темная ночь

— не спать! грубый и одновременно хрипловатый голос резко бьёт по ушам, вынуждая выйти из нежных касаний морфея. вся сонливость уходит на нет, когда тяжёлой рукой дают подзатыльник, вынуждая глаза открыться широко-широко: появилась не только боль от такого нравоучения. проснулись раны, ещё не успевшие зажить. — ай-яй... — рефлексом аргенти хватается за ноющее место, легонько чешет, выпрямляется и поворачивается. перед ним, как оказалось, командир. красноволосый тут же вскакивает и отдаёт честь, но, видя ехидную усмешку на чужом лице, выдыхает: тот в хорошем настроении. — садись-садись, я проверить тебя пришёл, — командир садится на табуретку рядом. ранее её занимал напарник по посту. сейчас он рядом спит крепко, ведь отдал смену. оба сидят у потрескивающего костра, что бросает на уставшие лица рыжие отсветы. пламя плясало в томных зрачках, выделяя контур скул; отблеск попадал и на винтовку в руках аргенти, к которой он относился неумело, но бережно. в глухой тиши типа этого леса каждый звук отдавался особенно резко, однако стоит отметить свеженький воздух, наполненный хвоей и землёй. он даже успокаивает. ночь эта густая, холодная. почерневшее небо укутано смесью белых веснушек; отдаёт лёгким светом, который помог бы затерянным найти свой путь. луна же, возможно, убежала, лишь бы не видеть пропитанные кровью земли. Солнце, увы, приходится лицезреть их постоянно, стыдливо прикрываясь рукой. тишину между старшим и младшим прерывает хруст спичечной головки: маленькое пламя касается сигареты, а после тушится парой резких движений руки. одна сигарета подносится ко рту командира, вторая — к рукам аргенти. — спасибо, командир, — новичок с неловкой улыбкой качает головой, после опуская голову в сторону костра, — вынужден отказаться, не курю. — бери-бери, на фронте больше расслабляться нечем. не дожидаясь разрешения, бутхилл суёт сигарету в ладони аргенти. — здесь кучка народу, которая тоже не курила. а теперь у товарищей просят прикурить, — командир затягивается: тёплый смрадный дымок вцепляется в лёгкие. командир наслаждается: тянет и медленно выпускает облако, от которого в носу у новобранца возникает едкий запах, отвратительный. хочется машинально прикрыть нос, запретить лёгким дышать сей вонью, но это в данном случае неуважительно... по идее. причина большинства проблем с дыхалкой прямо сейчас в руке. и, честно, аргенти уже не впервые получает предложение закурить: его бывшие напарники (он искренне надеется, что они нашли своё упокоение) тоже имели подобную зависимость. с каждым очередным «покурим?», полным чужим предвкушением, голова задумывалась: может, хоть так пройдёт дрожь в руках? — салага, как себя чувствуешь? — кивает бутхилл на бинты, укутавшие голову аргенти. его красные прядки кое-как торчат оттуда, что со стороны новенькому казалось несколько нелепо, хотя... обыденно. — нормально. спасибо за ваши переживания. — я не переживаю, у нас просто и так народу мало. гибнут наши, как мухи, блять... очередной дым выходит из потресканных губ. аргенти всматривается в лицо командира: неряшливая бородка, мешки под... мешок под глазом, нависшее веко, царапины... да, ситуация на фронте навряд ли обстоит лучше, чем он мечтал с напарниками. энтузиазм, которым аргенти пылал, став партизаном для защиты своей «малой родины», явно дал трещину после смертей всех, кого он когда-либо знал. одиночество стало нависать над ним, однако... — ну ничего, хуйня всё это. мы этих мразей уложим, сполна накормим пулями и землёй. командир изъясняется так же грубо, как и на ознакомительной утренней планёрке. он точно не следит за речью, но в его прямолинейности... точно есть что-то. как минимум понять его совсем не трудно. в душе появляется такой же букет эмоций, где цветы снаружи — изумительно красивы, но под ними скрываются шипы, шипы и ещё раз шипы. ответить особо нечего, да и мысли сами роют аргенти могилу. ему повезло, что рота бутхилла нашла его и потратила время вместе с медикаментами на него. трепетание костра перемешивается с сопением спящего