Всё, что успеешь спасти

      В спальне ещё было холодно.       За зиму дом отсырел и промёрз до костей и, сколько бы они ни топили, без обогрева остывал быстро — начиная с дальних комнат точно так же, как сперва замерзают пальцы и кончик носа.       Если бы Мегуми постарался, наверное, смог бы убедить себя, что волосы на руках встали дыбом из-за этого — из-за того, как сизый свет ложился на обнажённую кожу его плеч и груди. Как привкус талого льда, насытившего уличный воздух, задерживался на языке и холодил обветренные губы.       Он коснулся предплечий Юджи, чтобы согреть пальцы, — даже не надеясь унять в них дрожь.       Юджи сидел спиной к окну. В самой его наготе не было ничего особенного — потому что в самой наготе нет ничего особенного, — если бы не то, что Юджи обнажился сейчас для него. В его спальне. В его кровати. В его руках. Словно всё становится иным с твоим именем в чужом сердце.       Он до сих пор не верил, что у Юджи оно принялось.       Что Юджи сидел сейчас напротив него, подставляя ледяному свету все места, которые он ещё не целовал. И предлагая все поцелуи, которые ещё не дал ему сам.       Все — с его именем.       Все — особенные.       Каждый отдавался щекоткой на задней стороне шеи, и Мегуми боялся того, как сильно их хочет.       Как он подался навстречу, едва Юджи тронул его за талию, чтобы привлечь ближе к себе. Оставил поцелуй под подбородком — дразнил, не раскрывая губ, — чтобы он точно не смог обмануть себя, что мурашки от холода.       Юджи целовал его, словно не боясь никакой боли.       Приглашая и принимая неопределённость того, что может произойти, и подставляясь под новые шрамы — Юджи гладил его по спине, увлекая всё дальше за собой. Как поток, которому он уже не мог противиться. Лишь позволить ему забрать себя, и будь что будет.       Когда Мегуми раскрыл глаза, Юджи был под ним на расстоянии одного биения сердца.       — Если хочешь, можем попробовать наоборот, — пробормотал Мегуми. — Не думай, что я лучше тебя разбираюсь в этих вещах.       — Мы вроде договорились.       — Да, ты…       — Я предложил. Нужно же откуда-то начинать.       Юджи потянулся, чтобы поцеловать его, словно мешая разговору сбить настрой.       Но, может, Юджи просто хотел проверить его. Узнать, способны ли они быть любовниками. Не всё ведь ограничивается совместимостью душ. Иначе зачем он тогда заговорил об этом так быстро, словно они были в спешке? Будто Юджи хотел узнать, смогут ли они оставить то, что между ними уже случилось, в прошлом — конечно, прошлое не всегда надёжно хранит тайны, но кому нужен их секрет? — прежде чем шрамы, нанесенные друг другу, станут такими глубокими, что их не унесёт с собой следующей осенью сошедший с кожи летний загар.       Нет. Юджи так не думает.       Он не просчитывает ни чужие, ни собственные шаги наперёд, словно заранее прожил всю свою жизнь.       Если бы можно было точно так же думать о настоящем. Хотя бы теперь.       Хоть ненадолго.       Поверить в безумную мысль — которую Юджи высказал ему сам, — что Юджи просто хочет этого сейчас и здесь и ему всё равно, чем кончатся их отношения. Потому что они стоят всей боли, которая придёт после.       Губ коснулась прохлада.       — Ты напряжён. — Когда Юджи разорвал поцелуй. — Ты как будто не здесь.       — Извини.       — Да не извиняйся. Ты чего?       Юджи обнял его щёки ладонями. Бережно поглаживая — когда Мегуми моргал, ресницы касались его пальцев.       