I will use my voice

Если какой-нибудь смельчак рискнёт здоровьем и спросит у Бакуго, почему он выбрал медицину в качестве дела всей жизни – или даже больше, в качестве призвания, – он не ответит сразу. Он задумается обо всех им спасённых людях, обо всех, кого он не успел спасти. В голове неизбежно всплывут моменты триумфа, когда восторг от бьющегося сердца в руках перекрывает всё на свете. Всплывут моменты, когда один неосторожный шаг, одно необдуманное решение погубило жизнь, которая и так была на волоске от гибели, но он только ускорил смерть. Вспомнятся пациенты, которые возненавидели, прокляли его за то, что он посмел им помочь и избавить от болезни. Вспомнятся люди, которые падали ему в ноги, крепко обнимали его за то, что он принёс им самый лучший подарок – отрицательный анализ на смертельное заболевание. Каждый день он проживает всё и сразу. Слишком много эмоций, чувств, мыслей для одного человека. Слишком много для одной человеческой жизни. Он бы всё отдал, лишь бы на один день отпустить это напряжение и хоть на один день обрести спокойствие. Почему Бакуго стал врачом? Ради чего? Ради кого? Слишком много вопросов, ни одного ответа. Кацуки и сам не знал, как так вышло, что в один день он подал документы в медицинский университет, в другой день успешно окончил его, в третий день он уже врач, которому покой лишь снится. Он люто ненавидит все медицинские сериалы на телевидении. Ни в одном из них нет искренности профессии. Ни в одном нет той мрачной, безрадостной, скверной картинки, что присутствует в реальности. Редко можно увидеть среди пациентов улыбающийся, смеющийся людей. Зачастую они угрюмые, уставшие, злые, потерявшие надежду. В больницу приходят больные люди. В больницу приходят люди, которые страдают от болезней. Бакуго тошнит от сериалов, в которых профессию врача показывают светлой, яркой, непринужденной и красивой. Быть врачом – значит пропустить через себя судьбу человека и помочь ему вылечиться от хвори. Но Кацуки по большей части циник. Кацуки мало волнует судьба больного перед ним. Его интересуют только болезни, только диагнозы. Да, он выслушает пациента, может даже посочувствует ему, но, как только выйдет из палаты, сразу же забудет пациента нарочь. Рядом с ним на стол что-то с хлопком упало, от чего Кацуки дёрнулся и вылетел из своих дум. На скрипучий стул уселся Деку с противной широкой улыбкой. Бакуго даже перекосило: бесила его эта дружелюбная улыбка, и его “Не волнуйтесь, всё будет хорошо”. Да вообще весь Деку бесил целиком. От его улыбки пациентам становилось легче, а вот у Кацуки – желчь к горлу поступала. — Здравствуй, Каччан, — поприветствовал Мидория. — Ты сегодня в ночную дежуришь? На часах почти полночь, в столовой ни души. Только Бакуго и чашка чёрного кофе без сахара. За почти наступившие следующие сутки будет первой. И почему Деку решил сесть именно здесь, когда полно свободных столиков? — Деку, сколько тебя просить не называть меня Каччаном, — он сжал чашку, а хотелось бы черепушку Мидории. — Нам, блин, по 28 лет. Это уместно было в школе, но не сейчас. — Прости-прости, всё время забываю. — Всё время забываешь, что тебе не 10 лет, а 28? — Кацуки приподнял бровь. — Круто наверное так жить. Мидория только закатил глаза и улыбнулся. Вот такая у них дружба. Хотя дружба только со стороны Мидории, Бакуго же кислотой чуть ли не плюётся рядом с ним. Только Изуку намеревался произнести что-то, как завибрировал телефон у Кацуки в кармане хирургички. Бакуго облегчённо вздохнул, поднялся со стула, схватил халат, что рядом висел на спинке стула и помчался в приёмное, позабыв про чашку кофе. Быстро пересёк лестничный пролёт и практически влетел в приёмное. Это подействовало кофе или известие о возможной травме? Он почти врезался в парамедика, который вёз каталку, оглядывался по сторонам в поисках врачей. Заметив Бакуго позади, он начал: — Девушка, на вид 16-20 лет найдена на улице избитой без сознания. Видимые ушибы конечностей, множественные синяки и порезы. Возможно сотрясение мозга и внутреннее кровотечение. Давление сто сорок на