In a Perfect World

Джисон не помнит, как он отмечал Рождество в детстве. Наверное, так же, как и всегда. Ёлка, одни и те же игрушки. Гирлянда в розетке и один подарок возле кровати. Джисон привык отмечает Рождество — на работе. Потому что Феликс, обычно, всю неделю до Рождества старательно вырезал из ненужных отчётов снежинки, развешивая их по притащенной Чаном ели прямо в их кабинет, приносил из дома мишуру и игрушки… Один раз он принёс даже хлопушку. Больше они это не повторяли, потому что выковыривали конфети из одежды прям до апреля. Джисон, вообще-то, не очень любит, ну, Рождество. Дни рождения, праздники, вот это вот все… Но Феликс — приносит из дома бокалы, красивые. Три штуки, четвёртый он, ну, разбил. И так и прячет — в ящике под столом до следующих праздников. У Чана — бутылка шампанского, он печатает на их дышащем уже кое-как принтере — открытки, и стойко выносит самое серьёзное испытание от Феликса. Ну, просидеть все Рождество — в красной меховой шапке. И, ну, ладно, почему нет. Потому что Феликс на него тоже — натягивает эту дурацкую шапку, по телевизору в холле крутят «Эту замечательную жизнь», а Феликс буквально сует ему в руки бокал с шампанским и кусок какого-то пирога, который приносит с собой в пластиковом контейнере с бантиком из мишуры. И Джисону, ну, привычно. Потому что на улице идет мелкий снег, конечно же, еловые иголки они будут выметать из офиса еще пару месяцев, а от всего вокруг — какая-то болезненная ностальгия и меланхолия. Джисон засыпает прямо в кресле перед телевизором, зарывшись в свой свитер и сложив голову на подлокотник. Просыпается — накрытый свитером Чана, с выключенным в офисе светом и так и не допитым бокалом шампанского на полу возле кресла. Феликс прямо с утра выскакивает из ниоткуда с мятым свертком с подарком, улыбается — ослепительно, и Джисон, ну, не выдерживает и улыбается. Из ящика тянет — ответный подарок, и не может — не улыбаться. Потому что у Феликса даже в офисе есть — жестяная банка с какао, и он греет молоко прямо в чайнике. Разливает сразу три кружки. Потому что Чан спит прямо за рабочим компом. В подаренном ему голубом свитере Феликс ходит следующие года три точно. А Джисон распаковывает — шерстяной плед, в дурацкую неровную разноцветную клетку. Совсем не колючий, с дурацкими кисточками по краям. Он спит под ним каждую зиму. Проливает пару раз на него какао и кофе, и это единственная вещь за всю его жизнь, которую он относит в химчистку. Пятна выводят, но Джисон упрямо — продолжает пить какао, замотавшись в плед до самого подбородка. Пятна от какао, ну, отстираются. С пледа. Со страниц тоненькой, Джисоном зачитанной до порванных страниц, книги с рассказами пятна, конечно же, не выводятся. Джисон проводит так — почти каждое Рождество. Поэтому то самое, первое, тяжёлое и холодное — ему кажется абсолютно неправильным. Абсолютно неправильным, в чужой, ну, квартире, с заваренным ему какао в огромной идеально отмытой беслонежной кружке. У Сынмина в квартире тепло, закрыты все окна. В комнате гудит огромный компьютер, а по крохотному телевизору в гостиной — идет «Эта замечательная жизнь». За окном она — как будто идет тоже, с черно-белым мотивом, крупным снегом и холодом. — Не люблю этот фильм, — Джисон даже дергается, потому что голос — внезапный, потому что с крохотного стеклянного столика прямо на пол сдвигаюется стопка журналов… Сынмин приносит половину шоколадного торта и рождественский кекс с сухофруктами. У них вообще оказывается много общего. Например, они оба ненавидят