магазинов, добраться не было времени: после работы он валился от усталости, а в выходные просто спал, пытаясь восполнить недостаток сил. «Не должен омега так убиваться», — твердили друзья, но Феликс упрям. Самостоятельный, достойный. Он докажет всем, что ничем не уступает альфам. Выдержит. За такие-то деньги и моральное удовлетворение всё выдержит.       Стерпит всё!              Но тяжесть бумажной работы давила на плечи.       Взгляд зацепился за часы, отсчитывающие не время, а его ошибки. Сообщение от друга — мимолётное тепло — тут же сменилось холодом, когда появился директор. Властный, требовательный, он одним взглядом заставлял Феликса сжиматься, пускай омега за собой проёбов не ощущал. Голос эхом отдавался в голове: «Господин Ли, как дела с отчётами за прошлый год?» Феликс сглотнул, оправдания разбивались о непробиваемую стену недовольства. Равнодушие в глазах альфы жгло сильнее всего. Феликс каждую встречу опускал глаза, чувствуя, как дрожат руки над клавиатурой. Постоянно беспомощный и униженный. Кухня, место, где другие находили передышку, для Феликса давно стала ещё одним полем боя. Смех коллег, их пустая болтовня и расслабленность медленно убивали. А чего стоил ядовитый шёпот о том, что омега не вписывается в их команду… Феликс либо наливал воду, делая вид, что ничего не слышит, либо пренебрегал водой вовсе.       Его рабочее место — островок хаоса на фоне ухоженного офиса — сполна отражало внутреннее состояние. Заваленный бумагами и папками стол, самый яркий монитор компьютера, по периметру весь в цветных заметках, отражал потухший взгляд.       Он помнил каждое слово, каждый взгляд, унижающий достоинство. Он лгал, обещал, унижался, лишь бы доказать, что он достоин этого места. Тот день, когда он, обливаясь холодным потом, стоял перед комиссией, состоящей из надменных альф и расчётливых бет, оказался не худшим. Тогда он пообещал, что вторичный пол не станет проблемой. Он клялся, заверял, что о декрете и думать не смеет — тогда он был готов на всё. Лишь бы получить этот шанс, доказать, что он достоин.       Ныне стол утопал в хаосе, каждое поражение отмечалось новым отчётом, требующим перепроверки. Он зарабатывал огромные для омеги деньги, но какой ценой? Ценой затоптанного достоинства.              Ладонь сжимается в кулак, в глазах мелькает гнев. Он помнит, как заставили переписать резюме, затушевать достижения, подчеркнуть «командный дух» и «стрессоустойчивость». Вот он — кандидат на должность финансового аналитика! Вырвался. Пробился. Забрался на самый верх. Но теперь над ним возвышался персональный чёрт с садистскими наклонностями.       Почему Хван его так ненавидит? Он просто делает свою работу. Хорошо делает. И даже больше, чем хорошо! Он пашет-таки как проклятый. И всё равно этого недостаточно. Альфа регулярно придирается, заставляет переделывать идеальные строки… Феликс тонет в нескончаемом потоке работы, созданной специально, чтобы его уничтожить.              Может быть, всё дело в том, что он омега? Всё же альфе претит мысль о том, что омега занимает должность, предназначенную для «высшей касты»?              Офис стремительно погружался в сумрак, наполнялся ожиданием окончания рабочего дня. Сквозь приоткрытые окна доносился приглушённый гул города…              Феликс всё так же сидит за своим столом, освещённый лишь холодным мерцанием монитора, истерзанный усталостью и простой человеческой обидой. Бегло огляделся, отмечая, что вот-вот останется один… В голове, оглушая и сводя с ума всё сильнее, гудели мысли: с каждым вечером одна безумнее другой.              «Убить его», — шептал внутренний голос, обжигая сознание.       Это безумие. Но что ещё остаётся? Каждый день — пытка. Альфа высасывает все соки из ни в чём неповинного человека!       Разве такой, как Хван, не заслужил, чтобы его разок приложили цветочным горшком? Снеся половину головы.              Феликс потянулся, хрустя спиной, руками, устремил взгляд на панорамное окно и увидел в нём отражение собственного лица, обрамлённого багровым заревом заката. Сегодня небо горело, предвещая нечто зловещее, кровавое.             «Домой… Я хочу домой».              Он окинул взглядом заваленный документами стол, перевёл на новую стопку, которую подбросила коллега. Лицо выражало жалость. «Директор просил передать», — ох уж этот тихий, сочувствующий тон.              