девяносто, пульс ритмичный сто десять. Дыхание симметричное. Пневмоторакса нет. Интубировали на месте. — Как это интубировали? — возмутился Кацуки. — С каких это пор парамедики выполняют столь серьёзные манипуляции? — Мы не просто извозчики, мы тоже медики. Что нам оставалось делать? Она была без сознания и поверхностным дыханием. Прояви уважение, Бакуго. — Если вы её покалечили, тогда отсутствие моего уважения будет меньшее из ваших проблем. Около Бакуго проскользнула низенькая медсестра с большими ножницами. Она умело разрезала грязные джинсы, рваную рубашку и футболку девушки, обеспечив доступ к телу. — Документы при ней были? — спросил Бакуго, натягивая перчатки. — Нет, только пустая пачка сигарет и наличка в тысячу йен. На теле замечены множественные синяки. Некоторые свежие, некоторым от нескольких дней до недели. Царапины, губа разбита, ожоги от неизвестно чего по всему телу. Двухцветные волосы перепачканы смесью грязи и крови, что не ясно, какого цвета они были изначально. Бакуго нахмурился. “Что и кто с ней такое сотворил?” — подумал он. Девушка открыла глаза, и Бакуго увидев это мысленно послал парамедиков, и наклонился к ней. — Привет, ты понимаешь, где ты? — ответом на вопрос были широко раскрытые глаза. Девушка приняла попытку заговорить, но трубка мешала, поэтому Бакуго положил ей руку на плечо, останавливая, и произнёс: — Не пытайся говорить. У тебя трубка в горле. Моргни один раз это “Да”, два – “Нет”. Девушка замерла на пару секунд, собираясь с мыслями, после моргнула дважды. В её разноцветных глазах блестели слёзы и тревога. — Ты в больнице. Мы о тебе позаботимся, — он мягко взял её за руки. — Сожми мои пальцы. Она выполнила его команду, но сжатие было не особо сильным. Кулаки полностью сбиты в кровь, что живого места не видно. Под ногтями то ли кровь, то ли грязь. Может и то и другое. — Пошевели пальцами ног. Девушка пошевелила, даже согнула ноги в коленях. Бакуго про себя отметил, что с неврологией у неё всё в порядке, и парамедики не натворили херни. Но он им об этом не скажет. Зазнаются ещё. Они всё-таки средний медперсонал, так что пусть знают своё место. — Доктор, рентген аппарат приехал, — обратился к нему женский голос. Кацуки протянул руки и надел свинцовый фартук. Минута - и снимки готовы. Рёбра не переломаны, лишь ушибы мягких тканей. Бакуго облегченно выдохнул. — Сделай глубокий вздох, словно свечи задуваешь. Она смотрела на Бакуго большими глазами, полными страха. Он потянул за трубку, вытащил из горла. Девушка приподнялась на каталке и закашляла. Пощекам потекли слёзы, смешиваясь с грязью и кровью. — Меня зовут Доктор Бакуго, помнишь, что с тобой случилось? — Не совсем, — хрипло начала она, — помню как хотела найти место для ночлега, и на меня напали и хотели ограбить. — Только ограбить или что-нибудь ещё? — Намёк на изнасилование? Нет, им нужны были деньги. Они даже не поняли, что я девушка. И правда. С виду не сказать точно, какого она пола. Мешковатая, грязная одежда легко скрывала все отличительные особенности тела, а длинные волосы спрятаны за капюшоном. Только голос выдавал в ней девушку. — Сильно тебя отделали. — Это вы ещё других не видели, тем досталось больше моего. Бакуго улыбнулся и встретился взглядом с девушкой. Её гетерохромные глаза изучали, разглядывали его. Под её взглядом ему сделалось не по себе, она словно под кожу лезла. — Скажи имя и возраст. — Я Шото Тодороки, мне семнадцать. — Где ты живёшь? — Где придётся, — она стыдливо отвернулась. — Есть семья? — Они не желают меня знать. Два года назад я сбежала из дома после крупной ссоры с отцом. Что ещё вам интересно? — И на что ты живёшь? На окровавленном лице Шото появилась первая улыбка. — Ну же, доктор, напрягите голову свою. Раз уж я живу на улице, то вряд ли мне деньги с неба падают. — Занимаешься проституцией? Бакуго взял карту и сделал несколько быстрых записей. — И не только. Ворую всякое по мелочи. — Наркотики? — Нет, для меня это слишком. — Пользуешься презервативами? — Иногда. Клиенты платят больше, когда без них. — Предлагаю тебе пройти экспресс анализ на