wingless

      Город дышал гнилью. Не тем живым, тёплым запахом разложения, что бывает в лесах после дождя, когда земля принимает в себя отжившее, чтобы дать жизнь новому, — нет. Здесь гнило всё иначе: медленно, вязко, как рана, которую никто не промыл и не перевязал. На задворках фонари мигали редко и неохотно, им самим противно освещать чахлую жизнь. А когда горели, тусклый свет лишь подчёркивал серость стен, покрытых слоями граффити. Краска облезала, как кожа с обгоревшего тела, обнажая шершавую плоть кирпичей. Мусор валялся повсюду: рваные пакеты, битые бутылки, обглоданные бездомными псами кости белели в лужах, где отражалось небо, но не звёзды — сверху лишь мгла.              Дождь моросил. Не лил, не хлестал, а именно мелко и назойливо моросил. Капли просачивались сквозь ткань, пропитывали насквозь, так что холод полз по коже, свободно проникал в кости, сводил пальцы босых и грязных ног. Вода в лужах была не просто грязной; она была вполне себе живой, вовсю кишела микробами, частичками ржавчины, маслянистыми разводами…              Хёнджин лежал, раскинув руки, будто всё ещё пытался обнять небо. Но небо не хотело обниматься. Оно отвернулось, спряталось за пеленой туч, оставив липкую темноту. Рубаха, когда-то белая, как первый снег Эдема, превратилась в серую тряпку, прилипшую к телу. Ткань пропиталась не только дождём, но и потом, и кровью — собственная или чья-то ещё, уже не имело значения.       Всё тянуло вниз, земля не хотела отпускать.              Вдобавок боль была везде. Физическая — само собой, тело ныло после падения с высоты, каждый вдох отдавался в рёбрах, а малейшее движение сводило скулы. Но хуже была другая боль. Та, что разрывала изнутри, как когти демона, вцепившегося в душу. Предательство это. Он ведь служил и верил. А Бог — Бог, который обещал любовь, милосердие, прощение, — попросту бросил.       За что?              Вопрос не оставлял, как стервятник над падалью. Что он сделал не так? Где ошибся? В какой момент чистота его намерений оказалась под сомнением? Он помнил каждый приказ, каждое слово похвалы и каждый взгляд, полный гордости за него. Он был не лучшим, нет, но определённо достойным и верным.       А теперь оказался в луже, как пьяный бродяга, как отброс, которого даже черви не хотят есть. Как человек.              Крылья…              Они созданы быть великолепными. Белыми, как лепестки лилий, пронизанными золотыми жилами божественного света. Они должны нести над миром бренным, выше грехов и страданий, но теперь — если это вообще можно назвать крыльями — они торчали из спины, и их хотелось спрятать. Кровь засохла чёрными корками на перьях, некогда мерцавших, каждое движение отдавалось острым уколом прямо в нервы. Так что Хёнджин пытался не шевелиться. Пытался не дышать.              И тогда пришёл он.              Носок чёрного кроссовка, грязного, как грех, ударил в щёку. Не сильно. Так, чтобы заставить открыть глаза.              Феликс.              Тень, принявшая облик мужчины. Длинные волосы, чёрные, как крыло ворона, ниспадающие на плечи, глаза — омут бездонный и холодный, в каком можно утонуть, даже не поняв, что тонешь. Они смотрели сквозь, не на ангела, а внутрь, привычно выискивая слабости. Костюм сшит идеально: ткань обнимала тело, подчёркивая каждый порочный изгиб. Тёмный, почти чёрный, с едва заметным отблеском шёлка. Перстни на пальцах блестели массивными камнями.              А улыбка…              О, эта улыбка!              Она не была доброй. Не была и злой. Она была голодной. Как у хищника, который давно не ел и наконец нашёл раненого зверя. Острые, слишком белые, слишком совершенные зубы блеснули в тусклом свете фонаря. Это не смех, а оскал. Триумф. Он нашёл его, павшего, сломанного и беспомощного, и теперь будет наслаждаться каждым мгновением.              — Ваше блистательство, — сладко и насмешливо протянул, — как Вы можете на грязной грешной земле возлежать?       Хёнджин не ответил, не смог. Горло сдавило. Он лишь смотрел в глаза, в совершенное, ужасающее воплощение всего, что он когда-то презирал. Феликс был красивым. Красивым, как змея в саду Эдема. Красивым, как грех, который манит. И демон это знает, с юности любит этим ткнуть в лицо.       А ещё он был конченым. Был и, несомненно, таковым остался. Последний, кого Хёнджин хотел бы встретить в мире людей.              — Ты же знаешь, почему я здесь, мог бы и ручкой махнуть в знак приветствия, — оскалился демон, приседая на корточки. Костюм не коснулся грязи: та боялась испачкать. — А то со школы не виделись. Я всё же пришёл посмотреть на падение, лицемер крылатый. На то, как светлый, чистый, совершенный ангел превращается в… — он манерно обвёл рукой лицо ангела, а после щёлкнул по носу, — в это.              Палец с перстнем коснулся подбородка, поднимая лицо к свету. Всё внутри Хёнджина медленно погибало. Ведь какой теперь смысл? А этот поизмывается и отстанет, надо только найти силы и повернуться на бок, чтоб рожи ехидной не видеть.              — Ты когда-нибудь задумывался, — Феликс говорил медленно, наслаждаясь каждым мгновением приятной, пускай и молчаливой компании, — почему Бог позволил тебе упасть? Почему именно тебе? Ведь ты был таким… послушным. Аж глаза щипало, — всё тише, проникновеннее: — Может, потому что послушание — это не добродетель? Это слабость. А ты никогда не думаешь сам. Ты только выполняешь приказы, и когда пришёл тот, кто сказал: «Падай», — ты упал. Без вопросов. Без сопротивления и попытки оспорить. У вас там, кажется, апелляции не предусмотрены вовсе?              Хёнджин зажмурился. Феликс не уйдёт. Не сейчас. Он будет играть, будет давить на раны, чтобы увидеть, как сочится кровь, будет шептать на ухо такие слова, от которых душа сжимается в жалкий комок. Он будет ломать его — не тело, нет, тело уже сломано, — он будет ломать то малое, что осталось от веры и надежды. И когда от Хёнджина останется лишь оболочка, когда он перестанет сопротивляться и дышать — только тогда Феликс уйдёт.              А дождь всё шёл. Город всё гнил. Бог молчал.              Феликс хмыкнул.       — На самом деле, я не удивлён. Каждую неделю отлетаете по десятку крылатых, — говорит о трагедии великой, а в тоне ни капли сочувствия, только холодное, расчётливое удовлетворение, будто давно знал, что так и будет. — Это было ожидаемо       Хёнджин не возражал, когда его поднимали: тело было слишком тяжёлым и неповоротливым; руки дрожали, когда он пытался поправить мокрую рубаху, прилипшую к коже, как вторая грязная шкура. Феликс недолго наблюдал за этими беспомощными движениями, с раздражённым вздохом стянул с себя куртку, пахнущую дымом и чем-то острым, химическим, как запах неоправданно дорогого одеколона, и накинул её на плечи ангела, не спрашивая разрешения.              — Идём, — и это не было предложением.              Хёнджин пошёл. Куртка-то греет.              А что ему оставалось? Только и якшаться с демоническим отродьем.       Что ещё? Куда идти? Он был созданием Небес, но Небеса его выплюнули. Земля была чужой. У него не было дома, не было средств к существованию, не было даже сил, чтобы снова упасть на колени в той же грязной луже и дождаться смерти. А смерть, он знал, не придёт. Падшие ангелы не умирают так просто. Их бросают гнить заживо, никто не добьёт из милосердия.              Шли молча. Хёнджин семенил следом, босые ноги цеплялись за неровности тротуара, но он почти не чувствовал боли, та растворилась в глухом оцепенении. Феликс шёл впереди весело, что-то напевая — не иначе как издевается.              Дом демона оказался не там, где Хёнджин ожидал увидеть. Он представлял себе нечто тёмное, пропитанное серой и кровью, с облупившимися стенами и запахом тления. Но квартира Феликса была… чистой. Слишком. Слишком светлой для того, кто носил тьму как украшение. Подъезд, ступени, лестничная клетка… Всё чистое, приятно пахнущее. Двери открылись в просторный коридор с паркетом цвета мёда, отполированным до зеркального блеска. Стены выкрашены в глубокий серо-голубой, точно сумерки над морем, а потолок украшали лепные узоры. Воздух пах ладаном и чем-то цитрусовым, пряным.              Мебель — тёмное дерево с бронзовыми ручками — выглядела антикварной, но ухоженной, таки унаследованное богатство. Диван с высокой спинкой, обтянутый бархатом цвета перезревшей сливы, стоял у камина, в котором тлели угли. На полках строились книги в кожаных переплётах, в их числе, несомненно, были и гримуары.              Хёнджин остановился на пороге, ноги приросли к полу. Это место… не должно было существовать. Не для него. Не для того, кто только что валялся в грязи. Пальцы сжались на куртке, противоречивой и обязывающей.              Демон бросил на пол у двери пакеты с покупками, развернулся и схватил Хёнджина за шиворот. «Думаешь, я привёл тебя в качестве будущего материала для таксидермии?» — низко, но беззлобно, проскочило только раздражение из-за смены планов после чужой некомпетентности.              Хёнджин не успел возникнуть ни словом, ни делом, как его уже толкали вперёд, в ванную. В комнату, выложенную чёрным мрамором с золотыми прожилками, невозможно прохладным на ощупь. Ванна — глубокая, с лапами в виде львиных когтей — стояла у стены, а над ней висел потолочный душ с бронзовыми насадками. Полотенца на полке были аккуратно сложены, зеркало над раковиной, в позолоченной раме, казалось чрезмерно огромным и идеально чистым. Хёнджин избегал взгляда в него. Знал, что увидит.              — Пользоваться умеешь? — Феликс скрестил руки на груди, наблюдая, как ангел стоит посреди комнаты совершенно потерянный. — Я принесу полотенце и шмотки. Не захлебнись.              Дверь закрылась. Хёнджин остался один.              Вода в душе была горячей, он не уменьшал температуру и напор. В спешке сдирал с себя грязь и всё, что осталось от его прежней жизни. Вода уходила в слив чёрной. Мышечные судороги пробегали по спине каждый раз, когда струи касались раненых крыльев, того, что от них осталось. Смоет кровь — спрячет, ведь такое не должен видеть мир. Нечем теперь гордиться.       Он стиснул зубы, чтобы не закричать. Феликс вернулся быстро.              Демон вошёл без стука, будто это было его право, что недалеко от истины, и бросил на стиральную машинку стопку одежды. Протянул полотенце вылезшему из ванны ангелу, большое и пушистое, цвета сливочного масла, но без церемоний сам начал вытирать волосы. Ангел пытался сопротивляться, но Феликс только веселился, продолжая тереть и выжимать, шутя про приручение дикого животного.              — Не дёргайся, я хочу понять, живой ли ты, — проворчал демон, а после всё же отдал полотенце.              Отдал и развернулся, оставив ангела наедине с мыслью, что это всё — очередная игра. Очередная издёвка. Может быть.              Но еда пахла.              Пряный, с нотками чеснока запах доносился из кухни… Хёнджин не без усилий сложил крылья, спешно натянул штаны и кофту. Феликс стоял у плиты, размешивая что-то в сковороде. Рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая предплечья с тонкими шрамами.              — Садись, — демон махнул лопаткой в сторону стола, оставив ненароком несколько ярких капель на полу.              Хёнджин послушно сел. Стул был твёрдым, неудобным, но он не жаловался. В такой ситуации жаловаться грешно. Желудок крутило от голода, но тошнота была сильнее. Быть здесь, принимать помощь от демона — от того, кого ненавидел с тех пор, как понял, что такое ненависть, — было странно. Неправильно. Не богоугодно уж точно.              — Зачем? — пролепетал, глядя на свои пальцы, переплетённые в замок на коленях.              Феликс не повернулся, продолжая разогревать еду.              — Мне нравится видеть тебя жалким. Не хочу ни с кем делиться этим зрелищем.              Хёнджин сжал кулаки. Хочется встать, уйти… Выплюнуть в лицо этому монстру всё, что на уме! Но куда потом? Он не знал этого мира, как здесь выживают. Не понимал, как дышать без небесно-чистого воздуха, который теперь недоступен.              Он попытался встать, но рука Феликса молниеносно обхватила запястье.              — Сиди, — приказал, покрепче сжав.              Хёнджин замер.              — Если от тебя отказались небеса, — глаза горели в тусклом свете кухни, — значит, ты никому не нужен. Тебе некуда идти, и это не твой мир.              Большой палец медленно погладил внутреннюю сторону запястья ангела, где бился пульс, выдавая испуг.              — Но я могу помочь, — голос стал знакомо подслащённым, — сохранить твои крылья и твою жизнь.              Хёнджин смотрел на него, а в груди начала стремительно распространяться тяжесть.              Это не доброта. Разве демоны на неё способны? Точно не в отношении естественного врага.       Хёнджин дёрнул руку, сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Он завалился на стул, откинулся на спинку.              — Мне не нужна помощь от демонического отродья, — выплюнул в ответ на показную добродетель.       Феликс закатил глаза так демонстративно, что Хёнджин чуть не сорвался. Демон отвернулся, возвращаясь к плите, где в сковороде булькал рис.              — Не будь так категоричен, — деловито попросил, помешивая ужин. — Бог ваш не столь милостив, как господин Дьявол.              У Хёнджина закружилась голова.              — У нас целое подразделение падших ангелов, — продолжил Феликс, стараясь звучать равнодушно, но в меру, ведь обольщение на Хёнджина как не работало, так и не начало. — Чтоб ты знал. На Небеса, если выгонят единожды, более не вернуться, — он бросил колкий взгляд через плечо. — Они выбрасывают вас, пташек, как ненужный мусор. Не заботясь, как вы перенесёте падение. Даже люди милосерднее.              