Феликс вздохнул, во взгляде поселилась пустота. Он работает, но стол чище не становится, работает, но стопки растут всё выше и выше… Начал печатать, яростно стуча по клавиатуре. Сколько ещё это будет продолжаться? Не пора ли уволиться?       Час, два…       — Всё ещё здесь, господин Ли? — протянулось не иначе как с издёвкой. — Не боитесь, что однажды Вас так запрут на ночь?              Спрашивает, будто не знает, что Феликс и так уже не раз ночевал в офисе. Директорский силуэт возник в дверном проёме, материализовавшийся из ночного кошмара.       Шаг за шагом… Хёнджин всё ближе, спокоен и расслаблен, видно, что жизнь не отягчает ничто. Феликс медленно поднимает взгляд.       И слышит хруст. Что-то сломалось. Где?       Глаза наполнились ледяной ненавистью, в них вспыхнул неконтролируемый гнев. Руки сами схватили клавиатуру.       Движение было не просто молниеносным — оно стало размытым пятном, настолько быстрым, что Хван не успел моргнуть. Массивная клавиатура, превращённая в орудие возмездия, обрушилась на череп. Первый удар — лоб провалился внутрь, обнажив белую костную ткань, смешанную с кровавой кашей, удар второй, и осколки пластика вонзились в глазницы, впиваясь в глазные яблоки. Кнопки клавиатуры разлетелись, кровь брызнула во все стороны, стекая на пол, смешиваясь со смазанными буквами на улетевших со стола документах. Звук настоящего разрушения! Ласкающий слух хруст костей, треск пластика, влажные чавкающие удары заставили не успевших уйти коллег застыть в ужасе; остатки клавиатуры заменила нога, твёрдая подошва рабочих туфель.       Феликс не останавливался, бил снова и снова, превращая осточертевшего директора в бесформенную массу из плоти и крови с осколками пластика, не боясь запачкаться. «За всё!» — рычал, сорвав голос до хрипа, в котором гремело дикое, животное наслаждение. «За каждую слезу! За каждую бессонную ночь!»       Не поэтому ли не принимают омег?       Альфа содрогался в конвульсиях. Феликс наступил ему на горло, слыша, как хрустят хрящи. Затем началось истинное избиение: ноги обрушивались на рёбра, ломая одно за другим, каждый удар сопровождался влажным хрустом, каждый выдох альфы превращался в кровавый пузырь, лопающийся на губах. Коллеги в панике вызывали скорую, их крики тонули в освобождении — Феликс не слышал ничего, кроме собственного сердца, бьющегося в ритме мести.       Наконец он остановился. Грудь тяжело вздымалась, руки по локоть, ноги по колено в крови, лицо искажено гримасой теперь полного морального удовлетворения. Он смотрел на альфу, лежащего в луже крови, и чувствовал…              Странное облегчение?              Хоть на мгновение…              Феликс подскочил, как ужаленный. Глаза, расширенные от ужаса, жадно ловили окружающую темноту, пытаясь понять, где он и что только что произошло. Сердце бешено колотилось в груди: ночь обволакивала офис.       — На работе нужно работать, господин Ли, а не спать, — отчитал Хван ледяным тоном. — Если хочешь здесь остаться, придётся соответствовать. Или тебе сложно?       Альфа только что хлопнул в ладоши, чтобы разбудить, а теперь скрестил руки на груди. Он кивнул на очередную стопку документации, напоминая, у кого какое место.              Феликс стиснул кулаки, волна ярости начала знакомый подъём. Он смотрел на Хвана, но слова застревали в горле, парализованные страхом и бессилием перед этим альфой вне сна.              — Просмотри клиентов, внеси должников в список, после занесёшь мне с пометками. И на сегодня можешь быть свободен.              Фраза «можешь быть свободен» звучала как издевательство, циничная насмешка над положением. Ошейника на шее нет, но почему-то ощущался и душил. Феликс сам выбрал быть обречённым на вечное рабство, и теперь лишь смотрел вслед Хёнджину.              «Свободен?» — с горечью подумал Феликс. Как собаке бросают кость, чтобы она заткнулась и не отсвечивала.              Он остался один в полумраке, окружённый работой, погребённый под обломками разбитой мечты.       Феликс невольно задался вопросом, чем занимается Хван в своём кабинете. Работает? Или, пользуясь своим положением, спит? А дома не спится? Или несолидно: главному исполнительному директору компании не задержаться на любимой работе? Может быть, раскладывает пасьянс, помимо развлекаясь причинением страданий?              «Не хочу знать, — вовремя оборвал себя. — Не хочу даже думать о нём. Этот ублюдок сводит меня с ума».              