Escape

Небо горело. Небо горело серым, пепельным пламенем. Хёнджин чувствовал этот жар на своей коже, даже находясь в квартире, за закрытыми шторами. Этот серый, как похоронный пепел, мир давил на него, лишая воздуха, загоняя в угол. Он взглянул на отражение в зеркале. Холодный взгляд, как иней, покрывал его лицо. В глубине зрачков плескалась тревога, которую он так отчаянно пытался скрыть. Он знал, что причина его тревоги сейчас спит в соседней комнате. Бан Кристофер Чан. Он прикрыл глаза, и перед ним возникло его лицо. Лицо, которое он когда-то любил больше всего на свете. Лицо, которое теперь вызывало у него лишь смесь страха и болезненной привязанности. Он помнил, как все начиналось. С искры, с нежного прикосновения, с робкого признания. Они были молоды, полны надежд и мечтали изменить мир. Чан был его героем, его опорой, его путеводной звездой. Он видел в Чане силу, уверенность, мудрость. То, чего так не хватало ему самому. Чан обещал ему защиту, любовь, понимание. И Хёнджин поверил. Он отдал ему свое сердце, свою душу, свою жизнь. Но со временем что-то изменилось. В глазах Чана появился холод, в голосе — надменность. Его прикосновения стали жестче, слова — острее. Он начал контролировать каждый его шаг, каждое его слово, каждую его мысль. «Я делаю это ради тебя,» — говорил Чан. «Я просто хочу, чтобы ты был лучшим. Я просто хочу, чтобы ты был со мной в безопасности.» И Хёнджин верил. Он убеждал себя, что Чан прав, что он просто проявляет заботу. Он прощал его вспышки гнева, его унижения, его ревность. Он терпел, потому что боялся потерять его. Он боялся остаться один. Он боялся, что без Чана он никто. Он открыл глаза и снова посмотрел в зеркало. Увидел не просто страх. Видел признаки той самой ненависти, что разъедала всё внутри, и заставляла с трудом переносить каждый день. Он тихо вздохнул, понимая, что нужно что-то менять. — Ты мой ангел, — прошептал Чан, прижимая его к себе так сильно, что у Хёнджина перехватывало дыхание. Они лежали в постели, в тишине. Чан крепко держал Хёнджина в своих объятиях, словно боялся, что тот сбежит. И Хёнджин действительно хотел сбежать. Он хотел вырваться из этой клетки, в которую превратилась их любовь. — Не уходи, — прошептал Чан, прижимаясь к его волосам. — Я не могу без тебя. Эти слова всегда останавливали Хёнджина. Он знал, что Чан действительно не может без него. Он видел это в его глазах, в его отчаянных поступках. И эта слабость Чана держала его в этих отношениях сильнее, чем любая другая причина. Он не мог его бросить. Он не мог причинить ему боль. Но он и не мог больше терпеть это. — Я здесь, — ответил Хёнджин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я никуда не уйду. Он знал, что это ложь. Знал, что рано или поздно он сорвется. — Почему ты такой холодный? — спросил Чан, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Почему ты больше не улыбаешься мне? Хёнджин не знал, что ответить. Он не мог объяснить Чану, что его улыбка умерла под гнетом его контроля. Он не мог сказать ему, что его прикосновения больше не вызывают тепла, а лишь дрожь. — Я просто устал, — ответил он, отводя взгляд. Чан нахмурился. — Ты устал от меня? — Нет, — ответил Хёнджин, хотя в глубине души знал, что это правда. — Тогда докажи, — сказал Чан, его голос звучал требовательно. — Покажи мне свою любовь. И Хёнджин снова подчинился. Он целовал Чана, обнимал его, говорил ему нежные слова. Он играл роль любящего партнера, хотя внутри него все кричало от боли. Он снова предал себя. Снова продал свою