готовить, поэтому на кухне у них, да, в Рождество, стоит коробка с остатками пиццы и две бумажных коробочки с китайской лапшой. По телевизору все еще крутятся черно-белые кадры. Джисон обхватывает чашку двумя руками, переплетая на ней пальцы. — Я тоже не люблю. Я его не понимаю. У Джисона в телефоне — смска от Феликса, с таким по-теплому его "С Рождеством", а в сумке от него же — дурацкая открытка с каким-то красивым зимним пейзажем. Он вытаскивает ее из почтового ящика прямо с утра и так и забывает выложить. Это очень странное Рождество. Потому что Сынмин как будто бы тоже — не ожидал, что у него будет собутыльник и сосед по дивану, но он ему предлагает сам — первым, чисто случайно, потому что почему нет. Джисон тоже на находит — почему нет. На улице какой-то настоящий снег, крупный и мокрый. Джисон давно совсем такой не видит. — Рождество и так — время ностальгической меланхолии, — Сынмин протягивает ему вилку, потому что кому нужны вообще тарелки и блюдца. — Поэтому особенно хочется — перестать слушать все эти песни про желание жить. Джисон — соглашается. Сынмин перебирает в коробке стопку кассет, пока не вытаскивает что-то уже изрядно помятое и потёртое. Конечно, половину фильма они пробалтывают. Потому что Сынмин рассказывает — интересно, снова, про город, работу, ну, и Минхо. Притаскивает пачку фотографий со стеллажа и даже сам сует одну в сумку Джисону. На которую он смотрит больше всего. С Сынмином, почему-то, спокойно, не хочется думать. Потому что он находит в шкафу — пачку бенгальских огней, ну, и зажигалку, и Джисона ведет, когда он чуть не поскальзывается на скользких ступенях, но все же — не падает. Джисон натягивает перчатки, те самые, которые ему отдал в самом начале холодов… Сынмин вытаскивает с собой плед, который не жалко, и кладёт его прямо на заснеженное крыльцо, и абсолютно плевать, если кто-то из соседей попытается выйти. В Рождество. Пусть сидят дома. Джисон чувствует себя снова ребёнком, когда ему прямо в руки — горящие бенгальские огни. Из окна первого этажа у кого-то громко играет «Silent night» и снег — такой по-настоящему правильный, с новогодних открыток. Такой, который наверняка хрустит под ногами и из которого прикольно будет лепить снежки. Джисон начинает замерзать — очень быстро, хочется облокотиться на что-то — хотя бы на дверь. С которой на него сваливается дурацкий холодный венок, засыпая снегом шапку и шарф. Сынмин — ржёт над ним откровенно, трясущимися от смеха руками пытаясь стряхнуть липкий снег с волос и ворота куртки. И Джисон понимает, почему с ним спокойно. — Ещё один придурок мне на голову. Где я вас всех беру. С Сынмином не хочется совершенно встречаться, он как будто вообще не про это. Он про какое-то обычное тепло рядом, про китайскую лапшу в Рождество и коробку пыльных кассет. С ним — тихо. Джисон ни разу не доставал из сумки наушники. С ним Джисон чувствует, что, ну, как будто не пропадёт. Сынмин весь оставшийся торт Джисону пихает в лоточке, и, о, боже. Это прям такой Феликс. Которому Джисон в ночи пишет еще раз короткое С Рождеством. Номер Минхо так и висит — не записанным в телефоне. Джисон пытается написать и туда, но сообщение так и не отправляется. На второе Рождество Джисон как будто не хочет — вот совсем никакого, ну, Рождества. Потому что неделя перед ним — как всегда — невероятно тяжёлая, потому что в университете, ну, сессия, все хотят все закрыть, сдать, и Джисону не помогает — никакой кофе. Джисон пьет действительно много кофе, кажется, даже больше, чем всегда