Я тебя люблю

«Я люблю тебя». Гарри нажимает ещё раз. Большое розовое сердечко в лапах плюшевой лисы загорается и освещает ночной мрак его комнаты, отражаясь в потерянном взгляде. «Я люблю тебя», — повторяет механический, но мягкий голос. Сейчас Гарри особенно сильно ощущает пустоту где-то в груди. Это, к сожалению, не метфора. Пустоту, которая явно должна быть чем-то заполнена, и поэтому он отчаянно пытается почувствовать. «Я люблю тебя». Конечно, он знает, что потрёпанная мягкая игрушка, найденная под кроватью Дадли во время уборки, не сможет заменить ему настоящих людей. Людей, которые должны были быть рядом и любить его. Людей, которых он сотни раз представлял в своей голове, разговаривал с ними, даже не зная, как они могут выглядеть. Людей, которых он рисовал, и вешал рисунки на стену, чтобы так сильно не пугаться засыпать в темноте. Гарри нравилось думать, что у мамы были густые рыжие волосы и яркие зелёные глаза, как у него. Не зря Петунья называет Лили ведьмой. А ещё тонкие губы, прямой нос и ямочки от улыбки — но это уже от себя. Тогда волосы папы обязательно должны были немного завиваться и быть такими же тёмными. Глаза он почему-то всегда изображал спокойным коричневым цветом. Во всяком случае, он никогда не узнает правды. Может быть, люди, смотрящие с настенных рисунков, совсем не его родители. «Я люблю тебя». Хочется выкинуть лису из этой комнаты. Вернуть владельцу. Перестать так сильно сжимать в своих руках. Хочется плакать. Хочется обнять её. Игрушка едва ли не больше его ладони, но Гарри всё равно прижимает её к себе — к груди, где, должно быть, потерянно бьётся сердце. Он ещё раз рассматривает её улыбку и пытается улыбнуться в ответ. Глупо, по-детски, неправильно. Но это его чулан. И никто никогда не узнает. «Я люблю тебя». Представлять живую мимику своей мамы, произносящей эти слова, было бы слишком больно. И Гарри совершенно не думает о том, как бы она гладила его по голове, пока папа бы держал на своих коленях и повторял то же самое. Правда, не думает. Сегодня он выбирает реальность и верит только плюшевой лисичке. «Я люблю тебя». Вот оно. Едва уловимое, маленьким огоньком зарождается где-то настолько глубоко, что легко спутать с дыханием. Но становится ощутимо теплее. Гарри в отчаянии жмёт снова. «Я люблю тебя». Ощущение, как после кружки горячего чая, который патокой течёт по телу, только сейчас оно короче. Не такое масштабное. Совсем маленький всплеск нежности, но такой пугающе реальный, что Гарри хватает и этого. Он всецело сосредотачивается на едва осязаемом тёплом чувстве, окутавшем его сердце. И улыбается. Счатсливо жмёт ещё раз, и ещё. И ещё. Пока не засыпает, продолжая прижимать прекрасную лисичку к своей груди. «Я люблю тебя». «Я люблю тебя». «Я люблю тебя».

***

На следующий день Дадли устроил истерику из-за пропавшей игрушки, и Гарри даже удивился, что тому не всё равно. У него-то их около тысячи! Но, видимо, меркантильность кузена перешла всякие границы. Он не смог признаться сам, и тогда Дурсли устроили обыск. Новое наказание — неделя без еды. Пустота в желудке не была и в половину такой ужасной, как вновь возникшая пустота в груди.