Но он и не должен быть здесь. Он не собирался даже мечтать о том, чтобы быть здесь. Порой он думал, что предпочёл бы не знать о том, какие у Юджи хорошие руки и какие искренние у него слова — как будто тот сам не видел, что в его душе столько понимания всему миру, — не знать, как голосом Юджи звучит его имя. Как Юджи глядел на него и как из-за этого расширялись его зрачки.       В них исчезали остатки дневного света, пока взгляд топил внутри ледяную корку.       — Я волнуюсь, — проговорил Мегуми.       — Да, я тоже. — Юджи коснулся большим пальцем уголка его губ. — Но я подумал, что другие делают то же самое, почему тогда мы не можем?       — Я не считаю правильным полностью полагаться в своей жизни на чужой опыт.       Юджи усмехнулся.       — Мне почему-то нравится, когда ты начинаешь говорить, как учебник по философии.       — Я не читал учебники по философии.       — Ладно.       — Ты — тоже.       — Это сейчас прям самое важное.       Мегуми уже собирался извиниться вновь — что хладнокровие и расчётливость, которые всегда помогали ему, теперь портили один из самых важных моментов в его жизни, вдобавок не только в его собственной, — но у Юджи в глазах замерцала озорная улыбка.       — Слушай.       — М?       — Вообще… — он прищурился. — Если бы я не знал тебя лучше, я спросил бы, хочешь ли ты меня, но знаешь…       Мегуми фыркнул.       Единственное, чего он не мог допустить, — чтобы Юджи подумал, будто не нужен ему. Что он не мечтает отдать ему всю свою жизнь в надежде, что этого хватит. Единственное, что он мог предложить, но это единственное, что у него есть.       Он раскрыл рот и куснул Юджи за палец.       — Не говори мне таких глупых вещей, — возмутился Мегуми.       И Юджи хохотнул, вновь увлекая его в поцелуй.       Тепло исчезло со щёк — вернулось, вспыхнув ярче у него на спине, куда Юджи скользнул ладонями. В наготе не было бы ничего особенного, если бы не прикосновение горячей кожи к коже. Если бы не горячка дыхания между ними — если бы он не чувствовал, как бьётся сердце Юджи под его собственным.       Не вдыхал запах дешёвого мыла и тропических цветов с его волос.       Юджи коснулся белья — единственное, что Мегуми ещё не снял, — и подцепил его пальцами, чтобы стащить с бёдер. Приподнявшись на коленях, он разделся сам. В спальне хватало света, и пока он складывал вещи, взгляд Юджи пробежал по его телу — вместе с сумраком и искрами, рассыпавшимися по рукам. Электрическим импульсом желания, чтобы Юджи на него глядел.       Все взгляды — ему.       Все — особенные.       Неужели он всегда хотел быть увиденным?       Не всеми, а кем-нибудь одним. Словно поэтому он так часто приходил во сне на тот железнодорожный переезд, где позвал Юджи по имени и ждал, когда он обернётся.       Точно так же, как Юджи положил теперь ладонь ему на колено — чтобы не разорвалась их связь.       Мегуми нашарил на кровати банку — с глухим звуком отошла фабричная крышка, — и на пробу окунул в неё пальцы. Нутро вязкое, обожгло руки льдом, словно напоминая, как за пределами их объятий холодно, и Мегуми растёр крем, согревая его в ладонях, прежде чем коснуться своего члена.       Юджи прав. Они ничего не изобретали. Тысячи парней делали это до них и ещё тысячи будут делать после, как бы ни менялись времена, обстоятельства и общепринятое мнение. Любовь никогда не будет у всех одинаковой.       Он отставил банку — вытер руки о полотенце, не разрывая их скрещенных взглядов, — коснулся плеч Юджи, и тот вновь лёг на спину. Приглашая его к себе. Словно тела уже успели привыкнуть друг к другу и начали сами друг друга узнавать.       Сами друг к другу тянуться.       И когда Мегуми лёг сверху и Юджи обнял его за шею, он улыбнулся.       — Что смешного? — пробормотал Юджи.       — М? Ничего.       — Ну ты же сам меня всё время спрашиваешь. Я уже и улыбнуться не могу.       — Если ты меня дразнишь, то на меня это не действует.       — Действует, — хохотнул он.       Мегуми прищурился.       Может быть, лучше, если бы Юджи не так хорошо его видел — как сильно на него это влияет. Как же сильно его влечёт.       Как он теряет осторожность, стоит Юджи его коснуться.       Как он теряет рассудок, стоит Юджи его поцеловать.       Если бы, влюбившись, люди могли сохранить этот свой дурацкий рассудок, они бы испугались того, как много у возлюбленных над ними власти.       — Я знаю. — Юджи сдвинул ладони ему на поясницу. — Но вообще-то ты любишь, когда я тебя дразню.       — Нет.       — Брось. Ты умеешь лгать лучше. Ты даже не стараешься.       Чуть запнувшись — в движениях уверенности у него было меньше, чем в голосе, — Юджи развёл колени, чтобы он смог устроиться между его бёдер. Гладил его по спине — держался за него или сам боялся отпустить, — теплом своей кожи нагоняя ему тянущее желание внизу живота.       Двинулся Мегуми медленно. Быстрее — проще, чем он ожидал. И Юджи обхватил его ногами, подняв колени, чтобы ему было удобнее. Бёдра сжались, словно это рефлекс, но следом Юджи расслабился.       Впуская его в себя вместе со всей неизвестностью и неопределённостью. Позволяя ему всё, чего он не позволял себе хотеть       всё — ему       всё — особенное       веру в то, что в нём достаточно светлого, чтобы Юджи было за что его полюбить.       Юджи поёрзал плечами, и он остановился.       — Не больно?       — М-м… Нет. — Юджи прищурил один глаз. — Не могу сказать, что это привычное чувство.       — Да, я тоже.       — Но не неприятное.       Мне — тоже.       Внутри тесно и горячо. Теснее, чем он себе представлял. Горячее — он наклонился к Юджи за поцелуем — с просьбой или обещанием, — и Юджи выгнул шею ему навстречу.       — Думаю, нельзя быть ближе друг к другу, чем мы сейчас, — пробормотал он.       Мегуми поспорил бы с этим — если бы мог или хотел.       Если бы не был занят поцелуями — в шею, в подбородок, в губы, в мягкую кожу возле уха, где сильнее всего пахло самим Юджи, — пока тот подавался к нему ближе на каждый, опровергая свои собственные слова.       Чтобы границы между телами и душами стёрлись. И он чувствовал, словно это его собственные руки, как Юджи сжимает кулаки у него за спиной, и как захлёбывается его дыхание, словно своё, и как их тела соединяет клейкая близость между прижатых друг к другу бёдер.       Как в ней растворяются кожа, мышцы и кости. Пока от них тоже ничего не останется и его собственное сердце не войдёт в ритм с Юджи, пока его клетки не исчезнут и он не обратится в биение сердца и воспоминание — пока этого не произойдёт, он не будет доволен, что сделал достаточно.       Но Юджи обнимал его так, словно ему хватало.       Словно его было за что любить — не как Юджи любил лапшу, Мориоку и наблюдение за насекомыми, — не как то прощение и понимание, которое он держал для всего мира, — а ему, отдельное, личное.       Своё.       Особенное.       И они могли быть счастливыми хотя бы сегодня — среди тысяч тех, что были до и будут после.       Как прыжок в никуда без надежды приземлиться на ноги. Только прыгнул он уже давно — в тот вечер, когда позвал Юджи пойти вместе с ним в теплицу, — но земли всё ещё не было видно, словно он до сих пор стоял там. Готовый обернуться и заговорить — Юджи не спешил, сделав шаг вперёд и ожидая шаг навстречу в ответ, ждал, что он скажет, даже если замёрз и его могли отчитать за то, что он вернулся позже положенного, — но слова так и остались комом в горле.       