Всё, что успеешь спасти

      В теплице их разделял пруд. Этого должно было хватить, чтобы не захотелось сцепиться вновь и чтобы взгляды теряли неловкость, переброшенные друг другу над водой, словно мячики.       Он облокотился о стол рядом с цветами. Мегуми сидел напротив, среди пальм. Может, он хотел побыть один — он ведь из тех людей, которые по собственной воле проводят свои дни рождения в одиночестве. То, чего Юджи до встречи с ним никогда не понимал.       Но вчера вечером Мегуми позвонил ему. Рассказал, что дедушка был рад оценке за контрольную, и добавил, что утром он сам будет в теплице.       Если хочешь, приходи.       Он хотел.       Этой ночью он тоже плохо спал — думал о прикосновениях к ладони и о том, как он схватил Мегуми за свитер и как его сердце билось после, когда он примерял перчатки, — и в полусне он тоже никак не мог решить, что делать дальше.       Что случилось бы, если бы он не сбежал и позволил Мегуми взять его за руку? Что бы он почувствовал тогда?       Страшно, что многое.       Но он пришёл.       Словно подобравшись к пограничью, где между ними пролегли безымянные земли и неназванные чувства, не нанесенные на карту.       Поэтому прятал руки за спиной и вместе с ними подарок Мегуми.       — Я не рассказывал, что у меня есть знаменитый родственник? — бросил Юджи ему через пруд.       — Насколько знаменитый? — отбил он.       — Говорят, одним из моих предков был Рёмэн Сукуна.       — Сукуна? — он прищурился. — Подожди, откуда я знаю это… Так это же вроде злое божество.       — Вообще-то! — Юджи вытащил из-за спины руку и выставил перед собой указательный палец. — Злым божеством его стали считать после смерти. А при жизни он был воином.       Мегуми хмыкнул.       — Ну тебе лучше знать. Твоя же родня.       — Говорят, он пришёл в Киото с юга. — Юджи указал себе на макушку. — У нас с дедушкой поэтому такие светлые волосы. Но никто не знал, ни кем он был, ни где именно жил до этого. Зато в какой-то момент под его властью оказалась половина страны.       — Так а откуда ты знаешь, что он твой предок?       — Семейная история, — увильнул он.       Ну то есть история, которую ему в детстве перед сном рассказывал дедушка. Отца тогда уже призвали, а ни одного другого родственника поблизости у них не было, и, видимо, затем дедушка придумал ему могущественного предка, которым он мог бы восхищаться.       В его рассказах Сукуна всегда был строг, но справедлив — он щедро одаривал тех, кого считал достойными, и жестоко наказывал провинившихся. Он сам обучал юных самураев и сам участвовал в войнах. У него никогда не было ни жены, ни детей, только ученики. То, как это отразилось бы на их родстве, Юджи в детстве не волновало. Сколько ночей он засыпал, представляя себе свершения Сукуны.       В Мориоке необходимость в Сукуне отпала — после страха ночных авиарейдов тишина пригорода наладила ему сон, как сбитый радиоприёмник, — и Юджи забыл о нём. А встретив этой осенью упоминание Сукуны в книжке, почувствовал себя взрослым — в детстве он действительно во всё это верил.       — Надеюсь, с ним ты не будешь меня знакомить, — бросил через пруд Мегуми и добавил: — Мы не обсудили письмо.       — Ты уже всё придумал, — отбил Юджи.       Мегуми поднял бровь.       — Да? И что я придумал?       — Не знаю. Но ты же мне сам скажешь. Не сомневаюсь, что у тебя уже есть подробный план.       Юджи улыбнулся, и они скрестили взгляды — Мегуми наклонил голову набок, затягивая его глубже в гляделки. Юджи готов был поспорить, что его зелёные глаза, словно насыщенный цвет пальмовой листвы у него за спиной, не привыкли никому проигрывать. Даже Годжо.       Даже пограничье прошили искры — горячие, будто брызнувшая из костра зола, и яркие, как светлячки.       — Дальше мы узнаем про его семью, — сдался Мегуми.       И Юджи припрятал улыбку.       — Как? — кинул подачу он. — Надеешься, они до сих пор живут там?       Но Мегуми в ответ покачал головой.       — Даже если нет, я уверен, что многие вернулись туда после войны. Это очень старый район. Многие семьи жили там не одно поколение. Думаю, среди них должен быть кто-то, кто помнит семью Гето. Я мог бы сделать пару звонков. Начать с местной администрации и так далее.       Оставив гляделки на миг, Юджи повернул голову. Отсюда, сквозь стены теплицы — лишь снег с проталинами, голые деревья и серое небо над забором. Но видел он больше.       С другой стороны натянулась — почти до звона — нить, которую Мегуми получил в наследство, и пускай они опоздали на десять лет, им осталось лишь проехать пять сотен километров до Токио и вытащить её из тёмного колодца прошлого.       Он и сам впутывался в эту историю. Чужак — ни дома, ни родного города, только сказки, — но готовый слушать Мегуми, что бы тот ни говорил, лишь бы его слова вибрировали над застывшей водной гладью.       — Думаешь, у нас что-то получится? — спросил Юджи.       — Не знаю. Не попробуем, не узнаем.       Они вновь встретились взглядами, только Мегуми без боя отвёл свой и постучал по столу между коленей костяшками пальцев.       Да нет у меня плана. Не спрашивай.       Двусмысленность слов пробежала рябью по воде — стайкой рыб около кувшинок, — прежде чем Юджи успел её поймать и спрятать обратно. Словить одну из фраз, которые украдут его сон следующей ночью.       Он поёрзал на месте, прижимая к себе подарок, и Мегуми вытянул шею, пытаясь заглянуть ему за спину.       — Тебе же не интересно, — напомнил Юджи. — Вчера ты просил вообще ничего тебе не дарить. Ты прям требовал.       — Я не люблю ждать.       — А если там что-то хорошее?       — Я всё равно не люблю.       Юджи погримасничал.       Он просил совсем немного — немного предвкушения насчёт того, что близкие люди для него приготовили, и немного радости из-за того, что о нём позаботились. Просто хотел, чтобы Мегуми тоже испытал это чувство.       Конечно, они могли попредвкушать и порадоваться за него, но какой в этом смысл? Восемнадцать исполняется раз в жизни. А потом оглянешься и увидишь, что никогда не был рад, даже если поводы для счастья были.       Может быть, Мегуми вспоминал родителей. Когда он пришёл на встречу, впервые обнаружил, что Мегуми сидит в теплице один без дела — разглядывает водоросли и кувшинки в воде, — вот он и решил. Всё-таки мать с отцом не успели увидеть его даже в форме, а теперь он заканчивает школу, есть о чём поразмыслить. Он и сам в дни рождения думал о своих — не хотел, а мысли всё равно возвращались то к расплывчатому образу отца, то к имени матери. Но родители Мегуми наверняка были бы рады, если бы в этот день он не горевал о них.       — А я всегда жду чего-нибудь хорошего на свой день рождения, — бросил Юджи. — Конечно, я догадываюсь, как всё пройдёт, но думаю, в такой день можно надеяться на что-нибудь приятное. Пресных дней и так хватит.       Мегуми поднял голову и сквозь крышу теплицы глянул на затянутое тучами небо. Словно хотел доказать ему, что этот день тоже бесцветный и ничем не примечательный.       — У большинства людей в жизни не произойдёт ничего глобально хорошего, — ответил он. — Я не уверен, что смог бы искренне на это надеяться.       — Не думал, что ты пессимист.       — Это же не пессимистичный взгляд на вещи. — Мегуми вновь поглядел на него. — Реалистичный скорее. Но я в этом смысле довольно простой человек. Я не жду многого, и меня это вполне устраивает.       Юджи усмехнулся.       — Тогда ты, наверное, считаешь, что я дурак. Оптимизм — признак глупости.       — Нет. — Он покачал головой, и выражение лица у Мегуми сделалось теплее, словно на миг из-за густых туч ради него вышло солнце. — Я надеюсь, что ты из тех людей, с которыми однажды произойдёт что-нибудь очень хорошее.       — Например?       — Не знаю. Смотря чего ты хочешь.       Тогда он хотел бы разделить это с ним.       Он бы всем поделился — хоть половинкой последнего мясного пирожка, хоть «чем-нибудь очень хорошим». Может, Мегуми правда не из тех людей, на которых сваливается удача. Да он и сам не из тех. Но они оба могли бы сделать её своими руками.       Мегуми уже сделал кое-что — сберёг эту теплицу.       Главное, чтобы после её гибели не перестал вновь пытаться.       Юджи оттолкнулся от стола и двинулся вдоль окон — боком, чтобы спрятать руки за спиной. Он прошёл один поворот и затем другой. Первым ступив на пограничье. Мегуми молча следил за ним — лишь густая жара, пахнущая влажной землёй и цветами, горячими ладонями обняла ему щёки.       — Если в моей жизни произойдёт что-нибудь хорошее, я хотел бы, чтобы ты был рядом, — улыбнулся Юджи и шагнул к нему. — Хочу, чтобы у тебя осталось на память что-нибудь обо мне и об этой теплице. — Он вытащил подарок из-за спины. — Вот. С днём рождения.       И протянул Мегуми.       То был атлас экзотических растений, он ведь обещал ему «ничего грандиозного». Только книга была на английском — он ещё пару недель назад сходил в каши-хон и, козырнув знакомством с Джунпеем, попросил владельца заказать что-нибудь про растения из Токио.       Нужно было сделать больше. Он уже научился понимать, когда Мегуми лжёт или недоговаривает — он не такой простой человек, каким хочет быть, и к нему тоже есть ключи. Вот Юджи и попытался подобрать один.       Этот вроде бы подошёл.       Мегуми коснулся золотистого тиснения на обложке.       — Спасибо, — улыбнулся он. — Rare plants?       — Я подумал, если ты захочешь связать свою жизнь с ботаникой, тебе будет полезно. Может, когда-нибудь придётся поехать по работе за границу.       Книгу Мегуми открыл и даже пролистал её, обдав их запахом новой бумаги и краски, только разглядывать не взялся, словно будущее и другие страны его не интересовали. Лишь улыбка не исчезла — ему, Мегуми всегда дарил свои улыбки ему — мягкая и зачарованная, будто он берёг что-то дорогое сердцу.       — Спасибо, — качнул книгой он. — На случай, если я буду скучать по теплице.       — Или по мне, да?       Мегуми легонько качнул головой — ни да, ни нет, — и Юджи не стал просить больше.       Пускай Мегуми проживёт долгую жизнь, и тогда эта книга будет переходить с одной полки на другую, где бы он ни устроился, и, может, однажды он возьмёт её вновь — ему понадобятся очки, чтобы прочесть мелкий шрифт под иллюстрациями — и точно так же, вспомнив о нём, улыбнётся.       — А что тебе подарили Годжо и Цумики?       — Годжо — деньги, а…       — М-м, так ты теперь богатый человек? — перебил Юджи. — А кто жаловался на «ни гроша в кармане»?       Мегуми он смутил — тот нахмурился вновь.       — Это же не деньги на ежедневные траты. Я отложу их до тех пор, пока мне не придётся покупать себе жильё или что-нибудь ещё в этом роде. Ради тэмпуры в изакайях придётся работать.       — Но всё равно здорово, — отмахнулся Юджи.       — Если бы я не знал заранее. Представь, как неловко было выходить утром из комнаты.       — Чего?       — Цумики на день рождения он сделал такой же подарок. Я надеялся, он для начала хотя бы подарит мне какую-нибудь статуэтку на удачу, чтобы подразнить. Но, видимо, Годжо решил обойтись без юмора.       — У тебя очень своеобразное представление о юморе.       Шутка подарила ему ямочки у губ лишь на миг.       — Он и так сделал для меня больше, чем должен был, — проговорил Мегуми тише. — Я не представляю, чем смогу ему отплатить. — И, глянув на себя, повёл локтями. — А это от Цумики.       Конечно. Он сразу заметил. Чёрный пиджак с высоким воротником, как у школьной формы, — серебристый свет гладил вышивку, тоже чёрными нитями. Только теперь, присмотревшись, он разобрал, что по ткани плелись полуночные цветы и лозы.       — Как тебе?       Юджи поднял на него взгляд — как мне? шутишь? — он спрашивал так, будто сам не знал ответа. Словно хотел похвастаться, но чтобы это сделали за него.       — Ты очень красивый.       — Вообще-то я про пиджак.       — Пиджак тоже красивый, — улыбнулся Юджи шире. — Тебе очень идёт. Ты доволен?       — Уже неплохо.       — Ты всё ещё можешь просто сказать спасибо.       Он коснулся вышивки у воротника. Только взгляд сбежал вверх — и хотелось одёрнуть, и просто…       хочется?       У Мегуми покраснели щёки. От жары или потому что вновь смутил его, или, может быть, он сам засмущался — столько потраченного времени на каждый стежок, каждый узор и каждый рисунок, и всё для него. Словно он не мог вынести, что неправ и, каким бы человеком он себя ни считал, его всё равно любили.       Узор шёлковых нитей привёл пальцы к воротнику. Мегуми повернул голову, и жёсткий край ткани вдавился ему в шею.       — Юджи, — голос мягко коснулся руки.       — М?       Он поднял голову, чтобы встретиться с Мегуми взглядом, только мягкости в его глазах не было.       — Можешь не трогать меня, пожалуйста, — проговорил он.       Подачу Юджи пропустил. Слова ударили под дых — мячик тяжёлый, высек искры из воздуха, — и он сжал кулак, всё ещё опираясь запястьем о плечо.       — Извини. Я просто подумал…       Вчера ты не был против.       — Я не думал, что тебе неприятно.       Юджи убрал руку.       Над солнечным сплетением заныло, словно он оступился и падение оказалось длиннее и опаснее, чем он мог себе представить.       Ну и дурак. Мегуми ведь не хотел его обнимать. Мегуми оттолкнул его вчера. Он и за руку его брать не хотел — наоборот, пытался смахнуть его пальцы. Как он раньше не замечал?       — Юджи, — проговорил Мегуми тихо.       — Да понял я всё.       Он помялся на месте — куда себя деть? куда себя деть теперь, а? — и взглянул то на стол, то на пальмы, то в окна. Хоть куда-нибудь, всё равно он ничего там не видел.       — Да мне не…       — Можешь не повторять, — оборвал он. — Я уже понял, что это было лишнее.       — Мне не неприятно, — добавил Мегуми тише.       И Юджи рыкнул под нос.       — Ну всё, хватит. Не заставляй меня чувствовать себя ещё большим дураком. Закрыли тему.       — Юджи… — выдохнул он. — Ты же не даёшь мне объяснить.       Мегуми отложил в сторону атлас. Поднял руку, словно следующую подачу придётся отбивать уже по-настоящему, словами ведь не доходит, и Юджи отступил на полшага.       Да не собирался он ни драться, ни спорить. Ну что за…       Только ладонь пристроилась у него на задней стороне шеи, и Мегуми потянулся за ним.       Прикосновение к губам — бережное и тёплое, — обдало лицо жаром, словно он вдохнул горячий воздух прямо из печи. И губы онемели, будто следом он словил снежку. Поймал светляка. Звон фейерверка, который заискрил на самом кончике носа. Падающую звезду, которая летела к нему всю его жизнь и миллионы-миллионы лет до этого, чтобы рассыпаться здесь и сейчас у него на губах.       Он моргнул, и тепло с губ исчезло. Остался лишь взгляд Мегуми, пасмурный и холодный.       Юджи поднёс руку ко рту.       — Это был мой первый поцелуй.       — Извини.       — Не…       — Я не знал, — перебил он. — Если хочешь, можешь ударить меня. Мне будет не больно. Думаю, я этого даже не почувствую.       Мегуми глядел на него так, словно уже вынес себе приговор — не моргая, и в расширенных зрачках отражалась сетка окон, за которой он пытался себя оградить.       Но разве Солнце в обиде на Луну, если та выходит полюбоваться им слишком рано? Разве скалы ненавидят тянущийся к ним и стачивающий их прибой? Разве зацветшая с первым теплом вишня корит весну за то, что та принесла ей следом заморозки?       — Да не хочу я. Что ты такое говоришь?       