ВИЧ. Всего двадцать минут и готово. Шото приподнялась на локтях, чтобы не терять зрительного контакта. — Думаете я уже того? — неуверенно спросила она; Бакуго лишь вздохнул и повёл плечами. Шото опустила взгляд и тихо согласилась: — Ладно. Вы возьмёте кровь или медсестра? — А кто лучше? — Вы, — она немного помолчала, а после добавила: — Пожалуйста. Выйдя из первой травмы, Кацуки направился на пост регистратуры. Он собирался завести карту на имя Шото Тодороки. Почему-то он точно знал, что девушка никогда не была в больницах. К нему тут же поспешила медсестра в персиковой одежде. — Доктор, Бакуго, — пролепетала она, — какие анализы просите сделать новоприбывшей пациентке? — Я сам у неё всё возьму. Бакуго отметил в её новой карте анализы на ВИЧ, Общий анализ крови и биохимию, на алкоголь, наркотики, коагулограмму. — Оу, — стушевалась медсестра. — Как скажете. Когда он пришёл к Тодороки с пробирками и одноразовыми иглами, девушка даже бровью не повела. А когда игла проткнула кожу и пробирка наполнилась винознозной кровью – не дёрнулась. Ему вспомнились манекены со времен университета, на которых Кацуки день за днём отрабатывал навыки. Шото молча смотрела на что-то за стеклом палаты: на людей, которые шныряли туда-сюда, на врачей, медсестёр. Как же она похожа на куклу. Только тронь – на бок повалится. Её привели в порядок, отмыли от грязи и крови, что она стала похожа на человека. На довольно симпатичного человека. Из-за множественных ушибов и ран, Кацуки не заметил жуткий шрам на треть левой половины лица девушки. Похожий на ожог кипятком. *** — Чего ты так с этой пациенткой носишься? — ехидно спросил Киришима, из-за спины рассматривая бумаги в руках Бакуго. — Ты никогда сам не брал анализы у пациентов. Всегда перепоручал сёстрам. На пациентов от силу минут пятнадцать тратишь. Бакуго не сразу обратил внимания на появление незваного гостя. Он был слишком занят результатами анализов Шото. Алкоголя в крови нет, как и наркотиков. Тест на ВИЧ, к счастью, отрицательный. Как и на беременность. Но Кацуки не спешил радоваться: результаты коагулограммы неутешительные. Бакуго почему-то это расстроило. В мыслях уже составлял план лечения. Кацуки цокнул и направился в палату девушки, ничего не сказав Киришиме. Тот остался нахмурив брови в компании со своим вопросом. — Что в анализах, доктор Бакуго? — задала вопрос Шото сразу как только увидела его в дверях. Его серьезное выражение лица озадачило девушку и она почти вжалась в подушку. По тонким губам, по сведенным бровям и твёрдой походке врача девушка поняла: дела плохи. На столике перед ней стояла пустая посуда из-под скудного больничного ужина: мисо суп, рис, булочка, фрукты. Всё съедено, и крошки не осталось. — Могу обрадовать, у тебя нет ВИЧ. — Вау, — бесцветно рассмеялась она. — Выходит моим клиентам вообще не нужны презики. Буду драть с них втридорога. — Это не значит, что завтра у тебя его не будет, — в голосе доктора звучало предостережение. — Если ты не будешь предохраняться, то можешь заболеть. И ВИЧ не будет самым страшным. Может пора привести свою жизнь в порядок. Тодороки усмехнулась и покачала головой, рассматривая свои пальцы. — Ребёнок вроде тут я, а наивные Вы, доктор. Не всем везёт жить в тепличных условиях с родителями при деньгах. Вы должно быть то дерьмо, в котором я живу, видели только по телеку? Некоторых жизнь не щадит. Бакуго сжал в руках результаты коагулограммы. Бумага хрустнула под пальцами. Эта девчонка и её философский трёп о несправедливости жизни уже начинал бесить. Он уже сыт по горло подобными историями, когда папочка перестал давать карманные деньги и дочурка решает дать дёру. Грустная история. Кто бы подал платочек слёзки утереть? — Есть ещё новости: у тебя тромбофилия. — Оу, точно. Она у меня с рождения, — Шото пожала плечами, словно Бакуго сказал, что у неё простуда. Казалось, у Бакуго задёргался глаз от злости. Он старался держаться, чтобы не перейти на крик, как было много раз с другими пациентами. Из-за этого его много раз вызывали к главному врачу на ковёр. — Зря ты мне сразу не сказала, — он