Каждое слово било кнутом по обнажённой коже, не успевшим затянуться ранам. Хёнджин всегда знал, что ангелы — рядовые создания, и если они не оправдывают ожиданий, то считаются отработанным материалом. Совершенно бесполезным, лишённым ценности, подлежащим утилизации. Он чувствовал это, когда его сбросили. Но слышать от демона, который должен вовсю злорадствовать над страданиями…                    — Зато в преисподней вам рады! — Феликс улыбнулся, обнажая клыки. — Несмотря на многовековую вражду царств и ваше гнусное, заносчивое, надменное…              — Понял я, — перебил Хёнджин, позволив себе заговорить в голос.       И демон замолчал. Его улыбка медленно сошла на нет, будто только этого и ждал. Он выдохнул, подытоживая:              — Не лучшее отношение, мягко говоря.              И снова повернулся к плите.       Хёнджин сидел, уставившись в никуда, даже не в окно, за которым темнеет ночь, не в спину демона. Он не голоден. Голод был, но он застрял где-то глубоко, под слоем тошноты и всепоглощающего стыда.       Почему?              Почему на Небеса нельзя вернуться? Почему, если тебя выгоняют, у тебя остаётся только два пути: попытаться выжить среди людей — отречься от всего, чем ты был, стать одним из смертных, забыть о крыльях, о сиянии и том, что некогда ты был большим, чем просто плоть и кровь, — или спуститься в преисподнюю, где тебя примут с распростёртыми объятьями, несмотря на вековую ненависть?              Это несправедливо.              Это жестоко.              Он поднял голову к Феликсу. Демон теперь сидел напротив, положил рядом палочки для еды — чёрные, лакированные — и толкнул тарелку в сторону гостя.              — Ешь.              Хёнджин не тронул еду.              Как?              Это слишком… нормально. Феликс не бросил на улице, почти не унизил, не растоптал… Еду не вывалил на пол, как животному. Он дал одежду, дал горячий ужин и даже… вытер волосы.              А ведь он демон.              Демон.              Хёнджин должен ненавидеть его. Должен быть благородным, всепрощающим, сияющим — даже сейчас, после всего. Но вместо этого он здесь, в квартире своего естественного врага, и чувствовал, как всё внутри трещит по швам.              — О чём задумался? — Феликс поднял бровь, откусывая кусочек чего-то жареного. Губы блестели от соуса, и Хёнджин внезапно подумал о том, как легко ненавидеть этот рот. Как легко желать, чтобы он замолчал навсегда.              — Не верю, что это реальность, — пробормотал, потирая нос.       Феликс вздохнул и промокнул губы салфеткой.              — Только не пускай сопли, а? У меня врождённая неприязнь к жалким вещам.              Хёнджин фыркнул, скривившись. Хочется сказать что-то колкое. Острое, болючее! Но что?              Он посмотрел на рис.              Затем взял палочки.              Первый кусочек был… невероятным. Рис таял на языке, пропитанный чем-то пряным и сладким, с нотками имбиря. Хёнджин замер, будто вкус исчезнет, если он шелохнётся. Он съел ещё. И ещё. Желудок крутило от голода, но теперь это было приятное ощущение, впервые за долгие годы он действительно ел, а не просто заглатывал питание, чтобы функционировать.              Феликс наблюдал за ним молча, с едва заметной довольной ухмылкой.              — Вкусно?              Хёнджин смолчал, не желая признавать. Не хотел признавать ничего.              Но он продолжал есть, потому что по-человечески голоден — до чего жалко, до чего унизительно.              Вот демон и смеялся.              Феликс поднялся, направляясь к холодильнику, и вернулся с двумя бутылками. Он поставил одну перед ангелом, бросая вызов. Хёнджин незамедлительно нахмурился, с набитым ртом разглядывая алкоголь; природа кричала, требуя не поддаваться соблазну, не падать столь низко. Пальцы дрогнули, когда он коснулся холодного стекла, чтобы отодвинуть подальше.              — Это же алкоголь? — не возмущение, а детское недоумение.              — Он самый! — демон открутил крышку своей бутылки с такой ловкостью, будто всю жизнь занимался только этим. — Только не говори, что никогда не пил.              Хёнджин поджал губы.              Он знал, что такое алкоголь. Знать — не значит одобрять, но даже на небесах ходили слухи. О некоторых ангелах, которые таскали вино из человеческих виноградников, когда Бог не смотрел. О тех, кто после битв с демонами прятался в заброшенных храмах, чтобы опрокинуть кубок-другой, лишь бы заглушить дрожь в руках. Один раз он даже видел — нет, не видел, а чувствовал — как старший ангел, его наставник, возвращался с миссии с запахом чего-то горького и сладкого на губах. Тогда Хёнджин сделал вид, что не заметил. Потому что Бог видит. Бог знает. Бог прощает.              Но, видимо, не его.              — Зачем? — сорвался на шёпот.              Феликс приподнял бутылку в его сторону в лишённом слов тосте, сделал несколько крупных глотков. Горло работало, когда он глотал, Хёнджин неотрывно смотрел на кадык и вдруг подумал о том, насколько странно видеть, как демон пьёт. Это слишком… человеческое. Слишком обыденное для существа, которое должно питаться грехами и страданиями, высасывать саму жизнь.              Демон удовлетворённо выдохнул, опустив бутылку на стол с глухим стуком, который отозвался в груди Хёнджина.              — Попробуй. У тебя сегодня есть повод.       — Я не пью, — буркнул ангел, но пальцы уже потянулись к предложенному. Шёл терпкий, сладковатый аромат… Определённо, нечто греховное.       — Это… Скажем так, лекарство для падших, — не унимался демон. — Помогает.       Хёнджин сжал пальцы в кулаки.              — Мне не нужно…              — Ты больше не обязан ограничивать себя, — настойчиво перебил Феликс. — Ты же больше не на Небесах, Хёнджин-а. Здесь нет правил, нет наказаний. Нет Бога, который будет смотреть на тебя свысока.              Хёнджин колебался, потому что такое предложение — чистая ловушка. Феликс играет с ним, и потакать, доверяясь, нельзя. Но что-то маленькое и глупое хотело забыться. Хотело почувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающей пустоты и отчаяния, разлагающей обиды. Феликс, не дожидаясь ответа, открутил крышку второй бутылки и протянул её Хёнджину. Пальцы соприкоснулись на мгновение.       — Поверь, — усмехнулся демон, — вас ограничивали во многих приятных вещах.       