Может, поэтому всю зиму было так холодно?       Мегуми брёл домой в первый морозный день ноября — прятал руки в карманах и поднимал плечи, пока за шиворотом таял снег, который он, падая, зачерпнул воротником, — и представлял себе, что они могли бы провести оставшиеся месяцы учёбы вдвоём с этим парнем.       Шёл обратно вверх по холму, промолчав и сохранив своё сердце, — запомнил Юджи как одноклассника, который сделал доброе дело для Годжо. Который рассмешил его сестру. Который простил ему ту необдуманную шутку.       Который сказал, что просто не хочет идти домой один.       Ещё одно воспоминание о том, что могло бы быть.       Мегуми замер на миг. Прежде чем всё кончится и они вновь станут не единым целым, а чуть больше самими собой.       — Это эгоистично, — сказал он. — Но я хотел бы, чтобы сейчас наступил конец света.       Юджи поморгал, приглядываясь к нему.       Свет тонул в его зрачках — загустевший сумрак крал прерывистое дыхание и прятал красноту щёк.       — Это обязательно?       — Нет.       — Тогда хорошо. — Юджи погладил его по волосам, убирая чёлку со лба.       Вместо ответа Мегуми повернул голову, чтобы куснуть его за запястье, и Юджи хохотнул.       — Потому что я эгоистично этого не хочу, — добавил он.

***

      Они двинулись по двору обратно, держась друг за другом — их провела тьма, которая собиралась здесь по ночам, и хруст сырого снега под ногами, — и вышли к крыльцу, куда попадал свет фонарей.       Мегуми опустил взгляд — незавязанные шнурки выбились из ботинок и на них налипли комья льда. Ветер умыкнул тепло, которое он спрятал под свитер. Пальцев он тоже не чувствовал — на заднем дворе перегорела лампочка и они с Юджи заправляли обогреватель с фонарём, почти на ощупь.       Когда он вновь поднял голову, между домами вниз по улице мелькнула высокая фигура. Он коснулся руки Юджи — тот обернулся сначала на него, затем проследил за взглядом, — и они оба заспешили обратно в дом.       Едва они успели сбить лёд с обуви и пристроить обогреватель у котацу, как Годжо уже открыл дверь. Юджи молча указал на доску и кивнул — твой ход, — но руки не слушались и пытаться Мегуми не стал.       Свежезаправленный обогреватель потрескивал, пока металл набирался тепла.       — Привет.       — Здравствуйте, учитель Годжо.       Юджи не поднимал взгляд — прятал смущённую улыбку, — и встретившись с ним над доской для сёги, Мегуми отдал ему в компанию свою. Словно с ним ей надёжнее.       — Привет, — отозвался Годжо, отряхивая пальто.       — Как ваша встреча с господином Ноланом?       — Отлично.       Сбросив ботинки, он прошёл по гостиной. Снял очки, чтобы протереть запотевшие стёкла, и надел их вновь.       Мегуми повернулся к нему, собираясь ответить — рука Годжо качнулась в его сторону, чтобы потрепать по плечу, но с полпути вернулась на место, — и он тоже передумал говорить.       — Керосином пахнет. — Годжо сел на корточки у обогревателя. — Он же новый. Какого чёрта он уже протекает?       — Мы только заправили. — Мегуми поднёс ладонь к лицу.       Нос резануло маслянистым запахом топлива, и Юджи, повторив его жест, поморщился.       — Лампочка перегорела, — объяснил Мегуми. — Мы, наверное, разлили в темноте.       — Уверен?       — Да. И я завтра лампочку поменяю.       — Хорошо. Иначе будет смешно, если с нашими тратами на обогрев у нас из съестного останется только кофе.       Из тени за обогревателем вынырнул белый хвост. Следом обрёл очертания Призрак, и Годжо погладил его по голове.       Годжо выглядел сонным — похоже, он выпил и в тепле дома алкоголь вернулся к жизни и стал клонить его в сон.       — Будете есть? — спросил Юджи.       — Мы поужинали.       — Тогда, может, чай? — добавил Мегуми. — Мы тоже замёрзли.       — Идея мне нравится, — Годжо кивнул.       Призрак потянулся было за его рукой, когда он встал, но лёг обратно и устроился у обогревателя. Одёрнув брюки на коленях, Годжо двинулся к коридору.       — Позовите тогда. Я заберу.       — Вы к нам не присоединитесь? — нахмурился Юджи.       — Не хочу мешать.       — Ты не будешь мешать, — ответил Мегуми. — Приходи. Не заставляй нас тебя уговаривать.       Юджи пожал плечами.       — Я могу немного поуговаривать. Если будет нужно.       Годжо усмехнулся, но улыбка утонула в зевке, и он прикрыл рот кулаком. Затем потёр кончик носа, словно пытаясь себя разбудить.       — Так кто выигрывает? — спросил он, кивнув на доску.       Юджи указал от себя через стол.       — М-м, с Мегуми невозможно играть, — протянул Годжо. — Мы уже давно перестали шутить по этому поводу.       — Снова? — фыркнул Мегуми.       — Когда-нибудь Цумики простит тебе пятнадцать проигрышей подряд, но я думаю, этот день ещё не наступил.       — Если я запоминаю ходы и просчитываю тактику соперника, это не значит, что я мошенничаю.       Но говорил он уже в спину Годжо — тот отмахнулся от спора рукой, не соглашаясь и не возражая, как всегда решал их с Цумики разногласия, и скрылся в коридоре.       — Я не мошенничаю. — Он повернулся к Юджи. — Она подумала, что я переставляю фигуры, но в тот раз она просто сама ошиблась или кто-то случайно сбил фигуру рукой.       — Я верю.       — Если я буду подыгрывать ей, она поймёт и расстроится. По-моему, проиграть лучше, чем знать, что соперник поддался тебе из жалости.       Юджи покачал головой, изучая доску.       — Боюсь представить.       — Даже если игрок мошенничает, что в этом такого? В конце концов, если ты перехитрил соперника своими силами, это тоже победа.       — Что в этом такого… — повторил Юджи себе под нос и состроил смущённую гримасу. — Я просто запомню это, и мы с тобой не будем играть пятнадцать раз подряд.       Отвечать Мегуми не стал — разговор исчерпал себя, как и партия в сёги, которую он не хотел сегодня заканчивать.       — Ты же останешься на ночь? — спросил Мегуми.       — Я думал, это и так ясно.       — Хорошо. Тогда я возьму себе футон. Ты будешь спать на моей кровати как гость.       Юджи поднял бровь.       — Я знаю, что ты шутишь, но ты говоришь это с таким серьёзным лицом, что я тебе почти поверил.       — Я не шучу. У меня односпальная кровать. Мы вдвоём не поместимся.       Всё ещё поднимая бровь, Юджи нахмурился.       — Тогда вместе будем спать на футоне.       — Он тоже односпальный. Если мы будем спать там вдвоём, кто-нибудь окажется на полу.       Он опустил плечи.       — Ну хорошо. Вообще это не так важно. Если ты даже один плохо спишь, так будет лучше.       Мегуми молча смотрел на него — ожидая, пока Юджи поднимет взгляд. Пока вместо шахмат они сыграют в гляделки со всеми нерациональными спутанными правилами. Кажется, он начал немного в них разбираться.       Но в этой игре Юджи всегда его опережал.       Он фыркнул и, перегнувшись через котацу, толкнул его ладонью в плечо.       — Я не поверил!       — Смотри, — усмехнулся Мегуми. — Я тоже умею тебя дразнить.       — Я не поверил. Чтобы ты мне потом это не вспоминал.       Может быть, это единственный раз, когда они смогут уснуть вместе в одной постели. Если он прыгнул и в конце всё равно придётся падать, он собирался успеть всё.       Стоило того — Юджи потянулся к нему и, смеясь, поцеловал его в губы.