ухватился за поручень койки девушки. — Я не могу тебя лечить, если ты что-то скрываешь. — Просто поставьте капельницу с гепарином, — закатила глаза она. — Не нужно нравоучений. — Сначала гепарин, потом варфарин, а после я тебя выпишу. — Варфарин не совместим с жизнью на улице. Я не стану его принимать. Хотите, чтобы у меня случился инсульт, потому что я подралась с кем-то? — Предпочитаешь умереть от тромбов? — Таким как я, долгая жизнь не писана. Если ты слаб, то не лезь в драку, только и всего. Это у вас, мальчиков. Но если ты девочка, то каждый первый так и норовит избить, чтобы научить уму-разуму. Никто меня не защитит, так что не думаю, что вообще проживу долго. Бакуго отшатнулся от койки. Впервые ему нечего было ответить. В голове ни колкости, ни злой усмешки. Ничего. В груди шкреблось нечто. Оно было похоже на жалость? Ему и раньше пациенты рассказывали слезливые истории, но в их голосах теплилась надежда, что когда-нибудь всё будет хорошо. А у этой девчонки только холод в голосе, пустота во взгляде. Она что, смирилась со своей “судьбой”? *** Бакуго расположился в ординаторской за компьютером больницы и ритмично отбивал по клавишам. Он искал приюты, куда могла бы она пойти за помощью. А в мыслях ещё сделал пометку поискать статьи о клинических успехах лечения тромбофилии. Он снова не заметил, как за спиной появился Киришима. На этот раз тот припёрся со стопкой неподписанных карт. Эйджиро вывалил их на стол, часть разъехалась по поверхности, но дуралей успел собрать, прежде чем всё упало на пол. — Я в шаге от того, чтобы придушить девчонку, — произнёс Кацуки то ли самому себе, то ли Киришиме. — Чего? Эйджиро держал бумаги в обнимку. Он надеялся, что друг сжалится и поможет, но Кацуки даже бровью не повёл. Только и делал, что смотрел в яркий экран компьютера. — У неё тромбофилия, а она лечиться не собирается, — продолжил Кацуки. — Если я выпишу ей антикоагулянты, то она может умереть на улице от кровотечения, а если не выпишу, то – от тромбоза. — Мда, — глубокомысленно произнёс Киришима, не зная, что ещё сказать. — Ты так и не ответил, почему вцепился в неё. Что в ней такого? У Кацуки не было ответа, но ответить что-то нужно, чтобы дуралей отвалил. Вроде обычный пациент, у него таких сотни в месяц, но что-то в ней так и притягивало. — Девчонка гробит свою жизнь, не могу так просто на это смотреть. Эйджиро потянулся через стол, одобрительно хлопнул друга по плечу и заулыбался в сто восемьдесят зубов, прям как у акулы. — Вперёд, Супергерой, спаси ещё одну жизнь. Не успел Бакуго сострить, как у него в кармане завибрировал телефон. Он высунул его, на экране в сообщении написано, что его ищет полицейский. Это что-то новенькое за сегодня. Свою машину он вроде в разрешенном месте оставил. Кацуки бросил быстрый взгляд на Киришиму и вышел из ординаторской в поисках человека в форме полицейского. — Доктор Бакуго? — окликнули его с коридора. Оглянувшись, он увидел высокого плотного темноволосого мужчину. Его тёмные мешки под глазами, щетина и сальные спутанные волосы так и кричали о сверхурочных. Как Кацуки его понимал. Он кивнул. — Мне сообщили, что сегодня в отделение поступила Тодороки Шото. У нас ордер на её арест. — Что она натворила? — Побег из-под залога, проституция, мелкое воровство, драки. Такой себе набор. Бакуго однозначно впечатлен. Об этом сказали его на секунду приподнятые брови. — Она поступила всего пару часов назад, так что пробудет здесь какое-то время. Трудно сказать сколько, мы лечим её от болезни крови. — Понимаю. Перед выпиской сообщите, чтобы её забрали. — Я всё-таки врач,а не полицейский. Девчонке всего семнадцать, надо дать ей шанс на нормальную жизнь. — А вот я полицейский, а не добродетель, — в голосе звучала снисходительность. — И каждый выполняет свою работу. — Если её изобьют в тюрьме, она умрёт. Полицейский вздохнул, опустил взгляд на пару секунд замолчав, обдумывая, после произнёс уже менее официально: — Её так или иначе арестуют. Не я, так другой. Утром я приставлю к ней охранника до выписки. Бакуго стиснул зубы и поджал губы, заставляя