душу. — Дьявол зовет меня, — прошептал Хёнджин в пустоту, когда Чан уснул. — Есть много причин сломаться. Он чувствовал, как тьма сгущается вокруг него, как она поглощает его свет. Он боялся, что однажды он просто исчезнет, растворится в этой серости. «Словно по волшебству, я хочу остановить это время,» — прошептал он, глядя на спящего Чана. Он мечтал о том, чтобы повернуть время вспять, чтобы вернуться к тому моменту, когда их любовь была чистой и светлой. Но он знал, что это невозможно. — Возьми меня за руку, убежим, — прошептал он, глядя на свою руку, дрожащую от напряжения. — Я буду стоять перед тобой, убежим, возьми меня за руку. Он мечтал о побеге. О том, чтобы вырваться из этого кошмара и начать все сначала. Но он не мог оставить Чана. Он не мог обречь его на одиночество. Он хотел, чтобы Чан снова стал тем, кем он был раньше. Чтобы он снова увидел в нем свет, чтобы он снова полюбил его всем сердцем. — Я не могу отпустить тебя, — прошептал Чан во сне, словно услышав его мысли. — Ведь мир вот-вот рухнет. И Хёнджин снова остановился. Снова поверил в то, что он нужен Чану. — Просто следуй за мной, я буду вести тебя днем и ночью, — прошептал Чан. — Сбежим сейчас. Он протянул руку и взял руку Хёнджина. Его прикосновение было холодным, но Хёнджин почувствовал, как в его сердце вспыхивает надежда. — В обмен на эту боль, можешь пообещать мне, показывать свою любовь ко мне каждый день? — прошептал Чан. Хёнджин посмотрел на него. В его глазах он увидел отчаяние, страх, потребность. Он увидел человека, который боится потерять его. — Я обещаю, — прошептал Хёнджин. И он снова солгал. Снова предал себя. Но он не мог иначе. Он не мог бросить Чана. Они были связаны одной цепью. Цепью, сотканной из любви, страха, вины и отчаяния. Цепью, которая держала их вместе, но и душила одновременно. — Пойдем со мной, давай сбежим сейчас, — прошептал Чан. И Хёнджин снова согласился. Они сбежали. Сбежали от своих проблем, от своих страхов, от самих себя. Они поехали в другой город, в другую страну, на другой континент. Они пытались начать все сначала, но их прошлое преследовало их повсюду. Ритм твоего сердца громко стучит. Чан заставлял Хёнджина почувствовать то, чего он сам хотел — возбуждение от опасности, но его не покидало чувство тревоги. Они были вдвоем в этом мире. И им было плохо друг с другом, но еще хуже — порознь. — Я не могу отпустить тебя, — кричал Чан, разбивая зеркало в ванной. Хёнджин молча смотрел на него, не зная, что сказать. Он привык к этим вспышкам гнева. Он привык к тому, что Чан вымещает на нем свою злость. Хёнджин молчал. Он не мог больше обещать то, что не мог выполнить. Хёнджин покачал головой. — Я не могу больше, — сказал он. — Я устал. Чан замер. Он посмотрел на Хёнджина с удивлением. — Что ты сказал? — спросил он. — Я сказал, что устал, — повторил Хёнджин. — Я устал от всего этого. Я устал от тебя. Я устал от себя. Чан нахмурился. — Ты хочешь меня бросить? — спросил он. — Я не знаю, — ответил Хёнджин. — Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Чан подошел к нему и взял его за руку. — Не делай этого, — прошептал он. — Не бросай меня. Я не могу без тебя. Хёнджин посмотрел в его глаза. Он увидел в них страх, отчаяние, потребность. Он увидел человека, который боится остаться один. И он снова почувствовал вину. Снова почувствовал, что не может его бросить. Но на этот раз что-то изменилось. На этот раз он почувствовал не только вину, но и злость. Злость на Чана, на себя, на всю эту ситуацию. Он вырвал свою руку из его