Слабость

Неоновое окружение плывёт перед глазами, яркими вспышками пронзает виски. Краски мешаются, превращаются в сплошное грязное пятно. В нём легко угадываются очертания смерти. Стоит, хромированная с ног до головы сука, угрожающе наставляет богомолы и насквозь прожигает красными огнями в пустых глазницах. Ви хищно усмехается – кровь брызжет из треснувшей губы, металлом прожигает язык, – провоцирует и едва не катится вниз по лестнице, когда зрение вновь сбоит. Дело ли в дешёвом пойле, ныне заменившем литры крови и разъевшем органы? Или в очередном умопомрачительном сбое в настопиздевшем чипе? Или, может, те уебки из бара всё же повредили оптику, когда с гиеновым смехом приложили её о стену? Впрочем, стоит ли искать причину? Разницы особо и нет: в голове и без того уже как пару недель огромная дырень, сквозь которую проглядывается развороченный, смертельно инфицированный мозг. Подвеска с пулей оставляет незаживающий ожог на груди, чёрный некротический след, не позволяет ни на секунды забыть о дне величайшего фиаско всей своей жизни. Дне, когда на руках кровь и мечты близкого человека, а собственное мёртвое тело ползёт сквозь груды мусора и искорёженного металла. И, конечно же, он тоже не позволяет забыть. Джонни пиздит, и пиздит, и пиздит. Без остановки и привычно не подбирая слов. О том, какая Ви тупая пизда, которая вместо решения проблем занимается пиздостраданиями посреди ебанного нигде. О том, насколько её решения абсурдны и лишены малейшего смысла, и если ей так хочется быстрее сдохнуть, то пусть лучше «пошире раскроет ротик для пистолета». Алкоголь глушит сознание и восприятие, и всё же не в силах одолеть, вытолкнуть на задворки разума одного настоебучего мудилу. Джонни синими всполохами раздражающе маячит перед глазами, принимая всевозможные пафосные позы и пуская по телу дико болезненные разряды тока. И сейчас он намного отчётливее и громче реального мира. Смертный приговор – никакие таблетки здесь уже не помогут. Джонни вновь заводит ужасно длинную тираду. Правда, её смысл легко уложить в несколько слов: Ви не просто тупа, но ещё и окончательно ебанулась. Добровольно запустила безумие под кожу, бледнеющую с каждым днём всё сильнее, слилась с ним, позволила ему накрепко сплестись с нервными волокнами. Словно в подтверждение, Ви бьёт наотмашь, как если бы Джонни и правда сейчас стоял возле входной двери, и сдирает кровавую корку с костяшек о стену, оставляя на той причудливый след. Злостное шипение срывается с обветренных губ, и ноги подводят, вынуждают в который раз проверить голову на прочность. Чужой издевательский смех самодельной бомбой с гвоздями взрывается в груди, вызывает очередной агонизирующий сбой всех систем. Ви, дрожа и борясь с тошнотой, поднимается рывком и наконец-то вваливается в старую добрую квартиру Мегабашни. Её встречает липкая духота, запах дешёвого ароматизатора и радостное мяуканье с лежанки возле кровати. Открытая бутылка, купленная по дороге, со звоном опускается на захламленный журнальный столик. Ви, словно подкошенная, падает на диван и откидывает отяжелевшую голову на спинку, прикрывая покалывающие глаза. Давненько она сюда не приползала ночевать. Предпочитала при случае останавливаться в новеньких, сияющих безупречной чистотой и лоском апартаментах в Глене. Аренда практически обнулила счёт, но было ли это сейчас хоть сколько-то важно? Когда тебе ставят неоспоримый диагноз «смертник», кажется, начинаешь впервые по-настоящему жить: не бежишь от неприятной правды и другим не позволяешь, голыми руками разрываешь ранее ограничивающие цепи и не зацикливаешься на мелочах, наконец-то замечаешь красоту этого проклятого города, пусть и прогнившего до самого основания, и блаженно набираешь полную грудь загрязнённого воздуха, даже если потом начнёшь харкать кровью. И вот она здесь, в небольшой, слегка захламлённой квартире