пил. У него болят глаза — просто ужасно, не помогают ни капли, ни всякие вот эти тупые гимнастики. Сынмин называет его придурком и буквально заставляет — сделать себе очки для компьютера. Джисон — не признается, но становится значительно лучше. И он все чаще снова — надевает свои большие тяжёлые наушники. Просто чтобы побыть пару минут в тишине. Но его Сынмин — просит, буквально, ну, умоляет пойти с ним, и Джисон — не может ему отказать. Потому что Сынмина на маленькую вечеринку с друзьями на Рождество зовёт парень, который ему пиздец нравится (Сынмин в этом Джисону, конечно же, не признается, но Джисон — не такой идиот), и ему откровенно неловко — идти туда одному. Джисон его — понимает. И, ну, конечно сдаётся, потому что не может смотреть — ни на принесенный ему кофе из автомата перед первой парой, ни в этим абсолютно умоляющие глаза. В почтовом ящике Джисон снова находит открытку и не может — не улыбнуться. Потому что на открытку крохотный эльф в огромной, больше чем, шапке наряжает крохотную ёлку, и почерком Феликса размашисто подписано

Мы с Чаном решили, что это ты

Открытка прячется к прошлогодней. Джисон обещает себе съездить к ним в каким-нибудь выходные. Джисон никогда не умел — выбирать подарки на праздники, потому что, черт. Ну, вот что людям нужно вообще? Пятый дурацкий кофейник? Скатерть? Одеяло? Мыло, календарик, квадратную вазу для цветов? Джисон, включи фантазию, ну, пожалуйста. Сынмин ему подарок приносит — прям на работу. Роняет перед ним коробку на стопку тетрадей, отодвигая в сторону пачку распечаток с домашкой, и: — Открывай. Джисон не сразу справляется с оберточной бумагой, потому что, ну, он криворучка. В коробке — крохотный новенький плеер. И две новеньких кассеты с фильмами, которые Джисон воровал у него уже раза три. У Джисона с фантазией по прежнему — плохо. Поэтому он тянет из сумки Сынмину — новый, ну, органайзер. Потому что он жаловался, что свой пооебал. В обычной белой коробке. Ну не успел он его упаковать, Джисон безответственный. Джисон безответственный, но он Сынмину, ну, обещал. Потому что он давно ему говорил, что преподаватель по экономике поглядывает на него поверх своих тонких прямоугольных очков. Сынмин от него, конечно же, отмахивался. Но в сторону Чонина неловко поглядывал. Ещё с самого Хэллоуина. В шахте трясущегося лифта Джисон слышит — тот самый, дурацкий, утомляющий слабый гул. Ежится и обещает — разобраться с этим когда-нибудь позже. Отмахивается от взгляда Сынмина и только натягивает шапку пониже. Вечеринки, конечно, это ну вот совсем — не про Джисона. Но он здесь — и не ради себя, и только со стороны поглядывает — как Сынмин с Чонином увлечённо обсуждают что-то с двумя одинаковыми стаканами с чем-то приторно-сладким. У Чонина — шумно, и во всем этом шуме — тихо шуршит телевизор. У Джисона в стакане — гоголь-моголь, который ему кто-то подсовывает, но он знает, что на кухне есть кофе, и хочется — обычный американо. И прям без куртки — высунуться из приоткрытого окна и просто подышать. Посмотреть, послушать… На кухне едва слышно играет «White Christmas» по радио, пахнет чем-то вкусным и действительно тянет — холодом из открытого окна. Сегодня не идет снег, но на улице все равно — все холодное, тёмное и подсвеченное блеклыми вывесками. Вокруг Джисона весь вечер вьется какая-то болтливая девушка, и Джисон очень старается — хотя бы поговорить. Потому что он тут же ловит короткий взгляд в свою сторону и отмахивается от Сынмина. Хочется в наушники, еще один кофе и, пожалуй, поспать. Телефон