руки. — Нет, — сказал он. — Я больше не буду терпеть это. Я больше не буду жить ради тебя. Я буду жить ради себя. Чан посмотрел на него с ужасом. — Ты не можешь этого сделать, — сказал он. — Ты мой. Ты всегда будешь моим. Хёнджин усмехнулся. — Я не вещь, — сказал он. — Я человек. И я имею право на свою жизнь. Он развернулся и ушел. Он ушел из их дома, из их жизни, из их кошмара. Он не знал, что его ждет впереди. Но он знал, что он больше не вернется. Он был свободен. Но свобода эта была горькой на вкус. Он чувствовал себя потерянным, одиноким, испуганным. Он скучал по Чану. Скучал по его прикосновениям, по его голосу, по его объятиям. Но он знал, что это — яд. Яд, который медленно убивал его. Он должен был это остановить. Он должен был спасти себя. Хенджин нашел убежище в дешевом мотеле на окраине города. Он сидел на кровати, глядя в окно, и чувствовал, как его сердце разрывается на части. Он знал, что должен порвать с Чаном навсегда. Он знал, что это единственный способ спасти себя. Но он не мог. Он любил Чана. Любил его до безумия, до боли. И эта любовь была его проклятием. В дверь постучали. Хёнджин замер. Он знал, кто это. Он не ответил. Дверь распахнулась. На пороге стоял Чан. Его лицо было искажено болью и гневом. — Ты не можешь от меня убежать, — сказал он. — Ты всегда будешь моим. Он вошел в комнату и захлопнул дверь за собой. Хёнджин попытался убежать, но Чан схватил его и прижал к стене. — Я люблю тебя, — прошептал Чан, глядя ему в глаза. — Я не могу без тебя. Он поцеловал его. Поцелуй был грубым, требовательным, словно Чан пытался доказать свое право на него. Хёнджин оттолкнул его. — Нет, — сказал он. — Я не хочу этого. Чан не слушал. Он снова поцеловал его, и на этот раз Хёнджин не сопротивлялся. Он поддался. Он позволил Чану завладеть им. Хёнджин пытался отстоять свою независимость, требовал уважения, но Чан, как всегда, перевернул все с ног на голову, обвинил его в неблагодарности, в предательстве. А потом, как всегда, гнев перешел в другое русло, в иррациональную, обжигающую страсть. Теперь Чан навалился на него всем телом, придавливая к кровати. Хёнджин попытался вырваться, но его попытки были тщетны. Чан был сильнее, он всегда был сильнее. Он сжал его запястья над головой, не давая даже пошевелиться. Боль пронзила руки, но Хёнджин молчал, стиснув зубы. Затем последовал поцелуй. Не нежный, не любящий, а грубый, собственнический, словно Чан пытался выжечь на его губах свою метку. Хёнджин попытался отвернуться, но Чан перехватил его подбородок и силой повернул лицо обратно. Он впился в его губы, сминая их, кусая, требуя подчинения. Хёнджин сдался. Он перестал сопротивляться, позволяя Чану делать с собой все, что тот пожелает. Он знал, что это бесполезно. Он знал, что Чан не остановится, пока не получит то, что хочет. Бан оторвался от его губ, тяжело дыша. Его взгляд был мрачным, угрожающим. — Ты мой, ты это знаешь? — прорычал он, прижимаясь своим твердым членом к бёдрам Хёнджина. Он чувствовал его возбуждение, его желание, и это только подливало масла в огонь. — Никто даже не смеет посмотреть на тебя. Ты принадлежишь мне. И я никому тебя не отдам. Эти слова прозвучали как приговор. Хёнджин почувствовал, как по спине пробегает холодок. Он знал, что Чан говорит всерьез. Он был одержим им, и эта одержимость пугала его до смерти. Чан одной рукой стянул с Хёнджина его футболку. Ткань порвалась под его сильными пальцами, и куски ее остались валяться на полу. Хёнджин задрожал от холода и унижения. Чан не обратил на это внимания. Он сорвал