Маленького Китая. Ибо именно эти картонные стены видели её, разбитую и потерянную, в первый день после поставленного диагноза, перевозбуждённую и нетерпеливую из-за получения крупнейшего в своей жизни заказа, до одури счастливую и воодушевлённую при переезде. И, конечно же, они помнят Джеки. Его громкий, заглушающий музыку смех, ёмкие ругательства на испанском, запах моторного масла, прогретой кожи куртки и благовоний из магазинчика Мисти. Помнят, как он занимал весь диван, закинув руки на спинку, когда вместе с Ви заваливался к ней домой после очередного совместного заказа. И за этим обычно следовали долгие душевные разговоры под банку пива или чего покрепче о лучшем будущем и таком себе прошлом, об извечной теме любви и блядских корпоратах. Пустоты в этих стенах заполнили мечты о Высшей лиге, иной жизни, воспоминания о неожиданном безоговорочном доверии к кому-то ещё, кроме самой себя, и животрепещущей поддержке в период очередных проёбов. Ви осматривает сквозь полуприкрытые веки квартиру. Образы, теплом окутывающие продрогшее, гниющее сердце, яркими всполохами вырисовываются перед глазами. Кажется, протяни руку, коснись их, они не пойдут цифровой рябью, не распадутся, оживут и продолжат существовать в своей обособленной реальности, где причиной для смеха служит вовсе не нервный срыв и на теле не отыскать и малейшего следа от пуль. Вот только у Ви с самообманом разговор короткий и совсем не дружеский. В обстановке особо-то ничего и не изменилось, разве что последние заказы принесли несколько новых «трофеев» и младший непушистых друг обзавёлся личным уголком. Но… Ви ведёт раскрытой ладонью по ткани дивана и с горечью признает: ей самой здесь уже не место. Она обратилась эфемерным образом, сотканным из потрёпанных нитей печали, слишком уж выбивающимся из счастливой картины той иной реальности. Неприкаянным призраком, который с каждым часом всё больше забывает, теряет себя и распадается без следа. И от неё за многие мили несёт сладостным разложением, едким сигаретным дымом и металлом крови. Ви неосознанно задерживает дыхание, а вонь никуда не исчезает, словно заполнила собой каждую альвеолу лёгких. Духота зудящим покалыванием облепляет тело, кожа «самурайки» плавит плоть. Тело ломит, плохо подчиняется приказам – попытки снять куртку быстро заканчивается на моменте оголения плеч. Раздражение жалящим роем гудит внутри – Ви рывком вновь её натягивает и дрожащими руками, беспорядочными движениями ищет по всем карманам пачку сигарет. Тихо. Только слышно тяжёлое дыхание и шуршание одежды – как давно Джонни перестал пиздеть? Помутнённый взгляд находит его напротив, на кровати. Сидит со скрюченной спиной, широко расставив ноги и привычно дыша синеватыми всполохами сигаретного дыма. Правда, затяжки слишком уж долгие и нечастые – хлопья пепла разбивают без следа о пол, – и глаза кажутся чёрными-чёрными из-за засевшей в них разъедающей злости с нотками осуждения. — И хули ты замолчал? — язык еле ворочается во рту, и слова звучат тихо, замедленно. — Устал от меня? Моих тупых решений? Думаешь, у тебя выйдет лучше? Ну так, вперёд! Забирай моё тело, заткни меня! Ви, хрипло посмеиваясь, не смотрит на Джонни, всё выворачивает карманы. Сигарет нигде нет: выронила в драке или уже успела приговорить пачку. Собственное Чужое осуждение затупившимся, заржавевшим лезвием рубит плоть на неравные части и скармливает их скалящемуся раздражению. Оно жиреет на них, дичает и жадно требует больше мяса, крови. Сигарет нигде нет, но ладонь вдруг ласкает приятный холод металла. Ви вытаскивает из кобуры пистолет, улыбается ему, словно давнему близкому другу. В кончиках пальцев, сжимающих рукоять, чувствуется знакомое покалывание. — Добавим тебе мотивации? — Ви вскидывает голову, заглядывая в чужую бездну радужек, и приставляет под наклоном дуло к подбородку. Не это ли Джонни пару часов назад