***

Гарри часто замечает, как Дурсли говорят это Дадли. На день рождения, по утрам, после школы, да и вообще всегда. Вот только кажется, его кузен совсем никак не реагирует. Не благодарит, не бежит обниматься, даже не отрывается от своих дел. Его губы не растягиваются в улыбке, а в глазах не появляется волшебный блеск. Гарри останавливается на двух вариантах: либо Дадли слишком недалёкий, чтобы понимать значение любви, либо Дурсли говорят это не искренне. Но глаза Петуньи всегда сияют при одном только взгляде на сына. И её голос становится таким нежным, совсем не страшным и даже приятным. Вряд ли тётя могла бы специально изобразить приятного человека. Так что проблема, очевидно, в Дадли. И Гарри решает кое-что попробовать. Конечно, его родственники — далеко не самые заботливые люди, и ни разу за эти десять лет мальчик не чувствовал и намёка на любовь от них. Но, может, Петунья права, и он действительно гадкий, никчёмный, безалаберный идиот? Дадли она так никогда не называла. Тогда ему нужно исправиться. Ведь хороших детей любят? Он стал чаще молчать и никогда не возражал против наказаний. Мыл посуду без просьб, вставал ещё раньше и готовил завтрак на всех, даже не сжёг ни одной яичницы за полторы недели! Он пытался быть дружелюбным с Дадли, только тот сам поднимал его на смех. В школе было тяжело, но Гарри стал проводить больше времени за учебниками и получал практически одни четвёрки, сильно подтянул грамматику, брал дополнительные проекты, и вскоре в дневнике даже появилось несколько похвальных записей. Гарри тщательно убирался в доме, старался вовремя умываться и причёсываться, чтобы выглядеть хорошо для них, но тщетно. Дурсли его не замечали. Совсем. Никак. Гарри сдался на третью неделю. Он продолжал с обидой и завистью смотреть на Дадли, который всё ещё каждый раз перед сном получал свой поцелуй в лоб и сокровенное «Я тебя люблю» следом. Гарри выворачивало наизнанку от желания услышать это снова, как в ту далёкую ночь. Неважно от кого, хоть от озлобленной на весь мир тётушки, ведь даже она способна любить. Он следил за ними днями и ночами и внутренне рвался на мелкие части от жгучей зависти. У Дадли есть родители. Они, конечно, не самые уравновешенные люди, но они есть. Они... просто рядом. Дадли даже представить не может, как сильно ему повезло. Гарри отдал бы всё на свете, лишь бы хоть раз услышать, как его мама произнёсет «Я люблю тебя». Глупое заявление, учитывая, что у него нет ничего, кроме потрёпанной одежды кузена, нескольких пыльных книг, карандашей и ручек. А ещё рисунков — с ними расстаться было бы трудней, но он бы без раздумий отдал и это. Ну что он делает не так? Возможно, Дурслям просто нравятся такие самовлюблённые неряхи, как их сын? Тогда что если... Он неделями следил за общением кузена с родителями. Изучал его поведение, реакции, повадки. Пытался запомнить конкретные моменты, после которых Дурсли произносили ту самую фразу, но никак не мог сложить в голове чёткий паззл. По его мнению, ничто в поведении Дадли не заслуживало такого обожания. Но если это работает, тогда неважно. Он будет поступать так же и обязательно добьётся своего. Хватило двух дней и пяти новых наказаний, чтобы перестать. Вернон заколотил чулан досками, лишь бы его не видеть. Гарри правда не понимал, в чём дело, ведь он так старался! Может, он правда настолько отвратительный, и это уже ничем не исправишь? По ночам вместо плюшевого сердечка он стал нажимать на свои синяки, чтобы решить, на каком боку сегодня сон будет менее болезненным. А в голове продолжал крутиться только один вопрос. «За что?» «За что они любят Дадли???»