футболку и, не раздумывая, привязал ею руки Хёнджина к изголовью кровати. Узлы были затянуты крепко, лишая его всякой возможности сопротивляться. Хёнджин почувствовал, как к глазам подступают слезы. Он хотел кричать, хотел вырваться, но он был беспомощен. Он был в ловушке, в плену своей болезненной любви. Чан начал спускаться ниже, покрывая его тело быстрыми, обжигающими поцелуями. Он целовал его шею, плечи, грудь, сжимая тонкую талию в своих сильных руках. Он облизал его соски, заставляя Хёнджина выгнуться в спине и тихо застонать. Чан усмехнулся, услышав его стон. Он знал, что Хёнджин все еще хочет его, несмотря на все, что он ему причинил. Он наслаждался своей властью над ним. Он провел языком по животу Хёнджина, опускаясь все ниже и ниже. Кожа парня покрылась мурашками, он громко выдохнул и втянул живот. Чан снова усмехнулся, чувствуя, как Хёнджин трепещет под его прикосновениями. Он быстро расстегнул брюки Хёнджина и стянул их с него вместе с боксерами. Теперь Хёнджин лежал перед ним полностью обнаженным, беззащитным и уязвимым. Чан начал покрывать его бёдра быстрыми влажными поцелуями, заставляя Хёнджина извиваться и тихо постанывать. Он целовал его внутреннюю поверхность бедер, дразня его, доводя до предела. Хёнджин чувствовал, как его тело горит от желания. Он хотел, чтобы Чан остановился, но он и хотел, чтобы он продолжал. Он был разбит, сломлен, но он все еще жаждал его прикосновений. Холодный свет луны, проникавший сквозь неплотно задернутые шторы, очерчивал изгибы обнаженного тела Хёнджина. Он лежал на смятых простынях, связанный, беззащитный, но в то же время странно возбужденный. Чан смотрел на него сверху вниз, его глаза горели темным, нечитаемым огнем. — Ты мой, — прошептал Чан, его голос звучал хрипло и требовательно. — И я заставлю тебя это запомнить. Хёнджин попытался отвернуться, но Чан перехватил его подбородок и силой повернул его лицо обратно. Он облизнул свои пальцы, смазывая их слюной, и медленно поднес их к заднему проходу Хёнджина. Хёнджин вздрогнул. Он знал, что будет дальше. Он знал, что Чан любит причинять ему боль, что он наслаждается его страданиями. Чан не спешил. Он медленно водил пальцами вокруг его ануса, дразня его, доводя до предела. Хёнджин задыхался, его тело била дрожь. Затем Чан сделал резкий толчок и вставил сразу два пальца в его задний проход. Хёнджин гортанно простонал, его тело выгнулось в спине. Боль была острой, пронзительной, но в то же время странно приятной. — Тише, тише, — прошептал Чан, наклоняясь к его уху. — Не кричи. Я не хочу, чтобы кто-нибудь услышал, как ты умоляешь меня. Он начал двигать пальцами внутри Хёнджина, растягивая его, подготавливая к большему. Хёнджин стиснул зубы, пытаясь подавить стоны. Он не хотел доставлять Чану удовольствие. Чан, словно почувствовав его сопротивление, ускорил темп. Он двигал пальцами все быстрее и быстрее, сильнее растягивая его задний проход. Боль стала невыносимой, и Хёнджин больше не мог сдерживаться. Он начал стонать, захлебываясь от слез. Наконец Чан остановился. Он вытащил пальцы из его заднего прохода. Хёнджин облегченно выдохнул, пытаясь отдышаться. — Ты был хорошим мальчиком, — прошептал Чан, глядя на него с насмешливой улыбкой. — Теперь ты готов к настоящему удовольствию. Затем Чан вошел в него одним резким движением, на всю длину. Хёнджин закричал от боли, его тело пронзила острая, обжигающая волна. Чан начал двигаться, толкаясь все глубже и глубже. Он грубо сжимал бёдра Хёнджина до синяков, а периодически шлепал его по попе, заставляя