предлагал? Закончить всё быстро, без лишней агонии, на своих условиях, не возвращая никому долги и оставляя после себя их ещё больше. Возможно, это не так уж и бессмысленно, в отличие от отчаянной, ожесточённой борьбы с кровью на губах и руках. Ви уже живёт в кредит – ещё одна пуля, которая несомненно вышибет остатки разума, будто бы так и просится. А вот Джонни… Джонни ещё вновь «спасать» мир от вездесущих хромированных клешней блядских корпораций. Правда, Ви забывает, что он неправильная переменная, с помощью которой не решить ни одно уравнение. Ему абсолютно похуй на её провокации и истерики, да и, наверное, на неё в общем, сколько бы поддерживающих, усыпляющих бдительность слов не находилось в его арсенале. Цифровая сигарета всё также незыблемо тлеет, а Джонни смотрит на Ви, как на ребёнка, решившего сыграть во «взрослые» сценарии и не понимающего их истинной сути. — Блядь, Ви… — эта связка слов уже практически второе имя, и, как всегда, на нём прокуренный голос будто бы ломается, хрипит ещё сильнее.  Джонни не отводит взгляда от её глаз – импланты всегда служили надёжной защитой от любопытства других и их попыток распознать слабость. Он же изначально по другую сторону барьера – рванными окровавленными клочьями вытягивает душу. — Бегая за ебанутыми, сама киберпсихознулась? Пуля мозги в жидкую кашу превратила, ржавым металлом присыпали сверху на свалке, а теперь её стремительно пожирает один мудаковатый террорист пятидесятилетней выдержки, у которого агрессии и ебанутости хватит на целый ядерный взрыв. Люди и при меньшем пиздеце впадали в киберпсихоз. Хоть звони Реджине и становись её подопытным кроликом. Может, у неё даже найдется «волшебная пилюля», что излечит Ви от её особого вида психоза. Сейчас кажется: было бы лучше, если бы она действительно сходила с ума, а Джонни являлся всего лишь грязной, жестокой проделкой её больного воображения. Ви даже не осознавала бы, что теряет себя и превращается в кого-то иного, не бегала бы по всему городу, как подстреленное, взбешённое животное, в поисках выхода из западни, спасения, и просто бы бездумно, с дикой яростью убивала. Только это у неё хорошо выходило всю жизнь.  Неожиданно эти мысли смешат, до надрыва, истеричных ноток. Тело бьётся в судорогах, и рука, держащая пистолет, дрожит, сбивает прицел. Палец на спусковом крючке соскальзывает, но кровавому салюту, по крайней мере, сегодня не быть. Предохранитель. Джонни, ублюдок, определённо знал. Ви, не переставая содрогаться от смеха, кладёт пистолет рядом с собой на диван. Во рту словно после песчаной бури, и вновь до одури тянет закурить. Сука, за всю жизнь в этом ёбанном городе Ви ни разу не затянулась, а теперь ни одна передышка не обходилась без сигареты. Рак лёгких, горла и чего-то там, блядь, ещё? Пусть дружно встанут в очередь, уже развивающаяся опухоль мозга, вероятно, прикончит её даже раньше, чем сукины дети из «Асараки». Их с Джонни сознания наслаивались друг на друга, перемешивались грязными красками, на удивление, создавая совершенно новые, и заполняли пустоты в тех уголках, сокрытых из-за страха разрывающей боли и нежелательных эмоций. Ви перестала понимать, где заканчивается она и начинается он. Может, её личность уже исчезла, незаметно заместилась чужой, и проигрываемые всю жизнь до этого аккорды теперь зазвучали совершенно иначе. Кого к стенке не прижми, желая вызнать ответ, никто любопытства не утолит. Взгляд цепляется за притащенную с собой бутылку. Ви неожиданно вспоминает, что никогда не любила текилу, но ныне слишком уж часто хлестает её вместо воды. Невидимая петля туже затягивается на шее, до крови счёсывает кожу, лишает воздуха. Разум не поспевает за резкими, диктуемыми ослепительной яростью движениями. — Иди ты на хуй, Джонни! Бутылка, легко проходя сквозь конструкт, взрывается осколками о стену, орошая постельное белье сильно пахнущим