Хёнджин принял бутылку — пальцы обдало холодом. Жидкость обожгла горло. Не как огонь, нет, огонь он знал. Огонь очищает, сжигает грехи, возносит к небесам. Это другое, как жидкий лёд, который растекается по горлу, затем внезапно вспыхивает пламенем в желудке. Он закашлялся, широко распахнув глаза, которые едва не заслезились, ведь он только что проглотил чистую эссенцию греха. Руки дрогнули, бутылка чуть не выскользнула, но Феликс молниеносно подхватил и вернул на стол, наблюдая за самым интересным зрелищем в своей вечной жизни.              — Ну как? — спросил, полный триумфа.              Губы ангела горели, горло горело, грудь тоже горела, будто пламя лизало рёбра изнутри. Но это было… не больно. Это было приятно. Он только что открыл дверь в комнату, о существовании которой даже не подозревал, и теперь там светилось что-то манящее и опасное. Он сделал ещё глоток.              На этот раз он был готов к жару, закрыл глаза. Сладкая и горькая одновременно жидкость обволакивала язык, бежала по венам, размягчая края сознания. Мышцы расслабились, дыхание стало глубже, боли в теле больше не стало.              «Вау», — слетело с губ. Всё вокруг стало мягче, края предметов расплылись, свет от люстры стал теплее, совсем золотым, будто снова оказался на Небесах. Только эти Небеса были более тёмными и интимными. Он посмотрел на Феликса, и демон вдруг перестал казаться монстром.       Он стал… просто Феликсом. Смеющимся. Красивым. Опасным, но красивым.              — Это… чудесно, — раздавлено признал Хёнджин.              — О боже, — демон потянулся через стол и потрепал за щеку. — Что с лицом? Я вот люблю вечерами по паре бутылочек пропустить. Особенно в хорошей компании.              Хёнджин отмахнулся от его руки, но не со злобой, а, скорее, с конфузом, ведь пойман на постыдном.              — Как так вышло, что ты живёшь среди людей?! — выпалил, лишь бы перевести тему. — Как человек! И даже… до низменных удовольствий скатился. До алкоголя!              Феликс пожал плечами, полный предвкушения.              — Если забыл, я, вообще-то, из отряда суккубов, — напомнил, откидываясь на спинку стула. — Мы, чтобы выжить, должны питаться энергией. А энергия, увы, есть только в людях, — он сделал ещё глоток, наблюдая за Хёнджином поверх бутылки, — ну и в ангелах, — добавил между делом небрежно. — Но это… проблематично.              Хёнджин нахмурился, покуда мозг, притуплённый разочарованием во всём святом и алкоголем, пытался сложить два плюс два.              — То есть падших вы принимаете, чтобы… высасывать жизнь?              Феликс разочарованно цокнул языком, замотал головой.              — Нет же, глупыш, — возмутился, ставя бутылку на стол. — Это добровольная основа! Падшие для суккубов и инкубов — как айдолы среди людей. Все хотят, но достойны немногие, получают лишь единицы.              Хёнджин выгнул бровь.              — Ты серьёзно даже не помнишь, кто я такой? — теперь Феликс выглядел как никогда обиженным. — Мы же… Да, мы с детского сада знакомы! Всю школу вместе провели!              Хёнджин подался назад, закатил глаза и чуть не потерял равновесие.       «Твои крылья настолько белоснежны, что напоминают простынь после стирки!», «Вечно добрый, вечно прощающий… Выглядишь жалко. Твоя доброта давно превратилась в слабость, убогий», «Следовать правилам и законам — удел слабых, твоя преданность порядкам лишила способности думать самостоятельно, идиот», «Даже твой создатель не смог сделать тебя совершенством, зачем стараешься?», «Ангелы созданы защищать, но кто захочет, чтобы его защищало такое ничтожество?». А в том, что означает «крылья дворянские, сердце клопье», Хёнджин до сих пор не уверен, но помнит. Помнит, как всю дорогу Феликс под кожу лез: вроде границ не переходил, чтобы было с чем пойти к директору, а жить мешало.       — Это было худшее решение Верховного Совета, — проворчал, напрягая челюсти, — создавать смешанные учебные заведения.       Выплюнул с горечью и сжал бутылку, нехотя уходя всё дальше в прошлое — туда, где воздух пах серой и амброзией, где коридоры школы отдавали эхом криков и смеха, где каждый день был битвой, а взгляд — вызовом. Демоны и ангелы стремились познать себя, мир и друг друга через личный опыт. За этим процессом внимательно следили, и результаты были очевидны. Однако споры и разногласия между представителями разных видов возникали часто, как и близкие отношения, которые не приветствовались. Зато специалисты получались лучшие — знали естественного врага в лицо, с детства бок о бок жили.              — Да ладно тебе, — демон разулыбался: видно, что Хёнджин не забыл, скривился, как от физической боли.       — Ты и твои рогатые нервировали меня со средней школы, — выплюнул ангел, разрешая себе злиться. — Терпеть не могу демонов. Вы вечно… вечно пристаёте. Вечно провоцируете! Вечно…       — А я терпеть не могу ангелов, — перебил Феликс. — Вы все такие… — он помахал рукой, пытаясь подобрать слово, — надменные! Заносчивые. Самовлюблённые? Как-то до небогоугодного! Слишком правильные, — он страдальчески потёр лицо ладонями и поспешил запить воспоминания алкоголем. — Будто вы чем-то лучше! Причём не сами по себе, не за какие-то заслуги, а просто потому, что у вас нимб над башкой кружит!              Хёнджин стиснул горлышко бутылки, суставы побелели.              — И тем не менее, — прошипел он, — ты приволок меня к себе.              Феликс поднял руки в жесте напускного благородства, выражение его лица приняло театральный вид.              — Я же не ты, — сладким голоском пояснил, притворно демонстрируя жалость. — Не священное пернатое создание. Мне благородство, сострадание к убогим, — он сделал паузу, — без вычета сущности свойственны.              Хёнджин фыркнул, но в глазах мелькнуло… почти признательность! Или хотя бы понимание. Замолкли оба, устав от игры в обвинения, когда правда где-то посередине — там, где память стирает острые углы, оставляя только контуры прошлого.              — Ужасное решение, разве не очевидно, что настолько разные виды не способны сойтись? Это противоестественно!       — Некоторым удавалось, — Феликс пожал плечами, — но не нам. Он прищурился: — А ты, смотрю, всё дальше от Бога? Уже и решения Совета хаешь? Ай, моя милая полумера и иллюзия добра, далеко пойдёшь!              Он поднял бутылку в немом тосте.              — А как иначе?! — с ходу возмутился Хёнджин, ощутив накатывающую брезгливость. — Ты вечно меня склонял к ужасному, ко всяким непотребствам! Все вы… По коридору пройтись нельзя было, чтобы никто ни за что не ущипнул, а сколько дряни в спину любили выплюнуть… Невозможно с тобой! Ты меня ни за что ненавидел страшно.              Улыбка Феликса сошла на нет. Он посмотрел на Хёнджина так, будто увидел впервые.              — Я тебя ненавидел? — переспросил с неподдельным удивлением. — Это ты меня на дух не переносил! Практически без причины!              — Да из вашей мерзкой компании ты самый… наглый был! — щеки ангела пошли румянцем. — Постоянно лапаешь, оскорбляешь, чёрти что творишь, а потом прилетает мне, как соучастнику! Хотя я всегда был жертвой!              — Я всего лишь хотел хорошо провести школьные годы, — отмахнулся Феликс и, пожав плечами, поставил точку: — К тому же я — суккуб. А у ангелов энергия самая вкусная. Конечно, пол демонического состава школы к вам и липли! Вы тёпленькие, сладенькие с вами на уровне физическом и не только хорошо.              Хёнджин открыл рот, чтобы возразить, но Феликс продолжил, помахав рукой:              — Но я вёл себя весьма прилично! Это ты, неадекват, после каждого моего предложения лупил нещадно, ядом плевал и вещи в окно выбрасывал. Ебать как по-божески, да? Каждую линейку для кого объявляли о необходимости мирного сосуществования на нейтральной территории?              Хёнджин помедлил, память внезапно подбросила ему картину: он, молодой, с горящими от гнева глазами, швыряющий в Феликса учебник по богословию, крича что-то о грехе и соблазне. А Феликс стоит, прижавшись к стене, и хохочет заливисто да злорадно, ведь его забавляет ангельский гнев и последующий привод к директору.              — Знаешь, — Феликс, впервые ощутив себя некомфортно, бесцельно подвигал бутылкой по столу, — ненависти как таковой и не было. По крайней мере с моей стороны, я ж адекватный, — и Хёнджин мигом пронзил взглядом — естеством ощутимо. — Просто… мы не сошлись. Ты. Это ты был немного неадекватным. Очень негибким и категоричным.              Ангел уставился на него. И как парировать? Разложишь по фактам, кто хуже, и, небось, полетишь за дверь. А только во грех вляпался! Алкоголь недопит, рис недоеден.              — Да, — согласился сквозь гордость, ведь была и доля истины. — Просто не сошлись.              — Тебя раздражали мои заскоки, — продолжил Феликс, улыбаясь почти ностальгически. — А меня бесила твоя… правильность. Вечно идеальный. Вечно светлый. Вечно…              — Скучный? — подсказал Хёнджин.              Он не стал спорить, взял бутылку и чокнулся с демоном — впервые за всю их жизнь сдаваясь перед реальностью.              — За прошлое, — глаза демона блеснули.              — За будущее, — ответил Хёнджин, и впервые за долгое время почувствовал, что это будущее может быть не таким уж и тёмным. Может быть.              Феликс откинулся на спинку стула, растянувшись, как на солнцепёке. Покрутил в руках пустую бутылку, наблюдая, как слабый свет играет на зелёном стекле.              — Карьера, крылатый, — протянул он. — Мне нужно побольше людей опустошить. Набраться сил, дорасти до пробуждения техники владения сознанием. Так что, знаешь ли, ничего личного — только работа, не бери прям на свой счёт.              Хёнджин приподнял бровь.              — И энергия ангелов ценится куда больше людской?              Феликс кивнул.              — Да.              Хёнджин на мгновение замолчал, обдумывая вопрос. Пальцы побарабанили по столу.              — Насколько она… полезнее? Лучше?              Рука демона дёрнулась к щеке, почесал её неловко, словно застал врасплох, заставил на мгновение утратить привычную уверенность и стать более человечным.              — Она вкуснее и мягче, это факт. А по эффективности… — он задумался, взгляд ушёл вдаль. — Раза в два превосходит точно, думаю. Всё индивидуально, но не меньше.              В горле Хёнджина пересохло. Он сглотнул, пытаясь прогнать гадкое и саднящее ощущение, но оно не ушло.              — Хорошо, — спокойно, но внутри всё сжалось. — Я согласен.              Феликс опешил.              — На что?              — Переспать, — Хёнджин пожал плечами, пытаясь выглядеть безразличным, хотя сердце билось слишком быстро. — За кров и заботу, в честь примирения. Не зря же ты меня притащил.              Феликс поджал губы, сдерживая рвущийся наружу смех.       — Как мило, — ласково протянул. — Не ожидал от тебя такой… благодарности.              Хёнджин встал, чувствуя, как градус приятно кружит голову, смягчая реальность.       — Ты никогда не любил учиться, зато не был лишён амбиций, — продолжил демон, оглядывая пошатывающуюся фигуру. — Вон каким карьеристом вырос!       — Я могу взять свои слова обратно, — заявил Хёнджин, опёршись на стол. — Найдёшь себе кого-нибудь более благодарного и менее раздражающего.       Потому что умирать… На самом деле не хочется.       Почему он должен? С ним несправедливо обошлись, вываляли в позоре и грязи, сбросили с небес прямо в пучину порока… Дальше только ниже, и если есть вариант, почему бы им не воспользоваться? Феликс всегда был невыносимым, но и на небесах известно, куда иной раз уходят падшие ангелы. Раз уж демонам свойственна эта мягкосердечность, грех будет не воспользоваться помощью. И вдобавок сбросить с себя груз долга, который, когда алкоголь выветрится, обратно опустится на плечи.       — Я так-то тебя хочу со школы, — бесстыдно напомнил Феликс, но Хёнджин уже развернулся и ушёл вглубь квартиры, изучая и осваивая территорию.              Спальня была такой же, как и вся квартира демона: удивительно ухоженной, с нотками роскоши, которые выдавали в хозяине не рядовое порождение тьмы, а демона со вкусом. Кровать была огромной, с балдахином из тёмного шёлка. Простыни и те были чёрными, зато на подушках красовалась золотая вышивка.              — Обустраивайся, — сдерживая предвкушение, попросил нагнавший Феликс и махнул рукой в сторону кровати. — Я скоро вернусь.              Хёнджин не стал спрашивать, куда демон отправился, как-то всё равно. Он начал раздеваться, стягивал уютный, полюбившийся свитер. Следом ушли штаны, оставив полностью обнажённым. Хёнджин развалился на кровати, позволяя себе впервые за долгое время просто… расслабиться. На мягкости, сродне небесной.       Взгляд упал на тумбочку. Маленькая чёрная бутылочка с золотой крышкой, как будто специально подобранная под интерьер. Хёнджин взял её, покрутил в руках, разглядывая этикетку. Затем открыл, капнул немного на пальцы.              Прохладная, скользкая текстура показалась странно приятной. Он отложил бутылочку в сторону, дверь, судя по всему, гардеробной распахнулась.              Феликс показался на пороге.              Хёнджин едва сдержал нервный смех. Пробило не от страха, не от стыда, а от того, насколько… абсурдным был вид демона.              — Ты там переодевался, что ли? — смешок проскочил, но ангел быстро взял себя в руки. — Ты этим бесчестьем на жизнь земную заработал?              Щеки демона закололо от тошнотворно-человеческой неловкости.              Обычный латексный комплект, облегавший тело как вторая кожа: топ, оголяющий грудь, с тонкими лямками, и шорты. Но шорты, если их можно было так назвать, больше напоминали нижнее бельё, так что Хёнджину вдруг стало смешно и вместе с тем жарко. Перчатки доходили до локтей, чёрные, блестящие, а на бедре — портупея, украшенная металлическими кольцами, срам — одним словом.              — А вы… — Хёнджин замялся, просканировав фигуру демона и вернувшись к лицу. — Оно не само…              Феликс сжал кулаки, шагнул ближе к кровати.              — Это моя рабочая униформа, — зазвучал тише, чем обычно. — По мановению руки она только исчезает. Но надевать её необходимо самостоятельно, это очевидно. Тем более, когда объект не спит.              Взгляд Хёнджина задержался на груди Феликса, на том, как латекс облегает тело, подчёркивая каждую деталь, и не скрывает ничего. Не монстр, не враг, а просто… Феликс. Смущённый. По-своему уязвимый.              Хёнджин не выдержал, всё же рассмеялся, закрыв лицо руками. Плечи трясло, дыхание сбивалось, пока смех рвался против воли с нотками истерики. Это было слишком. Слишком смешно и нелепо. Слишком… человечно. Забавляет такой разврат.              Феликс рухнул на край кровати с видом, будто его только что предали все члены семьи и друзья вдобавок, будто весь мир от него отвернулся.              — Что с тобой не так?! — ядовито вскричал. — Я тебе помог, бессовестный ублюдок! Не зря тебя с небес турнули!              Хёнджин постепенно успокаивался, минута — и смех сошёл на нет, оставив после себя только лёгкую дрожь в груди. Он опустил руки, вновь взглянув на демона в этом нелепом, вульгарном наряде.              — Я просто… не ожидал такой самоотдачи, — Хёнджин протянул руку и коснулся плеча демона. Латекс был прохладным и гладким. — Прости. Непривычно иметь дело с такими, как ты. Ещё и… в естественной среде? Ваша униформа выглядит сомнительно.              Феликс чертыхнулся и начал подниматься, бормоча что-то про «передумал» и «найду кого-нибудь получше», но Хёнджин потянул за руку, завалил обратно на кровать. Демон вздрогнул, тело напряглось, но отталкивать не стал.              — Не уходи, — попросил Хёнджин, взглянув сверху вниз. — Я ж извинился. Мне жизнь сломали не так давно, а теперь ты шокируешь своим видом, извини уж.              Феликс отвернулся, ведь щеки залило румянцем, и не сказал ни слова.              — Посмотри на меня, — чуть тише попросил ангел.              Демон не шевелился, и Хёнджин решительно подмял его под себя.              — Феликс, — он коснулся подбородка, поворачивая лицом к себе. — Тебе очень идёт эта… до отвратительного развратная, но по-своему очень милая одежда.              Глаза демона забегали, губы приоткрылись, чтобы сказать нечто едкое, колкое, но вместо этого из горла вырвалось только хриплое:              — Заткнись.              — Ты сам милый, — Хёнджин продолжил медленно обезоруживать, наконец обнаружив, что работает против этого демона.       Вместе с тем только сейчас действительно увидел Феликса: не демона, не врага и не грязного инкуба, а его. Со всеми его странностями, слабостями, этой дурацкой, нелепой уязвимостью, которую он так тщательно скрывал под маской цинизма.              — Либо работаем, — Феликс подал голос, — либо нет.              Хёнджин кивнул.              — Я уже настроился, — пальцы бежали по латексу на груди демона, ощущая, как тело вздрагивает. — Так что сработаемся.              Хёнджин наклонился ближе, губы почти коснулись уха Феликса: «Снимай шорты». Демон не шелохнулся, но Хёнджин заметил, взгляд скользнул ниже — шорт на Феликсе уже нет. Как и нижнего белья. Должно ли это впечатлить? А Хёнджин впечатлён, потому что у ангелов такого и в помине нет: всё ручками. Латексные лямки топа сползали с плеч, обнажая гладкую кожу, а между бёдер демона уже виднелось то, ради чего, собственно, и затевался весь этот цирк. Хёнджин коснулся губами шеи Феликса, на что тот вздрогнул, будто и не инкуб, не демон похоти и разврата. Руки обхватили бёдра, впились в безупречную кожу, созданную, чтобы к ней прикасались.              — Ты… — Феликс нахмурил лоб. — Ты же никогда раньше не занимался сексом?              — Как ты узнал? — искренне опешил Хёнджин, будучи уверенным, что держался убедительно.       И настала очередь демона смеяться.              — Да как вы, Небеса, полные девственников, не вымерли? — он смахнул слезу. — Правда, как это происходит? Непорочное зачатие? Или вы как-то по-деловому, чтоб быстренько и не дай бог удовольствия плотского не вкусить?              Хёнджин закатил глаза. Впору бы возмутиться, сказать, что простенькая теория-то есть в голосе, но тело предательски реагировало на каждый взгляд демона, на малейшее движение. Порыв придушить удобно лежащего демона он сдержал едва.       — Сунул-высунул, сложностей не вижу. К тому же я быстро учусь.       Сердце так невовремя пропустило удар.       — Тогда я покажу тебе всё, по чему у меня был высший балл, — губы растянулись в поистине демонический, но до чего сладкий оскал.       Феликс обхватил шею Хёнджина, притягивая ближе, и когда их губы встретились, это был не поцелуй — падение. Сделка. Договор, который оба знали, что не смогут нарушить.              Губы демона медленно скользили по губам ангела, стремясь запомнить каждый миллиметр и поймать каждый короткий стон. Феликс не торопился углублять поцелуй, вместо этого его язык провёл по нижней губе, прося разрешения, но не требуя. Хёнджин от напора замер.       «Расслабься, — в губы прошептал Феликс. — Ты слишком напряжён. Ты же не ожидаешь, что я тебя укушу?»       «А разве нет?» — Хёнджин попытался отстраниться, но демон притянул ближе, заставив опуститься на локти.       «Я укушу, но не так, как ты думаешь», — голос демона упал на октаву, стал поистине гипнотическим и ласковым, как шёлк, скользящий по обнажённой коже. Его губы коснулись уха Хёнджина, горячие и влажные, а зубы слегка прикусили мочку. «И ты не просто попросишь ещё: ты будешь умолять».       Хёнджин сглотнул и сделал глубокий вдох, пытаясь сохранить хоть видимость контроля, хоть какую-то гордость, но естество предательски сдавалось на волю демона. Мурашки пробежали по спине, дыхание сбилось, а между ног стало невыносимо горячо. Феликс не пропустил ни одной реакции, его руки прошлись по обнажённому торсу ангела, пальцы обхватили твёрдый член, влажный от предвкушения.       «Видишь? — демон усмехнулся на то, как ангел толкается в руку, ища большего. — Ты уже мокрый. Как нескромно, Хёнджин-а».       Большой палец провёл по головке, собирая капли предэякулята, медленно обвёл дырочку уретры, заставив ангела вздрогнуть. Феликс не торопился, зная, как правильно доводить до безумия, как заставлять желать больше, чем жертва может себе позволить. Хёнджин задышал чаще, двигая бёдрами, чтобы получить больше прикосновений. Феликс, смакуя, как ангел теряет всякую святость, скользнул по стволу, а после оставил оставил жаждущий член и обхватил мошонку, слегка сжимая. «Ты такой послушный, — прошептал в шею Хёнджина, после чего прикусил, оставив заметный след. — Такой… невинный». Отстранился, отпустив, и Хёнджин вмиг ощутил себя болезненно разочарованным.       