Он потянулся, пытаясь прогнать остатки кошмара, терзавшего сознание. Чудовищный сон, от которого проснулся в холодном поту. Что после? Он сел за работу, готовый преодолеть ещё одну ночь в персональном аду.              Феликс погрузился в работу, нырнул в омут: пальцы быстро бегали по клавиатуре, целой и чистой, глаза устало скользили по строчкам, выискивая нужную информацию. Он просматривал списки клиентов, внося должников в отдельный реестр. Цифры и имена сливались в однообразный, утомительный поток, отупляя.       Каждое движение требовало неимоверных усилий. Деградация начинала ощущаться физически…              «Боже, как же я устал… — жалобно взмолился про себя, ощущая, как даже дышать становится немыслимо сложно. — Я хочу спать».       Просто спать. Выспаться, наконец.       Он сделал короткий перерыв, чтобы выпить холодной воды, надеясь немного взбодриться и ожить. Посмотрел в окно, увидел отражение измученного лица, обрамлённого теперь уже чистой тьмой. Часы бегут, темнеет, силы иссякают, жизнь бежит сквозь пальцы, но он продолжает работать, заставляя себя двигаться вперёд, превозмогая отчаяние.              Работал на автомате, не ощущая времени и пространства. Вспомнив о былых амбициях, Феликс посмотрел на свои руки, исписанные маркерами, покрытые пятнами от печатей и пасты, краски заедающего принтера — эдакие следы борьбы за выживание. Пальцы почему-то дрожали, но он не остановился, продолжил выполнять свою работу. Он должен продолжать, чтобы доказать себе и Хёнджину, что способен на большее.       Он больше, чем омега.              Феликс откинулся на спинку кресла, внутри — полное опустошение, словно выкачали всю кровь. Выпили. На столе плоды мучений: он выполнил задание, сделал всё, что от него требовалось. Но что дальше?       Хван наугад ткнёт, без пояснений приказав переделать?       Феликс поднялся со своего места, зевая, взял стопку документов и направился к кабинету. Привычно замер перед дверью, собираясь с духом. Перед прыжком в бездну не надышаться. Как только он поднял руку, чтобы постучать, услышал строгий голос:              — Можешь войти.              И Феликс, сжав ручку, распахнул дверь.       Дорогая мебель из тёмного дерева, приглушённый свет настольной лампы создавали интимную или, что вернее, зловещую атмосферу. На стенах висели абстрактные картины, безвкусные зашифрованные послания, добавляющие происходящему к полуночи сюрреалистичности. В воздухе витал слабый, но отчётливый богатый запах альфы: кожаные ноты в окружении бобов тонка и кардамона.              Феликс поёжился, в очередной раз поморщил нос. Хёнджин восседал за своим столом, а лицо, как всегда, непроницаемо.       Почему Феликс терпеть не может заходить в кабинет? Потому что, будучи омегой, ощущает себя совсем маленьким и беззащитным под пристальным взглядом!              Он спешно отнёс документы и положил их на стол. Хёнджин не удостоил взглядом, продолжая изучать какие-то свои бумаги.              — Сделал? — сухо и отстранённо спросил, не поднимая головы. Не уделяя внимания дольше, чем это необходимо — заслуженно.       — Да, — тихо ответил Феликс, стараясь подавить дрожь в голосе.              — Перепроверил? — сразу же последовал вопрос, не давая передышки.              — Да.              Хёнджин наконец поднял взгляд, выискивая уязвимость.              — А это? — мужчина указал на какой-то документ, лежащий в стороне. Не на самом краю, но поотдаль.              Феликс не выдержал, терпение лопнуло. Должно же было это произойти рано или поздно?              — А это Вы не говорили сделать, — ответил, натянуто улыбаясь. Из последних сил. — Даже не выдали.              — Может, надо меньше спать и больше слушать начальство? Или у тебя проблемы со слухом? Сам встал, сам забрал.       Феликс стиснул зубы, чувствуя, как закипает внутри, подобно тому, что было во сне. Ногти впились в кожу, оставляя на ладонях следы. Он развернулся, готовый выбежать из этого проклятого кабинета.              — Останься, — властно потребовал альфа, останавливая едва ли не одним словом.              Феликс покорно замер. Не хотел подчиняться, но не мог ослушаться. Он же пленник обстоятельств, заложник своей беспомощности.       Здесь всё, клиника — корпоративный стокгольмский синдром.       