спиртом и разбитым стеклом. Дремавший Нибблс с громким шипением вскакивает с лежанки и исчезает из поля зрения за считанные мгновения. Ви вмиг жалеет о своём поступке, пытается подняться, чтобы отыскать напуганного кота и успокоить, вымолить прощение за свершённую глупость. Джонни покрывает её матом с ног до головы и перемещается совсем близко. Вероятно, надумывает начистить ей морду, прямо как в первую встречу. Признаться, Ви уже даже не против, словно только этого всё это время и добивалась. Но её непредсказуемо ведёт в сторону при подъеме, и затылок пронзает острейшей болью, будто бы сегодня пуля с кулона всё же вернулась на своё «законное место». Темнота утаскивает в свои крепкие, ломающие рёбра объятия, заключает в пульсирующие краснотой рамки. Боль жалящим разрядом стремительно распространяется по разветвлённым рекам нервов. Кости словно вытягивают целиком, прокручивают, нещадно разрывая близлежащие ткани и сосуды, дробят в мелкую крошку и смахивают ту на кровоточащие открытые раны. Альвеолы растягиваются до предела, лопаются – гипоксия мучительно пожирает органы. Ви тонет в чёрной, разъедающей вязкости, сжимается до тугого клубка неистовой боли. Неожиданно холод льдистыми иглами царапает кожу, невидимой крошкой забивается в поры. Ви резко распахивает глаза, будто бы адреналин напрямую вкололи в сердце, но ещё какое-то время те остаются слепы. Ясность сознания и чувствительность возвращаются с заметным опозданием – она словно всё ещё пребывает в небытие, порождённом смертельной болью. Зрение постепенно становится чётче. Первое, что бросается в глаза – Джонни, сидящий наискосок, напротив раковины, и сосредоточенно крутящий в руках свои авиаторы. Почему-то в голове укореняется знание, что боковым зрением он неотступно следит за ней. Ви обнаруживает себя на полу душа – холодная вода обжигает кожу. Одежда мерзко облепляет тело, алые, цвета артериальной крови, короткие волосы ­­– лицо. В нос, словно неожиданный удар, бьёт резкий запах крови и рвоты. Ви неосознанно задерживает дыхание, в итоге трубно, захлёбываясь, закашливается и извергает из желудка одну только желчь. Она вытирает губы рукавом всё ещё надетой «самурайки», выключает воду и изнурённо прислоняется к стене. Тело охватывает крупная дрожь, и зубы сводит болью, но сил хватает только на то, чтобы подтянуть к себе колени и уткнуться носом в них. Ви знает: это Джонни устроил ей отрезвляющий душ. И взглядом наконец-то встречается с его. Джонни ещё какое-то время молча наблюдает за ней. Будь на его месте кто другой, Ви подумала бы, что он подбирает слова, проигрывает в голове несколько версий сценария их разговора, который так и просился после всего сегодня произошедшего, и даже искренне беспокоится. Но это же Джонни-закоренелый-мудак-Сильверхэнд, который не привык думать о последствиях и ебал тебя, твой мозг и весь твой «ущербный» мир. Джонни поднимается, отчего-то решает подражать живым, не прибегая к своим привычным цифровым фокусах, и нарочито медленно подходит ближе. Ему подвластны её мысли, читает их как на бумаге, но в обратную сторону это срабатывает крайне редко. — Блядь, был бы я из плоти и крови, давно бы лично расхуярил эту пустую башку, — он опускается на корточки и, одаривая странным, нечитаемым взглядом, болезненно тычет пальцами в лоб. Ви чувствует его, словно Джонни и правда здесь, возродился в смертной оболочке – её голову даже слегка отбрасывает назад от его жеста. Но она пока не позволяет этим мыслям осесть, укорениться, лишь бы сбежать от реальности, хотя бы на мгновение забыть, что каждая такая его «живость» приближает её собственный конец. — И к чему эти истерики, Ви? — Джонни недовольно цокает, но голос его тих и спокоен. И излучаемая им атмосфера мягко колышется в воздухе, ненавязчиво сигнализирует: оставим кулаки на потом, сейчас, детка, время для откровенных разговоров. Ви долго