Юджи шагнул ближе — упёрся в край стола между его коленей, — и поднял ладони к лицу. Он привлёк к себе Мегуми прикосновением губ. Вопросом — самому себе или им обоим, — был ли первый поцелуй случайностью и сколько ещё нужно, чтобы это выяснить.       Второй — Мегуми не ответил.       Третий — обнял его за запястья своими тёплыми ладонями.       Навстречу к нему.       Касание губ — влажное и настойчивое, словно теперь он тоже спрашивал в ответ. Нельзя делать вид, будто ничего не произошло. Больше нельзя убегать от названий. Когда перешёл границу, обратно уже не пустят. А даже если и примут, разве ты вновь там уживёшься?       Что ты будешь делать, Юджи? Что ты чувствуешь теперь?       Сердце колотилось, перебирая каждый       поцелуй       ты давно этого хотел?       поцелуй       это тоже твой первый?       по       Это должно было произойти не так. Всё должно было быть не так.       Он отступил на полшага обратно. Мегуми потянулся за ним, но Юджи отпустил его и лишь прикосновение пальцев скользнуло вниз по запястьям.       Мегуми взял его за руки — пристроил их сложенные ладони у себя на коленях. Не сжимал и не гнал прочь, только гладил ему подушечки пальцев нежным касанием. Так трогаешь бабочку, которая села тебе на руку и вот-вот улетит.       И Юджи не мог оторвать взгляд. Как тянешься, чтобы увидеть самую макушку садящегося за горизонт солнца, и забываешь об осторожности, ведь дальше будет темно и холодно.       Поцелуй отсветом искрил на губах.       Он не мог остаться. И не мог уйти. Он ведь никогда не шёл против своего сердца, а теперь…       — Я не хотел, чтобы между нами всё испортилось. — Голос Мегуми не сделался ни мягче, ни теплее. — Если хочешь, можем забыть об этом. Всё, что здесь останется, к апрелю исчезнет.       — Я не знаю, — вырвалось раньше, чем он успел подумать.       И мысль пришла следом.       Я не знаю. Я честно не знаю.       Об окно что-то стукнулось, спугнув их касания. Юджи обернулся. На крышу села птица, скрежетнув по стеклу когтями, и гулкий стрекот крыльев стих.       — Я уже подумал, это твой воробей, — пробормотал Юджи. — Здесь жарко. Я хочу подышать.       Он шагнул к выходу из теплицы. Дверная ручка еле поддалась онемевшим рукам, и он дёрнул её изо всей силы. Выскочив на улицу, спрыгнул со ступеньки в слякоть.       Ветер бросил в лицо влагу и холод, только спину пробрало испариной. Губы пульсировали, как раскалённые.       Как он должен это забыть?       Как он должен забыть свой первый поцелуй? Почему он вообще должен его забывать? Чего он тогда хотел всё это время, подбираясь всё ближе и ближе — к чему?       Да месяц назад он даже представить себе ничего такого не мог. Месяц назад он разве что думал о том, как дочка владельца лавки, где работал дедушка, умело пакует для покупателей их плетёные шляпы и пропускает звуки в словах, потому что так же быстро говорит, как и вяжет тесёмки. Но он забывал об этом, едва выходил из магазина.       И угодил тем снежком в плечо Мегуми.       Вот же, всё, чего ты хотел, прям в десятку. Только пол не тот.       Он мог в любой день, хоть сейчас, пойти к той девушке и позвать её на прогулку. Откажет — не страшно. Переглянется с юношей из рыбной лавки напротив — пускай.       Он мог закрыть глаза и в любой миг увидеть Мегуми в их первую встречу здесь — в белой рубашке и в окружении белых орхидей, удивлённый тем, что он пришёл.       И всё должно было быть не так.       Дверь щёлкнула за ним.       — Я, наверное, пойду, — заговорил Юджи, прежде чем Мегуми успел что-то сказать.       — Ты больше не хочешь меня видеть?       — Нет…       — Хорошо.       — Ну то есть не в этом… Чёрт.       А в том, что хотел. Поэтому и не мог повернуться.       — Я хочу немного подумать, — договорил Юджи. — Дай мне побыть одному. Ладно?       И двинулся прочь по их следам, наметившим дорожку в слякоти.       Проверить, не сгонит ли ветер тепло с губ.

