Настоящее или прошлое

      Когда Хуа Чэн прибыл в Призрачный город со своим принцем, его первое действие, прежде чем полностью погрузиться в радость воссоединения, было быстрым, но решительным. Он связался по сети духовного общения с Инь Юем и поручил позаботиться о Мэморе.       Суровое лицо Хуа Чэна, обычно расслабленное и сияющее рядом с гэгэ, теперь было сосредоточено и непроницаемо, когда он отдавал четкие и лаконичные указания. Его голос, хотя и звучал спокойно, нес в себе нотку неотложности и глубокой ответственности:       Инь Юй. Прибудь на главную площадь. Удостоверься, что демон наберется достаточно сил, чтобы мог вернуться в деревню и продолжить собирать воспоминания Его Высочества. Это крайне важно.       Не прошло и пары мгновений, как посланник Убывающей Луны бесшумно возник перед парочкой. Его лицо, как всегда, было невозмутимо, но в глазах мелькнуло понимание важности момента. Бывший служащий небес не забыл почетно и с искренним уважением поклониться перед Се Лянем, его движения были безупречными и отточенными.       — Ваше Высочество, рад вас видеть в Призрачном городе. — Послушно кивнул Инь Юй, а затем посмотрел в сторону Князя Демонов, — Господин Градоначальник. — и протянул руку, что забрать мешочек цянькун. — Я сделаю все, что нужно, — сказал только подчиненный и растворился в толпе.       Хуа Чэн полностью доверял эту деликатную миссию бывшему Богу, зная, что тот понимает важность каждой крупицы прошлого Се Ляня.       — Сань Лан… гэгэ, — было так мило как Наследный принц еще немного «спотыкался» в конце обращения, — я… точно не отвлекаю тебя?       — Ни в коем случае, баобао. — ответил Хуа Чэн мгновенно, его голос был полон нежности и безоговорочного утешения. Любое подобие деловитости исчезло с его лица, уступая место чистой, безраздельной любви. — Наоборот.       Наоборот, Хуа Чэн радовался, что наконец мог отдать все свое безраздельное внимание своему Гэгэ… своему баобао. Его взгляд скользнул по фигуре Се Ляня, окутав его теплом и нежностью.       Кажется, эти простые, но искренние и полные любви слова смогли полностью развеять все переживания Его Высочества. Тяжесть с его плеч спала, и он мог теперь целиком и полностью погрузиться в атмосферу Призрачного города, наслаждаясь его уникальной красотой и ощущая себя в безопасности.       Глаза Се Ляня, искрящиеся чистым восторгом, впитывали окружающее великолепие. Призрачный город был калейдоскопом света, звуков и ароматов: неоновые огни призрачных фонарей, странные мелодии, доносящиеся из призрачных таверн, запахи экзотических яств и дыма, шумная толпа самых разнообразных и необыкновенных обитателей этого мира.       Мягкий, заботливый голос Хуа Чэна вывел его из транса восхищения.       — Баобао, ты проголодался? — спросил он, его губы изогнулись в нежной улыбке.       Се Лянь моргнул, возвращаясь к реальности, и слегка покраснел.        — Ах… немного… — признался он, прежде чем его взгляд стал немного обеспокоенным, а голос дрогнул.       — Чего бы ты хотел?       Последнее, что Се Лянь ел, это ту самую булочку со сладкой фасолью, поэтому он бы с удовольствием перекусил.       — Танхулу…       Хотелось чего-то по-настоящему сладкого, праздничного.       — Без проблем, баобао, пойдем, — без малейшего промедления ответил Хуа Чэн, и в его голосе звенела готовность исполнить любое желание.       Он нежно, но уверенно взял Се Ляня за руку, аккуратно ведя его сквозь оживленную толпу в сторону лавок со сладостями. Улицы столицы призраков были полны жизни, многоголосого гомона и манящих ароматов жареного мяса, пряностей и, конечно же, карамели.       Неожиданно, когда они почти достигли цели, легкая тень пробежала по лицу Се Ляня. Его взгляд потускнел, плечи слегка опустились, и он опустил глаза, избегая взгляда Хуа Чэна.       — Скажи… Сань Лан-гэгэ, я… слишком эгоистичен и избалован? Скажи… мне правду.        