смотрит на него, не мигая, с совершенно пустой головой, а он действительно её не торопит, явно желает услышать ответ, даже если это будет лишь голос внутри. У неё не найдётся вразумительных слов, одни только глупые, бесполезные эмоции, которые пустотой прожгли разум и сердце. Ви слишком долго отмахивалась от всех и себя в том числе своей излюбленной ложью «я в порядке», та прицепилась к ней ещё с детства, с тех пор, как соседние дети впервые разукрасили её лицо небрежными мазками синей краски или первый раз пришлось ночевать на улице, подальше от стен отцовского дома. Искала способ спастись, сохранить свою целостность, но одновременно с тем подавляла себя, свои мысли и чувства, только бы не столкнуться лицом к лицу с неприятной, смертельно отравляющей правдой, не осознать весь ужас и тотальный пиздец последних недель. Игнорировала даже базовые потребности своего тела, пока изнеможение не сбивало с ног, не начинало мешать и дальше сжимать в руках оружие. Найт-Сити, город высоких мечт и непомерных амбиций, каждому крайне выразительно, нередко запредельно жестким способом даёт знать: проявить слабость – значит, добровольно подставить шею и покорно ждать пока тебе раздерут глотку. Будь стойким, изворотливым и имей прочный стержень ­– иногда в буквальном смысле – вместо хребта, и тогда, возможно, ты и выживешь здесь. Ты либо, отбрасывая всевозможные принципы и морали, забираешься на вершину по головам (не исключено, даже выбиваешь сначала зубы, потом мозги друзьям), либо ползаешь в собственных биологических жидкостях где-то на окраине жизни. О золотой середине этот город, ослепляющий «новое мясо» неоном и надеждами, не слышал. Ви кажется, она на самом глубоком дне, и ей уже не выкарабкаться, хоть все пальцы до костей сотрёт. Она устала, пиздецки устала, и явно не в порядке. Слишком долго копила всё в себе, напрочь игнорируя давящую, разрывающую изнутри боль, и только и делала, что кровью, своей, чужой, и зависимостями окрашивала собственный горизонт. Очевидный итог: клапан сорвало, напором вырвало с корнями. Ви даже не смогла должным образом почтить память Джеки, до сих пор избегала мыслей, что его больше нет, он уже никогда не вернётся, не ввалится в её квартиру с очередным авантюрным предложением. Не смирилась, нисколько не прожила, не проработала свою скорбь. Стать легендой Найт-Сити? Смешно. Ви даже собой быть не может. Её взгляд исподлобья кажется обреченным, затравленным, взглядом человека с петлёй на шее, который совершенно не понимает: то ли верёвку сейчас перережут, то ли опора уйдёт из-под ног. Конечно же, Джонни всё слышит, но не рычит раздражённо, не пытается осуждать. Он будто бы, напротив, сейчас понимает Ви лучше кого-либо и готов беспрекословно забрать часть её ноши себе. Ви сама не знает, почему, видя участие, тут же прячет лицо в коленях, прижимая их ближе к себе. Давящая боль трещинами движется по рёбрам. Отколовшиеся осколки с лёгкостью впиваются в дико колотящееся сердце, с трудом выполняющее заложенную природой функцию. Страх ледяными пальцами прощупывает позвонки, межреберье, запуская холод под кожу, вызывая онемение. Ви обнимает слабыми, дрожащими руками свои плечи и не замечает, как сама же оставляет на себе продолговатые царапины. Неизвестно откуда взявшие слёзы прожигают дорожки по щекам, а сухое горло неровными, заострёнными гранями раздирает беззвучный смех. Ви хрипит, задыхается. Ей кажется, она умирает прямо здесь и сейчас в собственной крови и рвоте, как и положено подобным ей. Ничего больше не представляет важность и ценность, мир сужается до маленькой трагедии одной неудачницы, больше нет ничего и никого. Но неожиданно её вынуждают поднять голову, и хлёсткая, вырывающая из бесконечной бездны пощечина обжигает щёку. Ви всё ещё не дышит, но смех временно стихает. — Ви, посмотри на меня! — крик приглушён, едва задевает сознание, но