напарника. да, не сказать, что эта сторона часовых выходит скрытной... но, судя по спокойствию командира, всё должно быть хорошо. и будет хорошо. да? — и чего ты молчишь? о товарищах погибших думаешь? — да, командир. думаю. — поделись, чем думаешь. — это обязательно? — это приказ, солдат, а приказы надо выполнять. у нас в армии всё не только в соответствии с уставом, — командир бросает окурок в костёр; помимо спокойствия, на его лице зарождается лёгкий интерес… если судить по поднявшейся брови, — но и по приказу выполняется, привыкай теперь. — страшно мне. — что не оправдаешь их жертвы? — да, вы правы, — новобранец сглатывает: холодок подступил к телу, хотя оно рядом с огнём. новобранец неустанно смотрит вниз, будто стыдится, преклоняется. — мне нельзя умереть, но, когда весь этот ад закончится… появится ли смысл начинать новую жизнь? — появится, — уверенно заявляет бутхилл, глядя в танцующие язычки пламени с приподнятыми уголками губ. — если захочешь, то конечно появится. — а вы вот ради чего воюете? — боковым взглядом аргенти смотрит на свою противоположность, в которой, может, есть лишь одно сходство... — мелкая у меня есть. в чёрных глазах, в чьей точности и остроте красноволосому почему-то не хочется сомневаться, виднеется плёнка воспоминаний, наполненных торжеством, счастьем и нежностью, которая не проявляется больше нигде, кроме как с дочерью, по сей видимости. улыбка — не смесь уверенности, пылкости и харизмы, а проявление обычной человечности, такой душегубной, но приятной всеми фибрами души. — не моя, но уже как родная. нашёл её, когда освобождали деревушку… — бутхилл чешет свою репу, но это явно не способствует нужному процессу. — не припомню уже какую, но какую-то. вот пока она меня ждёт, меня ни одна пуля не сломит. а я знаю, что она дождётся. новобранец чувствует, какой гордостью веет от командира. возможно, бутхилл оставит свой пост, чтобы стать лучшим отцом для этой маленькой девочки… для души, что осталась без родных, как и сам аргенти. — то есть даже не для родины? — для родины тоже, но моя подлинная родина – это дочка и предки мои. хочешь сказать, у тебя никого не осталось? — не осталось, командир. бутхилл понимающе кивает головой и поджимает губы. его увесистая рука кладётся на раненное плечо аргенти, похлопывает и там же остаётся. эти хлопки вынуждают зажаться и посмотреть в лицо старшего. — терять близких — это тяжело, — его глаза изучают новобранца. бегают и словно замечают появившуюся разницу между лицом, ранее сияющим уверенностью в следующем дне и тем лицом, что ныне перед ним: блеклое, худоватое, растерянное. — я сам не знаю, что буду делать, если все планы рухнут. ахуею как минимум, а как максимум, наверное… всё равно придётся жить дальше, как бы не хотелось. — я придерживаюсь таких же планов, но не уверен, как их реализовывать, — аргенти сжимает в кулаках ткань дряхленьких брюк. бровь судорожно дёрнулась, выдавая, как всё накопившееся хочет выйти наружу не только в виде потока слов. — не паникуй, всё порешаем, дружище, — очередной резкий хлопок по спине заставляет опомниться от слабости, как и ещё более резкий запашок сигарет, отдаваемый сменной одеждой командира: тот, как оказалось, прижал его бочком к себе и принялся подбадривающе бить по плечу. — сейчас ты всё равно не один, а что будет потом — потом и увидим, чё толку вперёд паровоза бежать? собьёт же. улыбка на лице красноволосого вызывается с трудом, но всё-таки факт её существования имеется. душе если и стало легче, то совсем чуть-чуть… не привыкать, конечно, к глухому одиночеству. доля правды в словах старшего всё равно имеется. отчаяться он всегда успеет, сейчас же ему в любом случае придётся подпитывать себя воинским духом. — спасибо, командир. вы мне помогли. — вот потом после войны мне это и скажешь, а пока я лишь подталкиваю на победу. давай, бди здесь, завтрашний день ждёт всех. бутхилл ушёл, оставляя новобранца наедине с костром и мелодией сна из чужих уст. ушёл, оставляя легкий запашок надежды вперемешку с табачным. …может, сигареты не так и плохи?