себя ничего не добавлять. Его переполняла злость. — А вообще девчонка молодец, — бросил полицейский. — Она столько пережила и до сих пор жива. Полицейский уже собирался уходить, но Бакуго остановил его внезапным вопросом. Сам успел удивиться этому. — Вам что-нибудь известно о семье Тодороки? Полицейский был слегка ошарашен. Он прикусил губу, казалось, борясь с самим собой. После недолгого молчания он подошёл ближе и сказал почти шепотом. — Мать Тодороки сбежала, когда девочке было пять. Та осталась с отцом алкоголиком и дебоширом. К ним не раз приезжала социальная служба, но девочку так и оставляли с отцом. В пятнадцать она сбежала и отныне живёт на улице. Полицейский ушёл оставив Бакуго в смешанных чувствах. Его сердце неистово забилось. Лицо словно воспламенилось. В животе у него возникло тошнотное ощущение, будто его в следующую секунду вырвет. Он ещё постоял в коридоре. Руки как будто высчитывали, что им делать в следующую секунду. После он сорвался с места и широким шагом направился в палату Шото. *** Перед тем как прийти к Шото, Кацуки позаимствовал некоторую одежду из больничного запаса. Не обязательно девчонке знать, что возможно, какая-нибудь шмотка снята с мертвеца. Пусть живёт в неведении. Кацуки захватил пару кроссовок, штаны, футболку, худи и куртку. На вид должно быть по размеру. Тодороки дремала после капельницы, когда Бакуго вывалил одежду и какие-то бумаги на койку. Девушка проснулась и недоуменно уставилась на врача. — Что происходит? — пробормотала она, поднимаясь на локтях. — Твою одежду нам пришлось порезать, так что держи новую. А ещё придётся тебе немного почитать. Здесь статьи о твоей болезни и список приютов, где тебе могут помочь. Девушка спросонья смотрела на Бакуго в диковатом недоумении. Это что, непонимание? Тугодумство? Нет, скорее недоверие. Она всё понимала, только не могла принять, что о ней заботятся. Ведь её жизнь – борьба. Её наверное никогда никто не пытался защитить или помочь искренне, чтобы потом не отыметь во все щели. — Я…я не стою этого, — её голос дрогнул. — Не стою вашей помощи. Бакуго схватил стул у окна и не слишком бережно поставил его у койки девушки, после сел сам. — Расскажи, что с тобой случилось, — потребовал он. — Как ты докатилась до такого существования? Глаза Шото расширились. Она открыла было рот, но тут же его закрыла. Палата погрузилась в молчание, разбавленное звуками больницы снаружи. — Зачем вам это? — наконец спросила она; голос не громче шепота. По ней заметно, что она не умеет вести себя на людях, так чтобы не возбуждать сразу. Бакуго тошно от одной мысли, что с ней сроду хорошо не обращались. Если кто-то прячет свой страх за улыбкой, то она явно привыкла прятать его за маской отчужденности и апатии. — Каждому хоть раз нужно, чтобы его выслушали. — Разве у вас нет других дел или пациентов? Это же больница. Она битком набитая больными, но Кацуки не жаждал бежать на поиски интересных случаев, ему даже спать не хотелось уже. Он продолжал сидеть на стуле. За окном темная ночь, а палата освещалась лишь лампой у койки. — Неа, на сегодня мой пациент – ты. Тодороки растерялась. Она привыкла всегда быть готовой к “Бей или Беги” и похоже никогда не была окружена заботой. А тут спокойная обстановка, теплая постель, еда, лекарства. Кто-нибудь вообще интересовался её жизнью когда-нибудь? — Этот шрам – моё проклятье, — голос у неё хриплый, словно ей трудно говорить; пальцы стиснули одеяло. — Меня с самого детства сторонились дети, их родители запрещали дружить со мной, будто я их заражу. Они тыкали в меня пальцем и обзывали монстром. Если не обращать внимания на монстра, то он исчезнет, только я никуда не девалась. На улице все понимают, что на одной симпатичной мордашке много не заработаешь. А кушать всегда хочется. На меня не обязательно смотреть. Удовольствие можно получить и без этого. Дырка есть дырка. От её слов у Кацуки подступала горечь к горлу. Живот сводило. Он заметил, как Шото поморщилась, когда попыталась сменить позу. Синяки по всему телу о себе напоминали. Кацуки порывался было задать вопрос, но