Хуа Чэн немедленно остановился. Не резко, чтобы не спугнуть, но достаточно твердо, чтобы привлечь внимание Се Ляня. Он повернулся к нему всем телом, его глаза горели искренним обожанием, без единой тени сомнения или колебания. Хуа Чэн наклонился, его рука поднялась, и кончиками пальцев он мягко приподнял подбородок Се Ляня, заставляя его смотреть прямо на себя.       — Я могу сказать, что ты… со всеми своими воспоминаниями, с той болью, что ты пережил, очень скромен в своих желаниях, баобао. Но ты во времена своего первого вознесения, когда мир только открывался тебе, был не менее прекрасен. Твои желания, баобао, никогда не были эгоистичными. Я восхищаюсь тобой, восхищаюсь твоей добротой, твоей силой, твоей чистотой. И я готов исполнить любое, любое твое желание… Каким бы эгоистичным и избалованным оно не казалось тебе. Я исполнил бы его, даже если бы оно вывернуло мир наизнанку ради тебя.       — Ох… Сань Лан-гэгэ       За этим разговором двое дошли до лавки со сладостями. Сладкий, карамельный аромат витал в воздухе, смешиваясь с запахом фруктов.       Хуа Чэн выбрал самую идеальную палочку и с нежной улыбкой подал сладость своему возлюбленному. Се Лянь с радостью принял десерт, его глаза, еще мгновение назад омраченные, засияли предвкушением. Он поднес лакомство ближе, собираясь откусить, как неожиданно в его взгляде появилась легкая паника, почти незаметная тень пробежала по его лицу. Он огляделся по сторонам, словно ища что-то знакомое или, наоборот, пытаясь убедиться в отсутствии чего-то.       Только Хуа Чэн собирался обеспокоено спросить, что произошло, как Се Лянь сам задал вопрос.       — Скажи… Сань Лан-гэгэ… мы раньше здесь прогуливались и ели танхулу?       Голос Се Ляня был тихим, почти шепотом, пропитанным неуверенностью. Он теребил край своего рукава, его брови едва заметно нахмурились, словно он пытался ухватить ускользающую нить памяти.       Хуа Чэн подавил порыв немедленно обнять его. Его сердце сжалось от нежности, когда он наблюдал за метаниями любимого.       — Да, — ласковая улыбка, — баобао помнит об этом?       Сань Лан ожидал увидеть привычное смущение на лице принца, быть может, легкий румянец, выдающий неловкость. Но вместо этого перед ним предстало лишь виноватое выражение — взгляд, полный растерянности и глубокой, непрошеной вины.       Сердце Князя демонов пропустило удар.       — Что-то случилось? — обеспокоено спросил Градоначальник, подходя ближе к принцу. Пусть Хуа Чэн и прикасался к Се Ляню, но все равно старался держать почтительное расстояние.       Да, Его Высочество сказал, что с ним можно вести себя более свободно, но это не означало, что Князь демонов мог позволить себе сильную вольность, как раньше, когда они были неразделимы.       — Н-нет, просто… в моей голове все так запутано. И я… — Се Лянь замялся, слова повисли в воздухе. Его пальцы нервно перебирали ткань одежд, а глаза беспокойно бегали по толпе.       — Если баобао несложно, то он может мне рассказать. — предложил Хуа Чэн, стараясь, чтобы его голос оставался максимально спокойным и обволакивающим, не оказывая никакого давления.       — Я… я хочу, н-но мне стыдно! — выдохнул Се Лянь, внезапно и резко отвернувшись в противоположную сторону от демона, словно само его тело пыталось скрыть эмоции, бурлившие внутри.       Хуа Чэн не мог подавить в себе едва заметную лисью улыбку — зрелище растерянного и смущенного Се Ляня всегда вызывало в нем эту странную смесь умиления и игривого восторга. Он уже почти забыл, каким неловким и стеснительным может быть Его Высочество. Но единственное, что напрягало демона… это вина и страх в глазах возлюбленного.       Только Князь демонов собирался обойти Наследного принца, как тот сам повернулся.       — Я помню эту улицу… Ее запахи, ее звуки. Даже припоминаю, что я взял именно танхулу с виноградом… а… кто со мной шел взял сладость из банана.       На мгновение Хуа Чэна пронзила волна теплоты и предвкушения. Это правда. Он сам помнил их свидание по улицам города, и что у каждого были свои сладости. И Хуа Чэн тогда специально взял банан в сиропе, чтобы подразнить любимого. Неужели Се Лянь вспомнил, что последовало дальше, после этого?       