***

Уже совсем скоро у Гарри появились самые настоящие друзья: неуклюжий Рон и заучка Гермиона. Но несмотря на все страноости, они всё равно были абсолютно чудесными. Позже Гарри увидел, что ум Гермионы действительно не раз вытаскивал их из неприятностей, а Рон был очень внимательным и заботливым в глубине души. За первые три года в Хогвартсе они столько всего прошли бок о бок, что Гарри очень к ним привязался и безумно ценил каждое мгновение вместе. Но несмотря на все совместные приключения, Гарри не мог ответить, любят ли они его. Любовь была в его представлении странной, непонятной и бесформенной. Его не полюбили Дурсли, даже когда он был идеальным, а с друзьями он вовсе не следил за правильностью своего поведения. Но... Гарри знал, что они не пропустили ни одного матча по квиддичу, а ещё провели с ним целую ночь в больничном крыле, пока он мучался от «Костероста», они не смеялись над ним за незнание магических терминов или за многочисленные ошибки на уроках, не сдали его с мантией-невидимкой или картой мародёров, писали письма на каникулах, оставались вместе на Рождество, звали в гости... Гарри совершенно не знает, что такое любовь. Почему она возникает, как должна ощущаться, есть ли у неё границы. Но для себя он точно мог ответить — он любит своих друзей. И вряд ли бы он радовался этому чувству, будь оно односторонним.

***

А потом — появляется Сириус. И меняется, пожалуй, абсолютно всё. Одно это имя заставляет сердце взрываться теплом, ощущая долгожданную нежность и опору. Он возникает в его жизни так неожиданно, подобно молнии в солнечный день, что первое время Гарри было тяжело верить в реальность происходящего. Каждое утро он говорил себе: «Сириус — мой крёстный отец. Сириус не виновен», а когда тот позвал его жить к себе, Гарри пришлось провести ночь в слезах, ведь он не был уверен, что это не глупый сон. Но сном это отнюдь не было, и уже совсем скоро, после роковой ночи и бегства Питера, Сириус ехал вместе с ними на поезде Хогвартс-экпресс, рассказывал истории из юности и пробовал магические сладости, следуя советам Рона. Гарри не мог отвести от него взгляд. Впереди ждал его дом, точнее, их дом, долгожданная безопасность и счастье. Хотя, конечно, Гарри старался не обнадёживать себя слишком сильно, чтобы не разочароваться, если что-то пойдёт не так. Но Сириус был рядом каждый раз. Сириус обнимал его, помогал строить планы и говорил, что всё будет хорошо. А Гарри верил. Так началась его совершенно новая жизнь. Сириус был внимательным, чутким и никогда не давал Гарри повода думать, будто бы с ним что-то не так. Он не перебивал, в отличие от Дурслей, интересовался его мнением по поводу повседневных мелочей, ни разу ещё не повысил голос (только когда они вместе пели караоке и смотрели трансляцию с матча по квиддичу, но Гарри это устраивало), позволял класть голову на плечо во время просмотра фильма и сам очень часто обнимал, понимая, как ему это нужно. Сириус с неутолимым интересом расспрашивал о его приключениях в Хогвартсе, о друзьях и врагах, о любимых предметах, конечно, о квиддиче, о ночных прогулках к Хагриду и неоднократных сражениях с Волан-де-Мортом. Он готовил для Гарри завтраки, хоть они не всегда удавались на славу, но мальчик начал есть больше двух раз за день и стал выглядеть здоровее и счастливее. Каждый вечер они проводили вместе: смотрели фильмы, перебирали семейные альбомы (Сириус даже рассказал крёстнику часть истории своей семьи, что было нелегко, но несказанно укрепило доверие между ними), играли в настольные игры, гуляли по окрестностям, иногда к ним приезжал Римус или друзья Гарри — и Сириус разрешал им оставаться на ночь в этом огромном доме со множеством комнат (Гарри боялся думать, что бы случилось, попади сюда Фред и Джордж), в общем, детство Гарри Поттера наконец-то стало нормальным, полноценным и без преувеличения счастливым. Единственным «но» оставалось то, что они так и не обсудили жизнь Гарри у Дурслей. Сириус догадывался, что это больная тема, поэтому никогда не давил на мальчика в этом плане. Тот и без того был довольно зашуганным: иногда боялся высказывать своё мнение, старался делать любое дело безупречно, постоянно извинялся и дёргался от резких движений, хотя сам по себе он совсем не был тихим и зажатым. Его просто поместили в эти рамки против воли, и Сириус всей душой ненавидел то, что его смелый, громкий и жизнерадостный мальчик так винит себя за любое проявление чувств и всё ещё боится взрослых. Но последствия двенадцатилетних жестоких условий не устраняются за пару недель. Блэк был счастлив, даже замечая мимолётные изменения в поведении крёстника, и просто оставался рядом. Это было важнее всего.