отзывается механическим набранный вами номер… Джисон не замечает, что начинает говорить что-то — после долгого сигнала в телефонную тишину. Очень странное Рождество. Новый год Джисон встречает с сигаретой из пачки. Остывшим кофе в фарфорой чашке, которым он, конечно же, ставит новое пятно из уже изрядно изношенном шерстяном пледе в клеточку. И тоскливым May we all have our hopes, our will to try по радио. Сынмин присылает ему с новым годом за пару минут до полуночи. Джисон улыбается — и пишет в ответ. Набирает заученный номер и уже по привычке — не получает ответа. Эта осень для Джисона проходит чересчур быстро. Потому что у него в квартире, наконец-то, не тихо. Потому что он теперь иногда опаздывает на работу, потому что не может встать — из тёплой постели, торопится домой после пар и впервые, кажется, действительно — отмечает Хэллоуин, в дурацком оранжевом свитере с тыквой — посреди кухни и очаровательной улыбкой Минхо. Конечно, сначала — бумажки, и бюрократия, и все, что Джисон, ну, не любит. Конечно, он, ну, боится. Что Минхо выселит ему к чертям из квартиры, скажет что-нибудь, ну, или, вообще — что все будет неидеально, они будут друг с другом ругаться, и… И, ну, конечно, все совершенно — не идеально. И Джисон — трясущимися руками мнет сигарету, облокотившись на кухонный подоконник, а Минхо — облокачивается на окно рядом, пытаясь уловить его взгляд в одном только закатном свете из окна. Джисон, ну, не знает, с чего начать. Поэтому Минхо — начинает сам. Ловит его ладонь, аккуратно перебирает пальцы и говорит — шепотом, как будто боясь спугнуть и наболтать лишнего. Говорят они — долго. Конечно, с короткими перерывами на сигарету и смех. У Джисона остывает нетронутый кофе в чашке, и Минхо отпускает его ладонь только чтобы заварить ему новый. Конечно, они ругаются, ругаются, потому что Минхо всегда встает в несусветную рань, а Джисон — любит поспать в выходные, и они оба, ну, учатся. Минхо — тихо вставать в выходные, а Джисон — сильно не злиться из-за таких мелочей. Минхо не злится на него — из-за забытых чашек на столике, из-за испорченного хлеба и, ну, подсолнечному маслу — не в холодильнике. Джисон не виноват, что он никогда в жизни не ставил его, ну, в холодильник! Но Минхо устало отбирает у него непроверенные тетради, когда время ползёт за двенадцать, выдергивает из рук проекты студентов, напоминая про остывающий ужин, и вытаскивает из холодильника капли для глаз, когда Джисон бесится. Минхо тоже — не любит готовить, но считывает настроение Джисона — по грохоту двери и кое-как снятым ботинкам. Прижимается к косяку, находя телефон на двери и руку Джисона, и: — Пиццу? Джисон — только кивает. Устало трет больные глаза и хочет только прилечь и не выходить завтра, блять, на работу. Перед Хэллоуином повсюду все — рыжее, и даже в кофе Джисона появляется тыква с корицей, а Минхо… К Хэллоуину, Джисон, кажется, учится — по-настоящему с ним жить. Привыкает — к куче рубашек, бардаку на рабочем столе, кончающейся быстрее чем раньше банке с кофе и зубной пасте. Привыкает к продавленной постели, двум одеялам, горячим рукам по утрам и опаздывать — на работу, пытаясь вылезти из них по будильнику. Привыкает, что Минхо, вообще-то, улыбается много, и ругается, ну, только по телефону. И никогда — не с Джисоном. И привыкает, что, набирая заученный номер, слышит в ответ: — Да, Сон-а? Только к Хэллоуину он, наконец, окончательно записывает Минхо в своем телефоне. Он просто про это всегда забывал, если честно. У Минхо тёплые руки, дыхание