Лисья улыбка вновь начала расцветать на губах Князя демонов, предвещая нечто игривое и пошлое, но весь настрой пропал, растворившись в воздухе, после следующих слов Его Высочества:       — Получается, я должен был гулять здесь с тобой, Сань Лан-гэгэ, но…я помню здесь А-Синя. Что я был с ним.       Сердце Хуа Чэна ухнуло куда-то вниз.       Но он виду не подал. Ни единая мышца на его лице не дрогнула, лишь его глаз, на долю секунды, скрывал невыносимую боль.       — Баобао, я тебя не виню. Ты ни в чем не виноват.       Се Лянь вздрогнул, его глаза наполнились болью и замешательством. Он выглядел таким потерянным.       — Мне… мне сейчас так некомфортно… Я-я чувствую себя предателем! По отношению к тебе, Сань Лан-гэгэ, и к А-Синю. Прости! Прости меня, пожалуйста!       — Ваше Высочество, — произнес Хуа Чэн, и сам звук этого официального, холодного обращения заставил Се Ляня вновь вздрогнуть, поднимая на него испуганный взгляд. В голосе демона, обычно таком мягком и нежном, по отношению к Се Ляню, сейчас прорезались стальные нотки, предвещающие необузданную ярость, направленную не на принца. — Вашей вины здесь нет и никогда не будет. Единственный, кто виноват здесь, это та гнусная, мерзкая тварь, что посмела лишить вас ваших драгоценных воспоминаний.       Последние слова Хуа Чэн буквально выплюнул, и его единственный глаз полыхнул алым пламенем.       — Была бы моя воля, я бы ее уничтожил в тот же миг, не задумываясь, расщепил бы, но этот противный демон жив только потому, что он собирает ваши воспоминания. И я не могу рисковать ни единым, самым крохотным из них.       — Сань Лан-гэгэ… — нерешительно прервал Се Лянь, его голос был настолько тихим, что он сам не был уверен, услышат ли его сквозь гнев Князя демонов. Но неожиданно Хуа Чэн, словно услышав не шепот, а крик, послушно притих, замер, всем своим видом ожидая дальнейших слов Наследного Принца. Затаив дыхание, он почти не моргал. — А… а если я ничего не вспомню… совсем ничего? — вопрос повис в воздухе, наполненный такой тоской и отчаянием, что сжал сердце Хуа Чэна.       — Ох, мой баобао, — прошептал Хуа Чэн, и этот шепот был полон такой безграничной нежности, что мог бы растопить любой лед. Он нежно прикоснулся ладонью к щеке Се Ляня, проведя большим пальцем по влажной коже. — Любить меньше я тебя не стану. Ни на йоту, слышишь? Ты всегда будешь моим самым ценным сокровищем. Я всегда буду рядом. И если ты этого сам только пожелаешь, мы создадим с тобой столько новых, ярких, счастливых воспоминаний, что они затмят все потерянные. Нам не нужны старые, если мы можем построить целую вечность новых, вместе.       — Я… я…       — Я не требую от тебя ответа прямо сейчас. Ты можешь думать день, недели, месяца, года… Я подожду, подожду сколько нужно. Но я всегда буду рядом, чтобы всегда помочь и исполнить твое желание…       Се Лянь поднял на него глаза, полные новой, осторожной надежды,       — Я… я хочу продолжить прогулку со своим… будущем мужем, а потом… я бы хотел поговорить с А-Синем… извиниться перед ним… и Му Цином.       — Баобао, они не заслуживают твоих извинений, — голос Хуа Чэна чуть ли не обжег воздух холодом, когда он произносил эти слова. Его пальцы, до этого так нежно ласкавшие щеку Се Ляня, чуть заметно напряглись.       Се Лянь вздрогнул от неожиданной резкости, но затем его взгляд стал задумчивым.       — Но… я чувствую, что должен. Возможно, я причинил им беспокойство.       Хуа Чэн сжал губы, но затем глубоко вздохнул, его гнев утих мгновенно, когда он увидел замешательство на лице Его Высочества. Он не мог отказать Се Ляню ни в чем, тем более в том, что, как ему казалось, облегчит душу Наследного Принца.       — Если ты так хочешь, мой баобао, — прошептал он, снова ласково поглаживая его щеку, — тогда мы поговорим с ними.       Се Лянь улыбнулся, и эта улыбка была хрупкой, но искренней.       — Спасибо, Сань Лан-гэгэ. — Он потянулся и осторожно взял ладонь Хуа Чэна в свою — А теперь… продолжим нашу прогулку?