***

      — Что случилось?       Юджи дёрнул футон из шкафа и раскатал его по полу.       — Да что с тобой такое?       Когда он лёг, Джунпей навис над ним — Юджиии, — волосы упали ему на лицо, и он попытался заправить их за уши.       — У тебя такой вид, будто ты выиграл миллион йен.       Может быть, и выиграл. Только не деньги, конечно, — он прижал кулак ко рту, уставившись в потолок. Там плыли — плыли плыли кружились — деревянные балки.       — Только не говори, что у тебя появилась подружка.       — М?       Он приподнял голову, и Джунпей слегка от него отодвинулся.       — У тебя такой вид в последнее время… — Он указал рукой, словно это должно было всё объяснить. — А теперь вот, лежишь и прижимаешь пальцы к губам. Ты что, поцеловал её?       — Нет.       Но он ведь мог сказать. Это ведь не такая уж плохая ложь и вполне допустимая. Если он не скажет, то взорвётся изнутри, а это точно будет хуже.       — Она меня поцеловала, — договорил Юджи.       — Да ладно! — Джунпей раскрыл рот и вновь кинулся к нему. — Кто? Давай рассказывай.       Для верности тряхнул его за плечо обеими руками, словно любопытство вмиг вылечило ему потянутое запястье.       — Эй, оторвёшь. — Юджи прижал к себе руку. — Подруга Цумики. Вы с ней не знакомы.       — И как?       — Приятно.       Приятно. И потолочные балки всё вертелись и вертелись, словно он сам плыл на волнах.       — Красивая? — улыбнулся Джунпей.       — Ну…       Смотря считал ли Джунпей красивым Мегуми. Скажем, как художник.       Он прикусил костяшку, чтобы сдержать нервный смешок.       — Ох! — Джунпей толкнул его и запрокинул голову. — Да я по твоему лицу вижу, что красивая. Можешь не прятаться.       — Просто это же не самое главное в человеке. Важен ведь характер. Внутренние качества.       Джунпей вновь наклонился над ним, теперь нахмурившись и притихнув. Полоток над ним не останавливался, и внутри — в голове и в груди — тоже всё крутилось крутилось крутилось.       — Так у вас с ней всё серьёзно? — спросил Джунпей. — Вы же вроде только познакомились.       — Я не знаю.       — А что она говорит по этому поводу?       Он пожал плечами.       — Так спроси. Сейчас девушки не стесняются и целуют всех подряд. Может, и у тебя с ней так же.       Юджи скосил взгляд.       — А с каких пор ты эксперт по девушкам?       — Я понял, — вздохнул Джунпей. — Влюблённых не образумишь. Короче, ты лучше с ней это обсуди. Мало ли, для тебя это серьёзно, а она так со всеми гуляет. Вдобавок раз она тебя первая поцеловала.       Он сложил ладони на груди и нахмурился.       Но это ведь не просто так. Он бы ещё поверил, что девушка могла поцеловать его ради забавы, но чтобы юноша — другого парня… Чтобы Мегуми поцеловал его?       Мегуми даже добавки к лапше выбирает с такой преданностью, словно ему всю жизнь придётся только их и есть. Если бы это было просто так, они бы легко оставили свой секрет в теплице, чтобы потом его забрали прочь вместе с орхидеями, пальмами и рыбками.       — Может быть. — Юджи улыбнулся. — Но это случилось со мной.       — Ну, как знаешь.       Он рывком сел на футоне. Джунпей отшатнулся, чтобы ему не прилетело в лоб.       — Мне нужно позвонить! — объявил Юджи.       И вскочив — на нетвёрдых, будто во сне, ногах, — бросился на первый этаж.       Господина Иджичи он застал на своём месте, в крохотной конторке. Тот смерил его взглядом поверх очков и поправил стопку книг с отчётностью, из-за которых он всегда выглядел самым задёрганным и несчастным человеком на свете.       — Итадори, опять ты?       — Можно мне позвонить? — выдохнул Юджи.       — Снова? С кем ты постоянно висишь на телефоне? Он тут стоит для вопросов жизни и смерти, а не для того, чтобы вы обменивались сплетнями. Иначе мне же за вас влетит.       — Это вопрос жизни и смерти! — выпалил он.       — Что ещё случилось?       — У моего одноклассника день рождения, и…       — Ну так иди и поздравь его, — махнул рукой Иджичи. — Я вижу у тебя две ноги и целый день свободного времени.       — Но я не знаю, ждут ли меня! — Юджи сжал кулаки. — Только одну минуту. Это правда важно.       Он изобразил самый честный взгляд, на какой был способен. Господин Иджичи продержался пару секунд — тонкие стёкла очков блеснули холодом — и, как ледышка, растаял.       — Давай уже, — вздохнул он. — Вы скоро меня доведёте.       — Спасибо! Спасибо вам, господин Иджичи! Вы лучший!       И он кинулся за угол, где висел телефон.       Едва рычаг дзенькнул, комбинация цифр слетела с пальцев по памяти. По линии пробежал сигнал, поиграв на его нервах, прежде чем отправиться в путь через переезд и оттуда на холм, к дому учителя Годжо. Юджи затаил дыхание.       — Слушаю, — ответили на другой стороне.       — Цумики, привет. — Он поклонился и ладонью стукнул себя по лбу.       Она же тебя не видит!        — Мегуми уже дома? — добавил он.       — Он здесь. А у вас что-то случилось? Вы с ним хоть не поссорились?       Голос долетел с холма обеспокоенным.       — Чего ты так решила?       — Да он пришёл сам не свой. Ещё и с твоей курткой в руках. И не объяснил ничего, только сказал, что ты спешил в общежитие. Так вы поссорились всё-таки?       — Нет. Наоборот.       Она помолчала пару секунд, и тишина оборвалась смущённой усмешкой.       — Наоборот — это как?       — Прости, я глупость сказал, — мотнул головой он. — Можешь позвать его?       — Конечно. Подожди секунду.       В трубке что-то стукнуло — видимо, Цумики пристроила её сверху на аппарат, — и следом он услышал звонкий оклик: «Мегуми! Тебя Юджи к телефону».       Он отступил на шаг из коридора — господин Иджичи склонился над своим журналом, занятый работой, — и вернулся к шипению телефонной линии.       В ней тоже всё плыло и плыло. Помехи кружились, как снежинки.       — Я забрал твою куртку.       Юджи улыбнулся.       Даже если бы Мегуми сказал, что теперь сам не хочет с ним говорить, он бы всё равно улыбнулся, услышав его голос.       — Спасибо.       — Принести?       — Нет, я не из-за этого звоню. Я хотел спросить.       К чёрту эту куртку. Ему даже холодно не было. Он вновь отступил на пару шагов. Второй аппарат был у господина Иджичи — он гонял ребят помладше, когда те подслушивали его разговоры по телефону с начальством или с женой, — но за их звонками не следил.       Дома у Мегуми подслушивать разговоры тоже не станут.       Юджи повернулся к стене, чтобы его голос спрятался между ней и протянувшейся до холма телефонной линией.       — Ты когда-нибудь раньше… — не договорил он. — Ты понял, что я хочу сказать.       — Нет. Ни разу.       И Юджи вновь улыбнулся. Значит, у Мегуми поцелуй тоже первый.       Первый — особенный. Он навсегда запомнится.       — Я ни о чём не жалею, — добавил Мегуми. — Если бы ты ответил по-другому, тогда бы я жалел, потому что тебе неприятно, но не теперь. И никогда не буду жалеть, что бы ни случилось. Даже если это был эгоистичный поступок. И ты, наверное, тоже считаешь, что нам было бы разумнее больше не общаться.       — Разумнее, — повторил Юджи. — Разве что. Но я тоже не жалею.       В трубке шипело. Голова уже не так кружилась, и он прислонился плечом к стене, ожидая, когда оборвётся звонок. Слова, которые они оба — оба, конечно, — не хотели ни говорить, ни слышать, заныли зубной болью.       В школе потом будет неловко видеть друг друга. Но школу ему и вовсе не обязательно заканчивать, это тоже к лучшему. Пару хороших оценок он получил, можно считать, сдержал обещание.       Только трубку повесить первым не мог — как приклеился, — и на линии, не стихая и не сбавляя силы, шёл снег.       А ему до сих пор не было холодно.       — Ты ещё хочешь прийти к нам на ужин? — спросил Мегуми.