и губы тоже, особенно по утрам, когда и так никуда не хочется — вставать и идти, и, о, когда-нибудь Джисону прилетит — за прогул, и он даже не сможет оправдаться нормально. Но что-то в жизни Джисона, ну, не меняется. Потому что почти каждую субботу они, ну, по-прежнему встречаются в баре. С Сынмином. Только теперь — вчетвером. Минхо без остановки болтает с Сынмином о всякой фигне, не выпуская под столом руку Джисона, а Джисон, ну, не против. У него в стакане привычное вкусное пиво, им на четверых нужно намного больше чипсов, чем раньше, а Чонин ему — прям на салфетке рисует какую-то штуку из фильма, рассказывая про миллионные бюджеты, и… Джисон чувствует не себе взгляд Сынмина и ну, подмигивает — и показывает ему язык. После Хэллоуина сразу, как будто — переключается тема. На улице, в кафе, на работе. Как будто мгновенно отовсюду играют эти одинаковые песни, люди достают все эти глупые свитера, и… О. Блять. Джисон не знает. Совершенно не знает, что ему, ну, делать. — Купи ему его очередную тупую рубашку. — Ты не помогаешь. Потому что на улице — снег, до Рождества каких-то там пара недель, и у Джисона, конечно же, его классическая, та самая, ну, проблема. Он понятия не имеет, что подарить Минхо. Он болтает ногами на рабочем столе Сынмина, прямо в аудитории, держа в руках бумажный стаканчик из кафетерия (второй он принёс не себе), потому что, ну. У них у обоих окно. И Сынмин, в отличие от него, устало проверяет кучу тетрадей (и правильно делает), но Джисону — нужна помощь. Потому что он никогда, никогда не умел выбирать чертовы подарки. А он не хочет — дарить Минхо новое полотенце, потому что это — совершенно не то. Потому что Минхо для него — больше, чем все это. Минхо — это как кофе по утрам, две зубных щётки в стакане и опять кончившийся шампунь. (Надо купить, кстати.) (Джисон, ну, сейчас не об этом!) Это его мятые манжеты рубашки, выглядывающие из-под рукавов свитера, одна на двоих пачка сигарет в гостиной и горячие руки по утрам. Разбросанные по всей квартире темные очки, которые он, конечно же, не может найти тогда, когда надо, громкий смех и привычка — ходить до самого вечера в мятой рубашке. Если только Джисон не снимает ее с него раньше. Это поцелуи по утрам, со вкусом противной зубной пасты (надо другую купить), торопливые и короткие, перед работой (потому что иначе Джисон никуда не уйдет), долгие вечером, перебирая руки, рукава и жаркие тогда, когда можно, ну, и нельзя, потому что ну как удержатся — тогда, в первый снег, холодными покрасневшими руками обхватывая его мягко за щеки, и… Получая в ответ — мягкий взгляд с коротким укором и натянутую на глаза шапку. Это, ну, просто Минхо. Весь, без деталей. И Джисон понятия не имеет, что ему подарить. Ему не нужен план действий, ему просто нужен совет. И Сынмин только вздыхает, отодвигая последнюю тетрадь в сторону и наконец возвращаясь своему кофе. — Ты видел, как он на тебя смотрит? Этот вопрос застает его, если честно, врасплох. Потому что Сынмин на него смотрит — слишком серьезно, и Джисон, ну, не знает — какой ответ он от него вообще хочет на это. — Часто? Сынмин только смеется и мотает головой, не отвечая на свой же вопрос. — Поверь, он все еще будет на тебя так смотреть. Даже если ты купишь ему дурацкую мыльницу в виде члена и криво завяжешь ее бантиком. Это в планы Джисона, ну, совершенно не входит. — И ты точно не хуже меня знаешь, что он любит. Я не шучу. Конечно, ты знаешь его меньше, но вот совершенно не хуже. Джисон только — вздыхает. И пинает ногой воздух. Он