девушка его опередила, продолжив свою исповедь. — Меня устраивает такая жизнь. Жалкая, правда, но на большее я наверное не гожусь. Нет у меня талантов или красоты, а так я хотя бы пользу приношу. — Ты смышленая девушка. Ты можешь вернуться в школу, получить аттестат и поступить в универ. — Откуда вам знать, что я смышленая? Может я тупая как ботинок? — Чтобы выжить на улице нужны мозги, а чтобы выжить на улице два года нужно очень много мозгов. Тодороки опустила взгляд, уставилась на свои руки. Рыже-платиновые волосы упали на лицо, полностью его скрыв. Ему оставалось лишь догадываться, какие у неё эмоции. И она снова замолчала. Видимо молчание было её защитой от всего на свете. Может этому “научили” ещё дома: молчать, не создавать шума, а следовательно и проблем. Кацуки не понимал, сколько прошло времени, прежде чем она снова заговорила. — Если бы мы были в мире, где есть суперспособности, я бы стала героем и спасала людей каждый день, — она запустила пальцы левой руки в рыжие волосы и одним движением убрала с лица; в глазах блестели слёзы. — Но увы суждено мне прожить именно так. Бакуго боролся с желанием схватить её за плечи и встряхнуть, закричать в лицо, чтобы она взяла свою жизнь в руки и наладила её сама. Но он отмёл его, поскольку она вряд ли вообще знает, что такое нормальная жизнь. А знает ли она другую жизнь? — Что случилось в 15, что ты сбежала? — всё не унимался с вопросами Кацуки. Шото вжалась в подушку, натянула одеяло до подбородка. — Лучший друг отца меня изнасиловал. Он всегда был добрым ко мне. Покупал вкусняшки, рассказывал анекдоты и защищал от нападок отца. Но в тот день он был сильно пьян…может даже ещё под чем-то, судя по вони, — она поморщилась, словно противный запах заполнил ноздри. — Он завалился ко мне комнату и…ну вы поняли. Когда я рассказала отцу, он меня выгнал со словами мол как я смею порочить имя его лучшего друга. Между другом и мной, он выбрал его. Она была на грани то ли расплакаться, то ли бежать на все четыре стороны, то ли блевануть на пол. А может всё, но не в таком порядке. В кармане халата завибрировал телефон. Кацуки резко поднялся с места и наклонился к Шото. — Поднимайся, — он отдёрнул одеяло. — Живо одевайся. У тебя на сборы две минуты. Она непонимающе уставилась на него, медленно сползла с койки и опустилась босыми ногами на пол. В больничной сорочке она выглядела совсем ребёнком. — Здесь был полицейский, — начал объяснение он. — Он собирается тебя арестовать после выписки. — Шото хотела была что-то возразить, но Кацуки остановил её, выставив ладонь. — Но я сказал, что ты больна, и выписывать пока нельзя. Кацуки отвернулся, чтобы девушка могла одеться спокойно. Хотя учитывая её образ жизни, она никогда не одевалась – да и не раздевалась – без посторонних глаз. Он слышал, как за спиной девушка с шуршанием спешно одевалась. Она подошла и нерешительно дернула его за рукав халата. Бакуго заметил, как из-под худи торчали бумаги, что он ей дал. — Пойдём. Пройдя через бесконечные коридоры приемного отделения, столкнувшись с толпой бездомных, увернувшись от каталки, они наконец дошли до заднего входа в отделение, к которому подъезжают скорые. Бакуго подвёл Тодороки к жёлтой машине и схватил за плечи останавливая. — Слушай внимательно: это бесплатная больница, так что если что-то заболит, сразу приходи. На регистратуре спросишь меня и больше ни слова, — он вытащил из кармана две упаковки таблеток с бумажкой сверху. — Это варфарин, принимай его, а это мой номер. Звони или пиши мне, если что-то заболит. Шото слушала широко раскрыв глаза и рот и не в попад кивала. Руки дрожали, но совсем не от холода. — А здесь пять тысяч йен, — он достал из второго кармана сложенные купюры и сам сунул ей в карман, чтобы она не успела отказаться. — Не нужно…мне нечем вам… — Не нужно мне ничего. Просто живи. Тодороки впервые искренне улыбнулась. В разноцветных глазах уже скопились слёзы. Несмотря на боль от побоев, прижала своеобразные подарки к себе и робко прислонилась к нему. — Спасибо, мой герой, — и оставила короткий поцелуй на его щеке.