***

Гарри открыл глаза в каком-то незнакомом месте. Серая темнота окутала пространство. Он сел, освобождаясь из-под влажного дырявого одеяла, и осмотрелся. Ужасно болела голова. Узкие стены, грязный матрас, полки... стойте, это же его чулан! Только стены проломаны насквозь, а его рисунки... они перечёркнуты и разорваны. Дверь открыта нараспашку. Сердце тревожно забилось в груди. Это всё был сон? Кома? Хогвартс, друзья, побеги, квиддич, Сириус... — Сириус? — тихо сорвалось с его губ. Его... никогда не существовало? Гарри всё это время был здесь, в чулане под лестницей, в проклятом доме Дурслей... Руки задрожали. Он торопливо поднялся и выбрался в коридор. Всё было серым, пыльным и как будто заброшенным. Что он здесь делает? Ноги сами привели его на кухню. Дверей не было нигде. Все стулья стояли в разваленном состоянии, занавески были порваны, окна — разбиты. Вдруг откуда-то сзади раздался насмешливый громкий голос. — Ты правда думал, что такое ничтожество, как ты, достойно любви? Он обернулся и увидел... Зелёные глаза... Рыжие волосы! Это его мама? Прямо как с рисунка! Вот только она не особо рада видеть Гарри. Суровый взгляд не давал двинуться с места, хотя так сильно хотелось закричать и побежать вперёд, чтобы обнять её... Но мальчик совершенно не мог пошевелиться. — Дорогая, это просто смешно, — к ней вышел человек, смутно похожий на отца, и тоже с отвращением глянул на Гарри. Громкий голос сдавливал голову. — Разве ты не помнишь, как мы сами оставили его здесь, лишь бы не возиться с таким никчёмным ребёнком? Гарри отчаянно тянул вперёд руки, а фигуры перед ним только росли, устрашающе возвышаясь над мальчиком. Щёку обожгло слезой, но это не важно. Его родители прямо здесь! Он ещё сможет быть хорошим, в этот раз он точно всё исправит, только дайте... — А мы ведь всегда говорили, Вернон, — противный голосок взъелся из-за спины. Гарри судорожно развернул голову и увидел своих дядю и тётю, также увеличенных в размере. — Таким уродам место только на улице! Убирайся отсюда немедленно! Фигуры продолжали надвигаться на него со всех четырёх сторон, куда бы он ни посмотрел, натыкался на одинаково ненавистный, грозный, полный отвращения взгляд. Он уже не разбирал своих всхлипов, только пытался сесть и закрыть руками голову, но по-прежнему не владел своим телом. Крики становились всё сильнее. Гарри упал на колени. — Ублюдок! — Идиот! — Надо было сразу оставить его на улице! — Лучше бы я тебя никогда не рожала. В ушах раздался пронзительный звон, от слёз он не видел даже собственных пальцев. Вдруг впереди Гарри удалось разглядеть игрушку. Он потянулся рукой и неожиданно узнал свою лисичку — она была грязной, серой и порванной, но всё с такой же улыбкой смотрела на мальчика. Живот скрутило от боли, и Гарри показалось, что он сейчас умрёт. Крики сверху доносились только отчётливей. Он нажал на сердечко. Ничего не вышло. Гарри нажал сильнее, но никакого ответа не последовало. В глазах мучительно потемнело, и он потерял сознание.