она подчиняется, с первой попытки находит глаза, сейчас кажущиеся совершенно незнакомыми и одновременно до боли родными. Джонни обхватывает её осунувшееся, с острыми чертами лицо ладонями, крепко, но безболезненно. Его правая, металлическая, рука приятно холодит кожу, а левая, сухая и с застарелыми мозолями, добавляет контраста, обволакивает теплом. Он здесь, живее всех живых, и она всецело чувствует его – эта мысль комфортно обосновывается в сознании, мирно приобретает свой личный уголок и радостно декорирует тот согласно своим вкусам. И сейчас это нисколько не пугает, наоборот, тёплой вязкостью спокойствия просачивается меж клеток. Ви поддаётся импульсу, вцепляется обломанными ногтями в чужие предплечья. Не желает причинить боль, лишь отчаянно ищет поддержки. Она чувствует Джонни и готова жизнь на кон поставить, заявляя, что ощущает, как его кожа проминается под её пальцами и что он пахнет дешёвым бухлом, сигаретами, порохом и кровью. Дело ли в психосоматике или всё окончательно перемешалось, вступило в откровенный танец безумия? Ви лишь криво усмехается и смеётся громче – его ладони становятся влажными от её слёз, а на живой руке вскоре прорастут прекрасные сине-зеленоватые цветы в обрамлении жёлтого. — Ви, дыши! — Джонни вновь ощутимо похлопывает её по щекам, привлекая внимание к себе, требуя вернуться к реальности. — Давай, повторяй за мной! Глубокий вдох – пауза – продолжительный выдох – повторение. Ви абсолютно не здесь, смотрит сквозь прорезь на ещё более грязную, лишённую смысла и красок реальность, но вновь прислушивается к чужим словам, сейчас оказывающим какое-то непреодолимое гипнотическое воздействие. Она следит, как поднимается чужая грудная клетка, и с затруднением, хрипом повторяет. Воздух действует опьяняюще – голова кружится, тяжелеет и лёгкие со сковывающей болью распрямляются – и вместе с тем стежок за стежком залатывает ту самую прорезь. Смех всё ещё иногда щекочет губы – Ви сбивается, но Джонни не из тех, кто отступает, упорно вытягивает из омута и заставляет продолжать дышать в такт с ним, с человеком, которого по всем канонам ей следовало ненавидеть. Но у неё совершенно не получается, как бы ни хотелось себя заставить, убедить. Злость на саму себя тонким шаром свинца выстилает изнутри клапаны, смертельно отравляет сердце, но с этой правдой уже ничего не сделать, не исказить и не отвергнуть: Джонни действительно стал для Ви самым близким человеком за всю её не такую уж долгую жизнь, сомнительным моральным компасом и ориентиром, неотъемлемой частью её самой. Они сплавились друг с другом всеми клетками, кодами, хромом, духовными нитями в что-то совершенно необъяснимое, абсолютно ненормальное, состоящее в основном из цинизма и непреклонной воли. Теперь их и человеком с натяжкой не назовёшь. Очередная маловажная мысль. Главное – они есть друг у друга, пусть и их хуёвый, непримиримый характер и целый вагон дерьма у каждого в голове служат причиной частых споров и попыток подъебнуть изощрённей. Ви не хочет умирать, но и Джонни нисколько не желает смерти. И её до одури страшит приближающийся финальный акт и вероятная необходимость выбирать. Ви вновь утопает в своей слабости. Сейчас ничто не способно помешать Джонни окончательно избавиться от одной пустоголовой, наглухо отбитой девчонки, главным бедствием его нынешней не-жизни. Её горло уязвимо обнаженно, сопротивления ждать не стоит – вгрызайся до самых хрящей, распори мышцы, сонную артерию. Но Джонни просто остаётся рядом, по-своему утешает «свою проблему», молчаливо, с непривычной заботой выступает надёжной опорой, пока весь остальной мир Ви с мерзким грохот обваливается. Он своеобразно защищает её от обломков и одновременно негласно обещает помочь ей отстроить всё заново, даже лучше. Ви дышит в такт с человеком, который её убивает. Но также он тот, кого она обязательно закроет от пули.