Тот ли это момент, когда следует взять инициативу и не позориться? Казалось бы, ничего сложного: демон снизу, Хёнджин сверху и, главное, член встал. А опозориться страшно.       Феликс поудобнее устроился на спине и раздвинул ноги, обнажая себя полностью. Рука прошлась по собственному блестящему влагой члену, пальцы обхватили основание.       — Возьми меня, ангел, — произнёс томным голоском, такому отказать невозможно. Теперь на попятную не пойти. — Покажи, на что ты способен.       Хёнджин сглотнул, скользнув взглядом по плоскому животу. Он никогда не видел ничего более соблазнительного и более запретного. Руки дрожали, когда он направлял себя. Первый толчок вышел неуверенным, но Феликс вскрикнул — настолько триумфально это ощущалось. «Да, — прошипел демон, сжимая напряжённые плечи ангела. — Глубже, Хёнджин-а». Ангел послушно двинулся, заполняя. Каждый последующий толчок встречался ответным движением бёдер. Тела слились в едином ритме, каждый вздох демона эхом отзывался в груди ангела, который успешно учился на ходу, слушая тело демона и его стоны. С каждой секундой становилось только лучше, только горячее, только… правильнее.       Феликс, закусив губу, наблюдал за стараниями из-под ресниц. Тело приторно извивалось, принимая каждый неловкий, но такой искренний рывок, нежно награждало ангела за смелость стонами. Хёнджин неопытен, но это только разжигало: неважно, кто и что когда-то говорил, а Феликс эту спелую вишенку сорвал первым.       «Ты… — прошептал демон, скользя руками по бокам ангела. — Слишком напряжён, расслабься. Позволь себе меня почувствовать».       Теперь уже руки обхватили ягодицы Хёнджина, направляя, заставляя двигаться глубже и чувственнее. Хёнджин вновь задел то самое место внутри, заставив Феликса выгнуться и взвизгнуть от наслаждения. «Боже, — демон задохнулся, хвост, обычно скрываемый от посторонних глаз, теперь свободно лежал на простыне, его чешуйчатая кожа блестела в тусклом свете, переливалась при каждом хаотичном движении. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь».       Хёнджин сглотнул, умело игнорируя богохульства, слюна едва прошла по пересохшему горлу. Он никогда не испытывал ничего подобного — слишком интимно и порочно. Но определённо не ужасно, не плохо.       Хвост начал беспокойно метаться, как живой, периодически задевая бедро ангела. «Не останавливайся, — умоляет Феликс, потянувшись к Хёнджину, и тот наклонился, позволив обвить свою шею. — Я хочу почувствовать, как ты заполняешь меня».       Движения стали резче, свободнее, а дыхание окончательно сбилось. Тело демона вздрогнуло, руки сжали шею, норовя задушить, а из горла вырвался крик, дикий и свободный. Хёнджин ощутил, как Феликс сжался, и это довело до пика. Он уткнулся лицом во влажную шею демона, достиг кульминации с жалким, отчаянным стоном.       Наступило молчание. Дыхание медленно выравнивалось, кожа горела от прикосновений. Феликс первым пришёл в себя, его хвост лениво шевельнулся, а пальцы скользнули по спине Хёнджина.       — Ну что, набожник, — голос сел, но довольство выдавал, — теперь ты знаешь, что такое настоящий грех.       Хёнджин молча прижался к демону крепче. Губы коснулись плеча Феликса, и ангел понял: он никогда не захочет вернуться. Потому что здесь, в этой кровати, в этих объятьях, он наконец-то нашёл то, чего ему всегда не хватало.       У свободы, оказывается, весьма сладкий вкус.       Ночь после того, как их тела сплелись в жарком, липком танце, ощущалась чуждо спокойной. Лежали рядом, не касаясь друг друга, но и не отстраняясь. Феликс, обычно такой колючий и язвительный, молчал, лишь изредка бросая в пространство короткие фразы, а Хёнджин слушал его, улыбаясь в темноту, и отвечал односложно, не испытывая былого отвращения и желания плюнуть ядом.              — Ты странный для ангела, — вновь беззлобно упрекнул Феликс, поворачиваясь на бок и опираясь на локоть. Его хвост лёг Хёнджину на ногу. — Слишком отходчивый.              Хёнджин посмотрел на полуприкрытые глаза с темным взглядом, на иной раз показывающиеся клыки, не желая ничего объяснять. Не сейчас. Может быть, никогда.       Молча перейти на другой этап было бы чудесно.              Феликс усмехнулся, будто прочитал мысли, и отвернулся, устраиваясь поудобнее. Вскоре его дыхание выровнялось, а хвост прекратил терроризировать тычками и щекоткой, неподвижно устроился на простыне. Хёнджин ещё долго смотрел на колышущийся балдахин, слушая, как демон тихо посапывает, и думал о том, как же странно всё сложилось. Он, ангел, лежит в одной кровати с демоном. И это не кажется греховным.             Сны были тревожными, хранили обрывки небес, крики, падение сквозь облака, превращались в руки, тянущие вниз. Хёнджин снова и снова видел лица тех, кто когда-то называл его братом, но теперь отворачивался, когда он пытался протянуть руку. Но просыпался не в ужасе, а с ощущением смертной тоски.       И всё же нечто внутри, долгое время сжатое в жалкий комок, наконец развернулось, вдохнуло.       Он никому не нужен, но и никому не обязан. Он один, но и от него ничего не потребуют.       Солнечный свет пробивался сквозь шторы, рисуя на полу золотые полосы. Феликс спал, свернувшись калачиком. А ведь демонов истребляют без разбора, кто там какого класса — неважно, один чёрт — создание грешное, совершенно ужасающее и отвратительное. Но без латексного кошмара Феликс не сказать, что ужасный. И рот когда не открывает, руки не тянет — довольно приятный, впрямь милый. Хёнджин потянулся, чувствуя, как болят мышцы, оттого, что слишком долго не жил по-настоящему.              И тут — стук.              Не в дверь. В окно.              Хёнджин замер, прислушиваясь. Снова — настойчивый стук. Он осторожно приподнялся, стараясь не разбудить Феликса, и двинулся к балкону. Робко отодвинул штору и замер.              За стеклом, опершись на перила, стоял Бан Чан.              Белые крылья сложены, но даже так они занимали слишком много места, отбрасывая тень. Лицо архангела выглядело невозмутимым, как всегда, но в глазах читалось нечто… недовольное? Раздражённое? Хёнджин вытаращился, мысли мгновенно протрезвели.       Что тот здесь делает?       А что здесь делает он сам? Выходить желания не нашлось.              И тем не менее Хёнджин спешно выскользнул на балкон, не задумываясь о том, что на нём нет ничего, кроме следов прошлой ночи. Холодный воздух обжёг кожу, но Хёнджин не почувствовал ни холода, ни стыда. Только человеческий гнев. Или нечто похожее на него.              — Ты что здесь забыл? — выпалил, не пытаясь скрыть раздражения.              