***

Сбитое шумное дыхание — первое, что ощутил Гарри, когда очнулся. К разгорячённому телу липло мокрое одеяло, которое так тяжело было убрать трясущимися руками. Он не мог дышать. «Ты серьёзно думал, что такое ничтожество как ты достойно любви?» Слёзы безудержно лились из глаз, Гарри мотал головой из стороны в сторону и тряс ногами. Он запутался в чём-то и не мог вылезти. «Лучше бы я тебя никогда...» Гарри даже не понимал, где находится. Он просто хотел, чтобы это прекратилось, любым способом и как можно скорее, поэтому стал кричать. Его грудную клетку жгло огнём, и он стал судорожно растирать её. Из горла вырывался хриплый кашель и всхлипы, он продолжал трястись, пока вдруг не услышал стук. Всё вокруг словно затихло. Гарри повернул голову. Это дверь. Рядом — прикроватный столик, книги, стакан воды, его одеяло... Его комната. В доме Сириуса. Облегчение словно вывернуло его наизнанку, но Гарри не мог перестать рыдать. Он прижал ко рту одеяло и постарался слезть на пол, спрятаться за кровать, когда дверь в комнату открылась. На пороге стоял Сириус. Ну конечно, он. В своей пижаме, с привычными длинными локонами и настороженным взглядом. — Гарри? Стало невыносимо больно, и он закашлялся, выдавая своё местоположение. В груди отчаянно кончался воздух. Он не мог предугадать, что сейчас сделает Сириус, а в голове всё ещё всплывали бесконечные крики матери. Он пытался прижать ноги к груди и спрятаться под одеялом, но крёстный быстро обошёл кровать и опустился рядом. Гарри подумал, что очень хотел бы сейчас потерять сознание, лишь бы не чувствовать этого удушения, паники, страха и стыда. — П-пр... прости, — он не узнал свой голос. Это было жалкое подобие, больше похожее на скрип двери, чем на слово. — Прости, пож-жалуйста, я... Новый поток кашля не дал ему договорить. Он так боялся, что Сириус даже не станет слушать и просто выдворит его из дома. Что он может ударить, ведь так устал возиться с ним. Он правда этого не достоин. Он хотел дышать. К губам поднесли что-то холодное. Секунду спустя Гарри понял, что это стакан воды, и начал жадно глотать её из чужих рук. Всё перед глазами плыло, и он мог различить лишь силуэт Сириуса в темноте, который теперь сидел перед ним на коленях и смотрел прямо в глаза. Затем Гарри ощутил влагу на своих щеках, но это были не слёзы. Сириус тёплыми пальцами растирал оставшуюся воду по лицу, а затем — вылил остатки на его ладони и сам же помог растереть. Гарри не стало легче, но благодаря холодной воде и мягким касаниям он точно пришёл в себя и даже сделал парочку рваных вздохов. — Всё хорошо, милый, ты молодец, — неожиданно нежно прозвучал родной голос. Сириус осторожно взял его за запястье и положил руку на свою шею, немного надавливая пальцами. Спустя мгновение Гарри ощутил пульс. — Мне нужно, чтобы ты дышал. Потихоньку. Давай на счёт. Сам того не замечая, Гарри всё это время сжимал ладонь Сириуса. С зажмуренными влажными глазами и всё ещё дрожащими конечностями он старательно вслушивался в чёткий голос, делал вдох на первые четыре счёта и рвано выдыхал на оставшиеся. Пульс Сириуса был таким реальным, умиротворяющим, держащим в сознании, что он панически боялся отрывать руку. Гарри всё ещё плакал, но смог дышать. Сириус включил тусклую жёлтую лампу, и мальчик спрятал своё лицо ещё глубже в ткань одеяла — страшно представить, как он сейчас может выглядеть. — Гарри, всё хорошо, — знакомые сухие пальцы мягко провели по щеке, стирая влагу. — Иди сюда. Последняя фраза зажгла в голове красный индиктор тревоги. Конечно, она была сказана совершенно другим тоном, но, когда Сириус осторожно подхватил его за спину и потянул к себе, Гарри мог только упереться в грудь руками и в панике