его вздрагивать от каждого удара. Хёнджин пытался отстраниться, но Чан крепко держал его, не давая даже пошевелиться. Он был в его власти, полностью и безраздельно. Иногда Чан специально замедлялся, издевательски растягивая удовольствие. Хёнджин задыхался от нетерпения, от желания, чтобы это все закончилось. Но Чан лишь усмехался, наслаждаясь его мучениями. А потом, внезапно, он снова ускорялся, толкаясь яростно и безудержно. Хёнджин кричал, его тело содрогалось в конвульсиях. Боль и удовольствие сливались воедино, превращаясь в невыносимую, но в то же время невероятно возбуждающую смесь. Он ненавидел Чана, но он и любил его. Он хотел, чтобы это все закончилось, но он и не хотел, чтобы это заканчивалось никогда. Он был в плену своей любви, в плену своей страсти, в плену своей зависимости. И он знал, что никогда не вырвется из этого плена. Чан продолжал двигаться, его тело было напряжено, его лицо искажено страстью. Он не говорил ни слова, лишь тяжело дышал и стонал. Хёнджин закрыл глаза и отдался своим ощущениям. Он перестал сопротивляться, позволяя Чану делать с собой все, что тот пожелает. И в этот момент он почувствовал приближение оргазма. Его тело задрожало, его мышцы сократились. Чан почувствовал его приближение и тоже ускорился. Он толкнулся в него в последний раз, и его тело забилось в конвульсиях. Он извергся в Хёнджина, заливая его своим семенем. Хёнджин закричал, его тело выгнулось в спине. После этого Чан обмяк и упал на него, придавив его своим весом. Они лежали в тишине, измученные и опустошенные. Хёнджин открыл глаза и посмотрел на Чана. Его лицо было умиротворенным, спокойным. Он выглядел счастливым. Хёнджин почувствовал, как по его щеке катится слеза. Он ненавидел Чана. Но он и любил его. И он знал, что никогда не сможет его отпустить. Их связь была слишком сильной, слишком болезненной, чтобы ее можно было разорвать. Это не было любовью, это было насилие. Страстное, безумное, разрушительное насилие. Они оба знали, что это неправильно. Но они не могли остановиться. После этого они лежали в постели, измученные и опустошенные. — Я ненавижу тебя, — прошептал Хёнджин, глядя в потолок. — Я знаю, — ответил Чан. — Но ты все равно любишь меня. Хёнджин промолчал. Он знал, что парень прав. Он ненавидел его, но он все равно любил его. Именно это делало их отношения такими разрушительными. Они были связаны не только любовью, но и ненавистью, страхом, зависимостью. Они были двумя половинками одного целого, целого, которое было сломлено, искалечено, отравлено. Они не могли быть вместе, но они не могли быть и порознь.Они были обречены на вечный круг насилия и страсти. Они были обречены на то, чтобы гореть в сером пламени их сломанной любви. Чан приподнялся и навис над Хёнджином, его глаза горели диким огнём. — Мы сбежим, — прорычал он. — Сбежим туда, где никто не сможет нас найти. Там, где будем только ты и я. И ты будешь любить меня, только меня. Ты будешь принадлежать мне, только мне. И Хёнджин знал, что он прав. Они сбегут. Они снова сбегут от мира, от себя самих, в свой личный ад, где страсть и ненависть будут вечно переплетаться, сжигая их изнутри. Он понял, что это и есть их побег — не в свободу, а в бесконечное повторение цикла. И в этом цикле он был обречен вечно бежать и вечно возвращаться. Их побег — это проклятие. И он принимал его. Потому что, как бы безумно это ни звучало, он не представлял своей жизни без этого проклятия, без этого адского пламени, без Чана. В сером мире, горящем вдали, они были вместе. Навсегда.