Хёнджин указал на небольшую, почти не пугающую стопку бумаг, лежащую на другом столе, в углу кабинета.              — Рассортируй в алфавитном порядке прямо сейчас. Там немного, — инструктировал альфа, не меняя тона.              Омега вздохнул: некуда деваться. Неохотно поплёлся к столу и начал неуклюже раскладывать документы, старался сосредоточиться, чтобы не допустить ошибок, не дать Хвану повода для новых издевательств. Почти не разбирая ни букв, ни цифр, он увлёкся работой, забыв о присутствии директора. Погрузился в мир имён и фамилий, вот только запах альфы… Хёнджину-то не нужно принимать подавители и блокаторы, не нужно использовать парфюм — он свободен и с удовольствием заполняет свой кабинет своим запахом. Как и другие альфы — рядовые сотрудники, разумеется, ведут себя скромнее, тем более в общих зонах, но всевозможные терпкие ноты витают в воздухе. Феликс не заметил, как Хёнджин поднялся со своего кресла и приблизился.              Альфа остановился рядом, тень нависла над Феликсом.              — Слушай… — негромко завёл разговор. — Омега в такой компании… Ни своих в коллективе, ни поблажек и бонусов. Работа тяжёлая не физически, но морально и умственно. Не надумал увольняться?              Феликс бормотнул что-то невнятное, не поднимая головы от документов.              — Вы меня отвлекаете… — добавил чуть громче. — Но нет, не надумал.              Хёнджин усилил давление, голос стал настойчивее и убедительнее:              — Это не работа для омеги, Феликс. Сколько ты ещё сможешь продержаться? Не пора ли написать заявление по собственному? Тебе будет легче, поверь мне.              Феликс поджал губы, после чего, поняв, что это не поможет сдерживать эмоции, впился в нижнюю до вкуса металла. Вмиг понял, что больше не может выносить этого давления, постоянных унижений. Он слишком устал. Уйти от осточертевшего директора он не может, но и терпеть его присутствие, бесконечные насмешки больше не в силах. Он сорвался на крик, выплеснув наружу всё, что накопилось в душе:              — Что ж Вы за человек такой, — крик заглох в начале, лишь местами прорывал дрожащий шёпот, — господин Хван?! За что Вы меня ненавидите? — спросил, теряя контроль над собой. — Что я Вам сделал? Какую статистику нарушил? Чем не вышел?              Но тут же понял, что совершил ошибку, перешёл грань, которую нельзя было пересекать. Он опозорился, показал свою слабость. Это оказалась последняя капля, переполнившая чашу терпения.       Омега направился к двери, готовый бежать прочь, куда глаза глядят, сжал дверную ручку, готовый вырваться на свободу, но Хёнджин вдруг оказался позади, совсем рядом. Его тело почти прижималось к спине Феликса, лишая пространства и отнимая воздух.              Феликс сглотнул. Кровь застучала в висках, заглушая все остальные звуки. Он не смел пошевелиться, боясь спровоцировать альфу, боясь представить, что может произойти дальше. Вдохнул терпкий, древесный аромат, который вмиг доминантно заполнял лёгкие, проникая в сознание, лишая воли и возможности сопротивляться.              Хёнджин возвышался позади, обжигал шею омеги, вызывая дрожь по всему телу. Феликс отсчитывал секунды перед неизбежным, не знал, что произойдёт дальше, но чувствовал нутром, что находится на грани страшного, что вот-вот произойдёт что-то, что навсегда изменит его жизнь. Пора увольняться, не иначе.              — С чего ты решил, — дыхание альфы коснулось уха Феликса, — что я тебя ненавижу?              Омега сглотнул слезы, шмыгнул носом.              — Пожалуйста… Не издевайтесь хотя бы сейчас. Я больше не могу… — умоляюще прошептал Феликс; с такой ощутимой болью, что даже сердце Хёнджина, казалось, дрогнуло. — Это просто не по-человечески.              Хёнджин развернул его к себе, движения, слегка небрежные и грубые, выдавали внутреннее волнение, которое он тщетно пытался скрыть. Он стёр слезы с лица омеги, оставив тому ощущение липкости и дискомфорта.              — Я же говорил, что такая работа не для омеги… — произнёс Хван, оправдываясь. — Такой стресс не должен падать на хрупкие плечи. Ты сломаешься.              Феликс ощутил себя окончательно раздавленным. Снисходительное унижение, тычки в нечто очевидное это были, а не забота. Покровительственный тон, адресованный тому, кто был не полноценным человеком, а хрупкой вазой, какую нужно оберегать от малейшего дуновения ветра: омега есть омега.              — Из-за Вас же работа стала невыносимой! — с протестом воскликнул Феликс, полный очевидной и небезосновательной горечи обиды, горечи сводящей с ума несправедливости. — Всё было хорошо, пока Вы не начали на меня… Давить! Валить пока не начали!              Хёнджин заговорил холодно и с расчётом, декламировал заученный текст, будто ранее репетировал:              — На моём месте мог оказаться другой, куда более неприятный и жёсткий начальник. Не для омеги такое место, — бесстрастно произнёс окончательный вердикт, не подлежащий обжалованию. — Формально равенство прав и свобод закреплено в ключевых документах нашей страны, но если судить объективно, омеги — сомнительные сотрудники. Их эффективность ниже, чем у бет и альф, к тому же с ними куда хлопотнее. У них не преобладают необходимые качества, например, соревновательный дух, инициативность и самоконтроль. К тому же у омег банально другая функция, и такая работа пойдёт во вред организму.              Феликс сглотнул.       — Куда уж жёстче…              — Я очень ответственный человек, — невозмутимо заявил альфа. — Я берегу своих сотрудников. Особенно тех, кто мне небезразличен, — добавил намёк, который омега не сразу распознал.              Прежде чем омега успел возразить, Хёнджин продолжил напирать:              — Уволься, — в, казалось, тысячный раз потребовал. — Я буду давать тебе деньги. Тебе не нужно здесь мучиться, — со всей серьёзностью предложил, в этих словах даже, показалось, прозвучала своя забота.       Сейчас он предлагал не помощь, а клетку, золотую клетку, в которой омега будет заточен вновь по собственной воле.              Феликс в ужасе отпрянул, вжавшись в дверь, поняв, что развернулось нечто в край абсурдное и нелепое, что жизнь превратилась в какой-то дурной сон, из которого он никак не мог проснуться. В голове мелькнули детские воспоминания о глупых и неуклюжих ухаживаниях: дёрганье за волосы, лепка жвачки на одежду, толкание в спину. Всё это были знаки внимания, выраженные в извращённой форме; Хёнджин, подобно неразумному ребёнку, не знал другого способа выразить симпатию.              Как в детстве, глупое и нелепое, неправильное ухаживание. Оскорбляет, унижает, бьёт — один чёрт — любит!              Феликс уставился на альфу, пытаясь понять мотивы, заглянуть в глубину души, и разглядел в глазах не ненависть, а странную смесь собственничества и… чего-то ещё. Хёнджин не пытается его уничтожить, он пытается по-своему, как умеет (или не умеет совсем), защитить?              — Ваша взяла, — Феликс вскинул руки, отплёвываясь. — Я увольняюсь. Дайте бланк, и Вы больше меня не увидите, — отрезал со жгучей ненавистью.              Впервые Феликс увидел альфу встревоженным. На лице проступила растерянность, тот не ожидал такого поворота событий, с чего-то идеальный план дал трещину.              — Ты не понял? Нет, я не это имел в виду, — Хёнджин схватил омегу за руку. — Я, наоборот, хочу видеть тебя. Но в неформальной обстановке. Где-то не на работе.       Феликс с презрением усмехнулся, видя насквозь, и, разумеется, видя всю фальшь и лицемерие.              — Увидимся на улице, когда будем расходиться по домам. Других вариантов нет.       Он аккуратно сжал дверную ручку, норовя покинуть тесный и опасный кабинет. Однако Хёнджин не отпускал, накрыл руку своей, не давая открыть дверь.             — Такой омега не должен работать вовсе, — решил во что бы то ни стало добиться своего.              Феликс зажмурился, чувствуя, как внутри нарастает теперь уже реальная тревога.              — Какой такой? — переспросил с напускной невинностью, будто впрямь не понимал, о чём идёт речь.              — Ответственный, исполнительный, самоотверженный и безотказный. Продолжать?              Феликс покачал головой — мгновенно созрел план. Ещё возможно обернуть ситуацию в свою пользу и сполна отомстить Хёнджину за все унижения.              — Что конкретно Вы хотите? — омега изменил тон на помягче.              Хёнджин ответил прямо, лаконично и серьёзно, как подобает директору, привыкшему отдавать конкретные приказы:              — Тебя.                    — Ладно, — согласился Феликс, разворачиваясь. — Ваша взяла, но…              Хёнджин, не дожидаясь окончания фразы, впился в его губы, как голодный зверь. Поцелуй был ошеломляюще жадный, альфа пытался утолить многолетнюю жажду. А Феликс давно не целовался: работа лишила многих радостей жизни, всё, что он делал, это работал, работал и работал, он был машиной, запрограммированной на выполнение задач. Поэтому, когда альфа прижал к двери, протолкнул язык в рот, Феликс растерялся и забыл, как дышать. Но, собравшись, попытался поцеловать Хёнджина в ответ и в порыве безнаказанности укусил за губу. Это был крохотный выплеск накопившегося.              — Поехали ко мне? — предложил альфа, отстранившись.              — Можем прямо здесь.              — Тебя такое возбуждает? — Хёнджин поднял бровь.              Феликс ответил резче, чем планировал:              — Меня возбуждает грубость.              Он слегка оттолкнул Хёнджина, между делом давая понять, что не так прост, как кажется.              Феликс протянул руки и, смотря на галстук альфы, потребовал:              — Свяжите меня.              Необходимо, чтобы на омежьих руках остались следы, как доказательства связи, жирные улики для будущего суда. Хёнджин, будто чуя намерения, не спешил.       — Что, не привлекаю уже? — с горечью усмехнулся Феликс, надеясь, что провокация поможет.              — Нет, просто не ожидал, что после рабочего дня у тебя останутся силы, — честно ответил Хёнджин. — Видимо, не так уж я давил.       Он неспешно развязал галстук, за плечо повернул омегу спиной к себе и начал связывать запястья, не жалея дорогого аксессуара, но жалея кожу. Затягивал узел как мог, потому что Феликс всё время просил потуже, сколько не затягивай — ему недостаточно.              У Феликса не было сил на секс, но это необходимо для осуществления плана, ради достижения цели. Целей он привык достигать. Или расшибаться, достигая.       — Толкните меня, возьмите как можно грубее, — вполголоса потребовал. — Вы же садист конченый.              Хёнджин потакал желаниям, исполнял роль в его сценарии.       — Лёгкий БДСМ — всегда интересно. Но если что, я готов остановиться в любой момент, — осведомил с долей сомнения.              — Нет, делайте жёстко и грубо, будто берёте силой! Не останавливайтесь, даже если я попрошу, — громче потребовал Феликс, взыграла провокация, покуда он с удовольствием подталкивал альфу к краю пропасти.              Зачем убивать директора, если можно уничтожить его репутацию, лишить всего, что дорого? Феликс решительно настроен заявиться в полицию и сообщить об изнасиловании, и пусть весь мир узнает, какой Хёнджин Хван на самом деле больной ублюдок! Может, это даже хорошо, что на все десять этажей всего один омега.              Феликс понимает, что играет с огнём, но он уверен, что сможет победить в этой опасной игре. В этот раз точно сможет перехитрить дьявола. И стоило начать, тело предательски оставило, ответив на прикосновения альфы. Хёнджин схватил за шею, крепко, но без боли, вновь впился в губы, заявляя о праве на это каждым движением языка. Внутри омеги разгоралось пламя, он упускал контроль над собой, и начавший твердеть член тому явное подтверждение.              Хёнджин, потакая желанию и собственному голоду, небрежно приволок омегу к столу, толкнул на поверхность, не беспокоясь о документах и рассыпавшейся канцелярии. Торопливо расстегнул его брюки, которые одновременно любил и ненавидел — слишком облегали ягодицы, рывками стянул к коленям вместе со ставшим влажным бельём.       — Тебя растянуть? — снисходительно предлагает, высвобождая собственную эрекцию. Феликс, скривившись, отворачивается, ложится животом на стол.       — Вам что непонятно в моих словах? — цедит, нервничая от ощущения холодной древесины, прижимающейся к коже. — Я же омега, у меня «функция». Входите.       Незамедлительно он почувствовал головку члена, горячую и требовательную. Сразу напрягся, задумавшись сменить мнение и приготовившись к боли, но альфа дразнил, не спешил входить. «Пожалуйста», — прошипел и стиснул зубы: работа убила личную жизнь, это будет первый секс с альфой за долгое время воздержания ради неблагодарной компании, но тот должен быть как можно жёстче. Чем больше травм, тем лучше.              Вот только Феликс не мазохист, он в этом уверен. И сердце внутри неприятно сжимается, вопреки настрою.       — Так ты человек, а не дырка.              — Я про биологический аспект, — упав лбом на столешницу, ощущая, как начинают затекать связанные за спиной руки, простонал Феликс. Он точно должен посадить этого человека, нет в нём ничего даже близко хорошего, очередной конченный альфа. — Я же теку, входите.              