кричать: — Пожалуйста, нет, не н-надо! Сириус! — Ш-ш-ш. Он посадил его на свои колени, мягко прижал к груди, опустил одну ладонь на голову и стал медленно покачивать, сжимая в своих объятиях как самое драгоценное сокровище. — Я ничего тебе не сделаю. Видишь? Мы в безопасности. Гарри опустил голову на чужое плечо и стал вслушиваться в размеренное дыхание крёстного, пытаясь повторять. Он обвёл пальцем края его татуировок на спине, а спутанные локоны слегка щекотали щёку. В объятиях Сириуса было хорошо. Тёплые касания по всему телу ощущались так правильно и спокойно, но ему всё ёщё было до ужаса стыдно за своё поведение. Вряд ли это то, что ожидаешь увидеть посреди ночи. — Конечно. Прости, — прошептал он. Сириус провёл ладонью от его головы до предплечья, мягко расслабляя зажатые мышцы. — Ты ни в чём не виноват. Сейчас просто успокаивайся. Я рядом, — Сириус осторожно выпутал Гарри из сбившегося одеяла, стащил с края кровати вязаный плед и обернул вокруг его плеч. Гарри чувствовал себя прекрасно. Как дома. У него очень болела голова, и хотелось прямо здесь уснуть, но вряд ли Сириус будет в восторге. Гарри знал, что Сириус добрый, что он никогда его не обижал, но в таком состоянии мозг немного отходил от привычного режима работы. В голове постоянно витали мысли: «а что, если он меня выгонит?», «зачем ему успокаивать такую тряпку, как я?», «от меня здесь одни проблемы», «Сириус просто был вежливым, я успокоюсь, и он на меня накричит», а также повторяющиеся обрывки фраз из сна. Ему было просто необходимо удостовериться, что всё в порядке, что он всё ещё нормальный, что Сириус на него не злится. Ему надо было слышать голос. Даже если он этого не заслуживал. — Мне жаль, что я разбудил тебя, — тихо сказал он и боязливо замер в ожидании. Сириус нисколько не напрягся, а лишь продолжил гладить его спину. — Я не спал, поэтому услышал. В любом случае, ты не виноват. Хочешь рассказать мне, что случилось? К Гарри понемногу приходило облегчение. Он чувствовал, что даже если бы ответил «нет» на последний вопрос, Сириус не стал бы давить и продолжил о нём заботиться. Гарри подумал, что он не заслужил такого человека в своей жизни, и сильнее прижался к его груди. — Ничего. Просто... просто кошмар. Было противно вспоминать об этом. То, во что Гарри почти поверил. Конечно, его мама не могла врать. Сириус немного отстранился и понимающе погладил лоб у шрама. — И что в нём было? — Родители, — скомканно ответил Гарри, и Сириус кивнул. Как будто этого слова было достаточно, чтобы объяснить всё. — Если хочешь, пойдём ко мне на ночь. Это прозвучало даже без вопросительной интонации, в очередной раз избавив мальчика от необходимости отвечать. Боги, он был так благодарен Сириусу. Гарри заметил, что чувствует себя намного спокойнее. Его тело перестало трястить, как осиновый лист, дыхание стало вполне размеренным и глубоким, слёзы оставили лишь влажные разводы на щеках. Опираясь на плечо крёстного, он поднялся на ослабленные ноги. Сириус встал следом, крепко взял его за руку, выключил свет, и они вышли в коридор. Гарри чувствовал удушающую нужду объясниться. Показать, что с ним всё в порядке, что он не такой урод и вовсе не беспомощный. Он до сих пор недоумевал, почему Сириус не сказал ни одного гневного слова, и как ему так быстро удалось успокоить его. — Прости, мне не всегда такое снится, — зачем-то сказал он. Сириус замер. Гарри прикусил губу. — Это не будет повторяться часто. «Только не выгоняй меня. Пожалуйста, только не ты». Блэк осторожно обошёл его и сел на одно колено, положив горячую ладонь на чужое плечо. — Я знаю, — размеренно произнёс он, с тёплой улыбкой глядя в глаза. — Всё хорошо. Даже если будет, ты всегда