***

      Страстный поцелуй, начавшийся с нежной дрожи губ, быстро перерос в пылкий вихрь, пожирающий их обоих. Казалось, время остановилось, оставив лишь ощущение жара и неистового желания. Наконец, когда воздух в легких иссяк, они оторвались друг от друга, тяжело дыша.       Во дворце Наньяна воцарилось звенящее молчание, нарушаемое лишь стуком их собственных сердец. Благоговение, охватившее их от осознания того, что они, наконец, одни.       Тихий вздох облегчения вырвался из груди Му Цина. Фэн Синь, не медля ни секунды, подхватил его на руки и усадил на широкий деревянный стол, заваленный свитками и документами. Именно здесь, в этой суматохе, Фэн Синь с горечью узнал о потере памяти Его Высочества, и место это теперь вызывало смешанные чувства.       Но сейчас никто из них не хотел отвлекаться на грустные мысли. Они сначала долго спорили, стоило ли говорить Се Ляню правду, переживать за него как за маленького ребенка. А потом их споры… незаметно перетекли во что-то большее.       Как всегда.       В одно мгновение все свитки, тщательно разложенные по порядку, разлетелись по комнате, словно стая испуганных птиц, уступая место их страсти. Му Цин, окинув взглядом образовавшийся хаос, сквозь прерывистый поцелуй прошипел:       — Убирать будешь сам, — представляя себе, какой бардак останется после их игрищ. Его раздражение было показным, ведь в глубине души он наслаждался этой беззаботностью и близостью.       — Буду… — прошептал Фэн Синь в ответ, его голос был приглушен поцелуями, спускающимися по шее Му Цина.       — Ты всегда так говоришь, — парировал Му Цин, приподнимая бровь в легком сарказме, зная, что обещание, скорее всего, останется невыполненным. Фэн Синь, не обращая внимания на его слова, повалил Му Цина полностью на стол и взобрался на него, готовясь продолжить прерванный поцелуй и забыть обо всем на свете, кроме того, кто был сейчас рядом с ним.       Поглощенные друг другом, во влажном тумане желания, они не услышали тихие шаги, раздавшиеся в коридорах.       Они не заметили крадущуюся тень, дыхание, прервавшееся от внезапного осознания увиденного, вздох, в котором сплелись удивление, горечь и невыносимая боль.       Прошла пара долгих секунд, которые для человека в дверном проеме показались вечностью.       Шумный всплеск их страсти был оборван. Двое мужчин, оторванные от своей оглушительной жары, с запоздалым ужасом обернулись на едва слышный звук — легкий шорох ткани, еле уловимое движение.       В дверях, словно призрак из прошлого, стоял Се Лянь. В его глазах читалось невыразимое потрясение и глубокая печаль.       Наступила долгая… и громкая тишина.       И вот, несмотря на неподдельную грусть, которая исказила его черты, несмотря на эту рану в сердце, Се Лянь тихо, почти беззвучно, рассмеялся. Это был не смех радости, а горький, надломленный смех, полный отчаяния и трагического принятия, который эхом разнесся по, казалось бы, парализованной комнате, заставив Фэн Синя и Му Цина вздрогнуть.       — Я знал… знал, что ты уведешь его от меня… — голос Се Ляня был надтреснутым, почти шепотом, но каждое слово прозвучало как удар хлыста, от которого не спрятаться. Его взгляд, полный глубокого разочарования и беспощадного обвинения, упал прямо на Му Цина, впиваясь в него. — Я всегда видел, как ты смотришь на А-Синя. Но… я считал, что накручиваю себя… какой же я дурак… Фэн Синь… Ты… Как только мы расстались, ты сразу пошел к нему?       