Бан Чан неоднозначно окинул взглядом с головы до пят, задерживаясь на синяках, ссадинах, на свежих следах зубов и ногтей.              — Одеться не хочешь? — спросил глухо и небрежно. Разочарование выгравировано на его лице.              — Нет, — резко ответил Хёнджин. — Хочу, чтобы ты видел, что со мной сделали вера и служба Господу, — руки взметнулись к небесному, к рассветному. — Могу крутануться, если хочешь.              Бан Чан, разумеется, отказался, но Хёнджин развернулся, демонстрируя спину, где среди старых шрамов от повреждённых крыльев теперь красовались следы разврата, грязь порока. Бан Чан прищурился, задержался на одном из засосов, особенно заметном на идеальной коже, и едва не потянулся в надежде оттереть.              — Я вижу, что с тобой сделал этот инкуб. Но, дражайший, дело-то вот как, — он кашлянул в кулак, а следом переплёл пальцы, порождая куда большую неловкость. — Ошибочка вышла. Да… Ошибка? Всё нормально. Хорошо всё.              Он протянул руку, в пальцах вспыхнуло золотистое сияние, и Хёнджин невольно сощурился. Когда свет погас, между указательным и средним пальцами оказалась зажата белая глянцевая карточка — лицензия.       Хёнджин нахмурился, не веря в происходящее, принял её. На фото его собственное лицо, но будто чужое. Имя, печать — всё на месте, даже глянцевый слой! Повертел, поскрёб, понюхал на всякий случай тоже. Сначала пришло облегчение — он снова ангел, снова имеет право на Небеса. Но потом… потом, вместо ожидаемой пустоты, ворвалось негодование. Как он вернётся туда, где от него избавились без суда и следствия? Откуда его выбросили, как отработанный материал, ненужный мусор, из-за чьей-то ошибки!              — Перепутали букву в имени, — помягче продолжил Бан Чан, стараясь перешагнуть неловкость. Не хотел лететь с этим, и не то чтобы было слишком много других дел. Однако пришлось. — Всё в порядке. О твоей связи с демоном я не сообщу. Ранг не слишком высокий, класс почти простительный.              Хёнджин сжал карточку в руке. Она была тёплой, живой и родной.              — Я не вернусь, — дрогнул, но вскоре заявил громче и твёрже: — Не на помойке себя нашёл!              Чтобы доказать серьёзность намерений, он попытался сломать, порвать лицензию, но, как бы пополам не сгибалась, как бы не тянулась, она не поддавалась — лишь чутка гнулась, насмехаясь. Он вцепился зубами, но та, чтоб ей пусто было, осталась совершенно невредима.              Бан Чан вздохнул.              — Ты же знаешь, что среди людей тебе не выжить, — учтиво, уже с искренней жалостью напомнил. — Или готов столь низко пасть, спуститься в преисподнюю? Небось предложение уже получил, с детского сада этот поганец на тебя слюни пускал.              Хёнджин нахмурил лоб, задумавшись, а правильно ли всё это время понимал внимание демона, и вмиг выпрямился.              — Исполнение Божьей воли принесло мне куда больше боли, чем преисподняя, — не щадя драмы в голосе, огласил. Хотя хотел иного, так и тянуло спросить: «Прям с детского сада?»              Бан Чан молчал несколько секунд, затем кивнул, ожидав и такого ответа.              — У тебя ещё два дня, — поставил перед фактом, при этом делая одолжение по доброте душевной. — Скажу, что не нашёл: мир большой, в таком положении ты впервые — потерялся. Если не вернёшься — как знаешь, больше не сможешь вернуться никогда. И смотри, чтобы крылья не забрали.              Взмах — и воздух задрожал. Бан Чан оттолкнулся от балкона и взмыл в небо, оставляя Хёнджина наедине с лицензией, которую так просто не уничтожить.              Хёнджин стоял, глядя на небо, где уже не было и следа от архангела, убеждаясь, что жизнь — это отвратительно.       Он медленно побрёл в комнату, прикрыв за собой балконную дверь. Холодный утренний воздух щипал кожу, но внутри было хорошо — не от отопления, а от того, что Феликс спал здесь, рядом, и его присутствие наполняло пространство живым теплом. Хёнджин лёг на кровать, не стараясь не шуметь, и долго смотрел на лакированную карточку.       Лицензия, которую при нём же уничтожили, прежде чем сослать. Которую только что вернули. Которая ничего не значила.              Он перевернул её, рассматривая знакомое фото, печать, имя — всё то, что когда-то было его жизнью.              — Что хотел тот архангел?              Голос Феликса разорвал тишину. Хёнджин вздрогнул и поднял взгляд — демон лежал на боку, опираясь на локоть, хвост тоже проснулся и шлёпал по кровати.              — Понятия не имею, о чём ты, — солгал, пряча лицензию под подушку.              Феликс прищурился.              — Всё же эта квартира — моя территория, — заметил мягким, но со стальным оттенком тоном. — А вас, святош, не учуять сложно. Благодать вовсю источаете. Тебе, так понимаю, великодушно дозволили вернуться?              Хёнджин не хотел говорить об этом, не хотел думать. Но Феликс ждал ответа, и он не отстанет.              — Да, — бесцветно признал. — Но я не вернусь.              Феликс приподнял бровь, усмешка потянулась шире.              — А что так? — ехидничал, но без едкости.              Хёнджин вытащил лицензию из-под подушки и положил её на прикроватную тумбу. Затем повернулся на бок, лицом к Феликсу. Их взгляды встретились, и демон не отвёл глаз.              — Я знаю себе цену, — выделяя каждое слово, ответил ангел. — Вспомнил, что она у меня есть.              Хвост перестал плавать в воздухе, а на лице демона промелькнуло что-то неожиданное, почти как сочувствие.              — Ты же не ненавидишь меня?       Хёнджин отрицательно покачал головой. Ненавидит? Феликса? Он не ненавидел никого. Он устал. Устал от небес и правил, от того, что жизнь всегда принадлежала кому-то другому, и теперь он понятия не имеет, чего на самом деле хочет.              Демон протянул руку, заскользил пальцами по простыне, чтобы коснуться Хёнджина.              — А возненавидишь, если я обращу в пепел твою лицензию? — заговорщицки поинтересовался, если не, хуже того, предложил.              Хёнджин рвано охнул.              — Нет, — проморгавшись, оправившись, выпалил. — Но меня это, держи в голове, страшно обидит! Я хочу сохранить её на память.              Феликс поморщился от досады, замер в сантиметре от кожи Хёнджина.              — На память? — переспросил. — Зачем? Что тебе хорошего помнить?              Хёнджин без задней мысли, как рефлекторно, приподнял уголок губ.              — Больше-то на Небеса не пустят. А я там родился и вырос, но в итоге, кроме лицензии и крыльев, у меня ничего связанного с ними нет.              Феликс издал обидный смешок, накрыл руку ангела ладонью и переплёл пальцы.              — Не вернёшься, — констатировал демон, расплываясь в лукавой ухмылке, — потому что грешить понравилось?              — Да, — признал ангел. — С тобой — особенно.