можешь прийти ко мне, я помогу. — Но мне четырнадцать, — неожиданно даже для самого себя возразил Гарри. — Ненормально так... плакать из-за глупого сна про родителей. «Ну да, молодец, — пронеслось в мыслях, — Сириус только что разбирался с твоим кошмаром, ещё глупых переживаний не хватало». Стало ещё паршивей. Он зажмурил глаза и уже пожалел о сказанном, когда Сириус встал, потянул его за руку в свою комнату и жестом указал сесть на кровать. Ясно, разговор окончен. В любом случае, Гарри был рад, что останется не один. Но Сириус приоткрыл окно, вернулся и сел напротив мальчика, начиная медленно говорить. — Ты просто ребёнок, и тебе было страшно. Это нормально, детка, правда. Я...— его голос на мгновение дрогнул. — Мне тоже снились кошмары в Хогвартсе. Часто, почти каждую ночь. Даже в пятнадцать и шестнадцать лет. Гарри удивлённо поднял голову. Он видел, что Сириусу тоже нелегко говорить о своих чувствах, но он всё равно делал это ради него. Сердце щемяще сжалось. — Правда? Сириус ностальгически улыбнулся: — Спроси у Римуса. Мои бедные друзья были вынуждены помогать мне справляться, и я им так ещё спать не давал своими истериками. Так что, — он пересел в изголовье кровати и расстелил одеяло. — Передо мной извиняться точно не стоит. И приглашающе развёл руки. Гарри с улыбкой нырнул в объятия и тут же оказался укрыт тяжёлым одеялом. Он отчего-то засмеялся, и Сириус поцеловал его в лоб. Следующие несколько минут они провели в подобном странном спокойствии, а потом... Потом Гарри пришла идея. Обычно его идеи не заканчивались хорошо. Но если и было что-то, что ещё могло разорвать его доверие к Сириусу, так это сегодняшняя ночь. И кошмар, который уже точно подошёл к концу. Он никогда не мог мечтать о лучшем крёстном, о лучшем доме и жизни. Он был счастлив. Но... В голове проносились кадры из сна. И гарри вспоминал ту разорванную игрушку, отчего в груди неприятно ныло, а также ту злополучную ночь, когда он впервые почувствовал силу той самой фразы... И все эти оскорбления, звучавшие на протяжении жизни от Дурслей, от Дадли и его друзей, так прочно въелись ему под кожу, что ощущать всю эту нежность со стороны Сириуса было поначалу даже неправильно. Странно. Но сейчас Гарри подумал, что мог бы осуществить своё давнее желание. Он мог бы его попросить. — Сириус, — позвал он тихонько. — Ты мог бы... эм... сказать... Вот только произнести это вслух оказалось намного труднее. — Ты... можешь..., — он сильно сжал руками его плечи и снова стал напряжённо дышать, что совсем не понравилось крёстному. Гарри закусил губу. Это была плохая, просто отвратительная идея. Сириус осторожно погладил по голове. — Я сделаю что угодно, Гарри. Говори. Мальчик выдохнул и опустил взгляд. Он же не достоин просить о таком? А если Сириус вообще этого не чувствует? Глаза снова начало жечь, и он быстро выпалил: — Скажи, что ты любишь меня. Пространство заполнила звенящая тишина. В момент, когда Гарри зажмурил глаза, обжигающие слёзы снова полились из глаз, и он ненавидел себя за это. Он мог лишь представить растерянность Сириуса от данной просьбы, и уже хотел извиниться и убежать к себе. Ладно, не получилось, но этого следовало ожидать. — Прости. Я не знаю, почему я... — Я тебя люблю, — очень серьёзно произнёс Сириус. Гарри не выдержал и поднял голову, столкнувшись с до мурашек нежным и испуганным взглядом. Сириус пальцем стёр его слезу. И то забытое чувство, которое он ощущал впервые четыре года назад в темноте своего чулана, захлестнуло его с новой силой, заставив все внутренности затрепетать от восторга. Он сделал вдох и улыбнулся сквозь раздирающие слёзы, как не улыбался, наверное, никогда. Он снова мог дышать полной грудью. — Гарри, я