Ощущение, как смазка стекает по бёдрам, так же отвратительно, как сам факт её выделения. Но всё оно стоит того.              Стоит.       — Твоё дело, — хмыкает Хёнджин, сжимая упругую ягодицу: не зря по этажам гонял.              Пылкую решимость, от которой немного подустал, Хёнджин уважает. Без дальнейших предупреждений вонзился, и омега вскрикнул от резкой боли, но продолжил терпеть. Тело растягивалось, чтобы вместить внушительные размеры альфы, к которым омега не был готов, но неожиданно ощутил себя наполненным, востребованным… Никогда ещё не был так уязвим, так беззащитен, и это по-своему опьяняло. Хёнджин начал толкаться, двигался грубо, будто пытался сломать очередную игрушку, заставить погромче кричать: старательно выполнял спрос на жестокости. И всё же с каждым толчком Феликс чувствовал, что приближался к приятному. Боль смешалась с удовольствием, крутила низ живота тягостным возбуждением.       Стоны альфы становились громче, дыхание обжигало шею, пока он целовал и покусывал кожу; бёдра врезались в животном ритме, вынуждая омегу плавиться, терять решимость и бойкий настрой. Альфа толкался, заявляя права. Феликс всё терпел, уверенный, что это последний раз, когда он чувствует себя так, последний раз, когда будет во власти этого мужчины, который действовал всё жёстче, хватал и сжимал грубее… Альфа вбивался совершенно безжалостно. Конечно, попросили быть грубее, но с омегой же дело имел! Так похоже на директора Хвана: что все предыдущие встречи, что сейчас стремится доказать своё превосходство.       Феликс вздрогнул всем телом, неизбежно ощутил, что сейчас кончит, и вмиг возненавидел себя за это, возненавидел альфу за то, что тот заставил чувствовать себя… Так. Так невыносимо. Но когда наслаждение с головой захлестнуло, он не мог не выгнуть спину, до боли вжавшись тазобедренными косточками в твёрдое дерево. Зубы Хёнджина впились в мягкую плоть шеи, боль пронзила позвоночник омеги, и хуже метки ощущение распирающего узла, верного знака, что намерения альфы оказались куда серьёзнее. Это было то, чего Феликс не испытывал годами, и оно было удушающим, разрывающим на части. Феликс заскулил, царапая ногтями лакированный стол, пока узел раздувался всё больше. И когда последние толчки оргазма утихли, почувствовал, как на его лице непроизвольно расплывается расчётливая улыбка.       Альфа получил желаемое, но не подозревал, что только что дал старт собственному падению.              Это было лишь начало мести, сладкий вкус грядущего взбудоражил омегу. Битва была выиграна альфой, но война ещё далека от завершения.              Глаза Хёнджина сверкали торжеством, он вгонял зубы в шею омеги всё глубже, крепко прижимаясь бёдрами, не позволяя выйти ни капле.              Мысли Феликса лихорадочно метались, тело била дрожь. Когда альфа, наконец, выйдет, на шее останется след, клеймо, которое будет свидетельством произошедшего — всё равно что с повинной заявить на самого себя.       Однако они этого не обговаривали. Насколько глубоко вышло? Это можно считать полноценной меткой? Можно ли будет носить её как символ своей победы?              Феликс сделал глубокий вдох, боль утихла, превратившись в тупую пульсацию. Он позволил себе насладиться ощущением силы, разливавшимся по телу. Его окутывал запах альфы, запах, который останется с ним надолго, который станет очередным доказательством! Феликс медленно провёл языком по губам, наслаждаясь вкусом победы, неожиданным восторгом. Он воспользуется этим моментом, чтобы поставить Хёнджина на колени, заставить пережить ту же беспомощность, какую сам чувствовал каждый день в офисе, в этом чёртовом кабинете.       Альфа недооценил его, и дорого за это заплатит.              Хёнджин рухнул сверху, тяжело дыша. Омега поймал вес, испустив выдох. Это последний раз, когда Хёнджин Хван прикасался к нему.       Завтра он пойдёт в полицию, а после к знакомому журналисту, пробьётся на телевидение, и альфа будет жалеть о каждой секунде, о каждой исправленной в идеальном отчёте буковке…              «Здесь камера», — выдохнул Хёнджин, и Феликс замер.              Мысль вызвала садистскую улыбку на губах, она застыла, но вот насладиться победой не получается.              — Что? — растерянно прохрипел омега.              — Камеры установлены в каждом помещении, каждом кабинете без исключений, — повторил альфа, проводя языком по позвонкам омеги, ощущая следы укуса. — Слепых зон в моём кабинете нет и быть не может.              — Ты… — голос предательски задрожал.              Это крах. Это пиздец. Это всё.       Всё.       Последняя капля. Дальше — жестокое убийство, преступление на почве страсти.              — Не беспокойся, я не стану ничего делать с записью и другим увидеть не позволю, — проурчал альфа, но Феликсу легче не стало. Не о том он волновался! — Воспользуюсь исключительно в случае необходимости.              — Ублюдок, — сквозь зубы выплюнул омега, сразу же начав пытаться вылезти из-под придавившего альфы. — Отпусти меня!              — Пока ты подделывал доказательства преступления, я работал над алиби, — усмехнулся Хёнджин, и сейчас он имел полное право самодовольно скалиться. — И не пытайся, член ты мне не оторвёшь, так что спокойно жди, когда спадёт узел.              — Понятия не имею, о чём ты, — сквозь зубы шипит омега и вовсю ёрзает, собрав силы, сопротивляется и пытается скинуть с себя альфу. — И всё равно метка без согласия — статья! Не говоря уже о репродуктивном насилии.              — Камера пишет и звук, — невинно отвечает альфа, настойчивее вдавливая омегу в стол. — Но на ней только твои требования быть пожёстче, а вот «вытащи» или «не кончай в меня» там нет. Тебе следовало пытаться драться, царапаться, реветь… Хотя бы покричать, чтобы услышали уборщики, охранники… камеры.              — И часто тебя пытаются засудить омеги? — сдаётся Феликс, перестав бороться, положив голову на деревянную поверхность.              — Бывало. Но, скорее, это был шантаж.              — Поэтому омег не принимаете?              — Омег не принимают в крупные компании в принципе, так как работники из них не самые надёжные в силу природы, — так же спокойно, как раньше, поясняет Хёнджин. Ведь личного и впрямь ничего в этом пункте нет.              — Уволишь меня теперь?              — Нет, — но Феликсу ещё хуже, он и сам после такого пойдёт и напишет заявление по собственному, и пускай зло торжествует. Альфа добивает в очередной раз: — Ты сам уйдёшь.              — Ликуешь? Довёл до увольнения.              — Я просто реалист, — Хёнджин приподнялся, позволив омеге сделать нормальный вздох. — Ты хотел играть грязно, я сыграл ещё грязнее. Каждый получил, что заслужил. Мириться будем?              Феликс отвернулся, не желая больше видеть лицо альфы. Он понимал, что ни он, ни Хёнджин не одержали настоящей победы. Они просто обменялись ударами, оставив друг на друге шрамы, которые будут напоминать о произошедшем. Уволившись, Феликс уйдёт из жизни Хёнджина, но их столкновение навсегда останется в памяти каждого.              — Я настойчивый, — не отступает омега. — Есть камеры или нет, я что-нибудь придумаю, — говорит уверенно, но тихо: вдруг звук и правда пишется.              — Я куда более настойчив, — парирует Хёнджин. — Так не нравится течка? Гробишь себя всевозможными таблетками, чтобы заработать? Всё решаемо декретом.              — Что? — просипел Феликс, покосившись на наглеющего со скоростью света альфу. — Господин Хван, что такое Вы…              — Он оплачиваемый, — продолжает Хёнджин. — Не будешь сидеть на блокаторах и гробить нервы на работе. Достойный вариант.              — И мне что, всю жизнь беременным ходить?! — из последних сил возмущается омега. — Вы меня в промышленный завод превратить решили?!              О какой любви речь? Тут ненависть в чистом и концентрированном виде!              — Разок девять месяцев походишь, а там как пойдёт. В любом случае тебя будет содержать твой альфа.              — Мой альфа?              — У ребёнка-то отец есть.              — То есть Вы…              — Можешь не отрабатывать, завтра оставайся дома, — перебивает Хёнджин. — Тебе надо собрать и упаковать вещи, я пришлю водителя к вечеру, а ещё было бы прекрасно, если бы ты подумал над тем, как хочешь провести свадьбу и где будет медовый месяц…              Феликс не слушает. Он лежит, ощущая тяжесть и запах альфы, ощущая его самого внутри, и пытается понять, в какой момент будет лучше свершить задуманное: довести до инфаркта в первую брачную ночь, утопить на Гавайях в медовый месяц или, когда родится ребёнок… довести до нервного срыва, чтобы, наконец, накатать на него заявление?