В его голосе слышались вопросы, на которые он, казалось, уже знал ответы, вопросы, полные горечи и сломленных надежд.       — Как… иронично… вы отругали меня за то, что я вам солгал, с кем говорил по сети Духовного общения… а вы мне врали и не краснели про свои отношения. Я не знаю, как отреагировал «я» из будущего на вас, но сейчас… мне больно… и я…       Тут… Се Лянь отступил назад и почувствовал кого-то позади себя. Ему не нужно было поворачиваться. Это был Хуа Чэн.       Се Лянь прикрыл глаза, пытаясь сдержать подступающие слезы. В комнате повисла тяжелая атмосфера предательства и вины.       Фэн Синь, бледный как полотно, попытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Му Цин, обычно такой собранный и надменный, опустил взгляд, не в силах выдержать боль, отраженную в глазах Се Ляня. В глубине души он знал, что причинил ему нестерпимую боль, осознавая, что его собственные чувства к Фэн Синю зародились гораздо раньше, чем он признал их сам себе.       — Неужели я не заслуживал правду?! Сказали бы сразу… Ах, или до конца играли свой спектакль? Или вы так хотели мне за что-то отомстить, за что я и не помню?       — Ваше Высочество… Я… — Фэн Синь выглядел, как побитый щенок, его крупные плечи ссутулились, а голова поникла.       Ему хотелось встать, преодолеть эти несколько шагов и подбежать к Наследному принцу, упасть на колени, умолять о прощении, но горький голос внутри головы задавал вполне логичный вопрос: а имеешь ли ты на это право, после всего, что было сказано, после стольких лет скрытой лжи и обмана? Нет… не имею… сам себе ответил Фэн Синь, каждое слово этого внутреннего диалога разрушало его изнутри.       От самого Хуа Чэна, стоявшего неподвижно, но излучавшего мощь, исходила пугающая и страшная аура. Воздух вокруг него заметно похолодел, тени сгустились, и даже опытные божества ощутили давящее, почти осязаемое чувство ярости и угрозы, пронизывающее каждый уголок дворца. Ее чувствовали все, кроме самого Наследного Принца, чье внимание было поглощено собственной болью и смятением.       Се Лянь, внезапно не выдержав давления — не столько внешней ауры, сколько внутреннего водоворота эмоций — просто обернулся и, словно утопающий за спасительную соломинку, обнял демона, прижимаясь к его телу. Пусть разум, поврежденный потерей воспоминаний, не помнил их совместного пути и причин этой нерушимой связи, но тело чувствовало себя хорошо, комфортно и, самое главное, безопасно в этих крепких объятиях.       Прошелся тихий шепот по дворцу:       — Сань Лан-гэгэ, давай, пожалуйста вернем все мои воспоминания…       — Конечно, баобао…       Хуа Чэн позволил себя маленькую слабость, аккуратно практически невесомо коснулся лба Наследного принца легким поцелуем.       — Пообещай мне… когда я верну память… ты меня поцелуешь…       — Я сделаю все, что прикажет мой гэгэ… — без промедления ответил Хуа Чэн, его глаза горели нерушимой преданностью.       — Сань Лан… — выдохнул Се Лянь, его лицо озарилось едва заметной, кроткой улыбкой.       А дальше два бога, Фэн Синь и Му Цин, не услышали слов, не увидели ничего, кроме стремительного вихря серебряных бабочек, которые окутали Хуа Чэна и Се Ляня, и в следующее мгновение двое в красном и белом просто растворились в воздухе, оставив за собой лишь ледяную тишину и неразрешенную боль в опустошенном зале.