очень сильно тебя люблю, — повторил крёстный, и мальчик не мог ему не поверить. — Давай я буду говорить это чаще? Прости, я просто не знал, что тебе будет нужно... ох, ну конечно... я идиот, — прошептал Сириус, явно хорошенько покопавшись в своих чувствах. Гарри вытер слёзы рукавами и сам обнял его. — Ты не идиот, Сириус, ты самый лучший. Я очень сильно тебя люблю. Больше всех на свете. И это было правдой. Сириус Блэк замер в объятиях мальчика. А затем с новой силой притянул его к себе. — Я так испугался в тот день, — продолжал старший, — знаешь, когда твои родители... когда их не стало. Я сразу забрал тебя и хотел увезти, но меня заметили, и дальше ты знаешь, в общем-то, — Гарри сильнее прижался к его груди, слушая оживлённое сердцебиение. — Я был так чертовски счастлив, когда вперые увидел тебя на улице. А потом — летающим на метле, так высоко и быстро... С первых секунд, когда ты появился на свет, и я увидел тебя в руках мамы, как бы я мог тебя не любить? И мне... мне так жаль, что я не был рядом, но сейчас я здесь. И я никуда не уйду. — Сириус... — Гарри оторвался, не зная, что сказать. По щекам крёстного тоже бежали слёзы, и мальчик поспешил стереть их. Теперь он понимал беспокойство Блэка, когда тот нашёл его задыхающимся в постели, и ужаснулся. — Не плачь. А моя мама... она...? Сириус будто бы понял с полуслова, о чём тот пытался спросить, и улыбнулся. — Она любила тебя до беспамятства. Как и твой отец. Знаешь, у меня здесь есть одна вещица... Сириус встал и подошёл к массивному шкафу. Отодвигал коробку за коробкой, пока вскоре не вытащил большой, обкленный стикерами альбом, и вернулся на кровать. — Здесь, конечно, немного... — проговаривал он, судорожно листая страницы. — Вот. Гарри подполз ближе и застыл в изумлении. На ожившей чёрно-белой колдографии были его родители. Совсем молодые. Улыбающиеся. Мама держала на руках маленький свёрток, а отец крепко обнимал её за плечи. Они... счастливы? Гарри ощутил, как Сириус приобнял его. — А ещё вот эта, видишь? Здесь ты уже подрос, — на фотографии был осенний лес, он в смешной курточке и мама, прижимающая его к лицу. — Это лишь те, что удалось сохранить, — с долей грусти сказал Сириус. — Но поверь, в альбоме твоих родителей их было бессчётное множество. Они так сильно любили тебя, Гарри. Мальчик словно мог услышать звенящий смех мамы и глубокий голос отца прямо отсюда, словно, протяни он руку — и окажется прямо в их объятиях. Все слова, сказанные Сириусом, погрузили его в странную негу, и он действительно смог ощутить это. Любовь. Он чувствовал, как под её напором с его тела смываются все плохие слова. Унижения Малфоя, Дурслей, Дадли. Неприятные осадки собственных снов. Ненависть в любых её проявлениях. И он впервые почувствовал себя полностью чистым, хорошим и принятым, даже не сделав ради этого ничего. Это подтверждала улыбка его мамы и взгляд папы на фотографиях. Это подтверждали касания и голос Сириуса, все письма его друзей. И этого впервые было достаточно. Более чем достаточно... Гарри потер слипающиеся глаза рукой. Это была самая волшебная ночь в его жизни. И он заранее боялся проснуться. Сириус отложил блокнот и потянул зевнувшего Гарри к себе, под одеяло. Он гладил его голову, осторожно минуя шрам, и комната наполнилась тихим спокойным дыханием. — Отдыхай, — едва слышно шептал Сириус. — Ты многое пережил сегодня. Завтра у нас будет хороший и ясный день. Гарри не мог перестать повторять в своих мыслях: «Я тебя люблю». «Как бы я мог тебя не любить?» «Она любила тебя до беспамятства». — Спасибо. — Спасибо тебе. Но Гарри уже провалился в мягкий и безмятежный сон, оставив Сириуса любоваться его улыбкой и трогательно дрожащими ресницами.