даже звонит Феликсу. Прижимаясь головой к косяку и прикрывая глаза, сидя прямо на полу в (пока еще) пустой квартире, потому что Минхо тоже находит — новую работу (спокойнее, чем предыдущую. На такую Джисон его больше не пустит), и… Феликс тоже вздыхает, потому что: — Ты слишком зацикливаешься. Конечно, выбрать хороший подарок, ну, сложно. Но иногда ты просто видишь и понимаешь, что это — оно. Что это подойдёт человеку, случаю. И это может быть все, что угодно, от кастрюли до фарфоровой чашки. — Но я не хочу дарить Минхо кастрюлю или фарфор, — Джисон наматывает провод на палец, разглядывая пустую вешалку в коридоре. Свое пальто он бросил прямо на стуле на кухне. — Это как будто не то,понимаешь? Феликс его — понимает. И тоже — не может ему больше ничем помочь. Чан тоже — только вздыхает в телефон и просит Джисона меньше анализировать. Дори бодает его головой в колено, и Джисон все же вздыхает, натягивая на колени шерстяной плед. Минхо так и находит его — на полу. Наматывающего телефонный провод на палец. На Рождество идёт снег, и Джисон, ну, снова — не хочет готовить. У него куча тетрадей на праздники, которые нужно проверить, он не хочет включать телевизор, потому что там опять, просто наверняка, эта дурацкая «замечательная жизнь», и… Минхо возвращается с горячей китайской лапшой и ставит в духовку — что-то сладкое из морозилки, в единственной кастрюле варит глинтвейн, и… У них в гостиной, ну, ёлка. К оторую Джисон впервые — наряжает сам. Мишурой и игрушками из пластика, потому что стеклянные обязательно разобьёт кошка. Джисон по квартире ходит в огромных шерстяных носках, потому что иначе точно исколется иголками, и вставляет в проигрыватель кассету — с первым попавшимся фильмом, который не тот. На экране тоже любовь, тоже Рождество, но Джисон слушает, если честно, так себе. Почти нет. Пока Минхо не находит его ладонь под пледом и не ловит взгляд. Да, Джисон нервничает. Конечно, он нервничает. И Минхо это видит, считывает, ловит взгляд, пальцы и — ждёт. Джисон медленно ставит стакан на стол и выбирается, ну, из-под пледа. Коробку он спрятал прямо в коридоре, на шкаф, потому что больше, ну, некуда. Обмотать ее бумагой Джисону помогает Чонин. Потому что Джисон, конечно же, абсолютно бесполезен в таком. Он, ну, правда не знает, что со всем этим делать, но, все-таки, и сам понимает все. Или хоть что-то. Потому что Рождество они отмечают только вдвоем, один на один, с кошкой, мирно спящей с самого края дивана, и это потом уже будет — Новый год у Сынмина, работа, корпоративы и все остальное. Сейчас они — только вдвоем. И Джисон очень хотел — подарить Минхо что-то, чтобы это ему показать. Он ловит в ответ заинтересованный взгляд, короткую улыбку и: — Ты поэтому переживал? Джисон пихает его в плечо. Несильно. Потому что, да, именно поэтому он и — переживал. На фоне все еще идет фильм, но Джисон совершенно не может сосредоточиться на нем, потому что Минхо осторожно поддевает упаковочную бумагу и вдруг поднимает взгляд на Джисона: — Принести тебе твой? Господи, просто открой уже. Придурок. Минхо смеется. И аккуратно поднимает крышку. Потому что, конечно, Джисон мог купить что-то дорогое. Ну, или новый кофейник на кухню. Старый они случайно разбили. Или еще одну, как и сказал Сынмин, рубашку в полоску, как Минхо любит, новый свитер, шарф или… Джисон просто, ну, чувствует — и понимает. Как бы тупо это не было, но из всех возможных вариантов… Конечно, это не кольцо из коробки для завтраков. Возможно, когда-нибудь позже. Минхо — молчит, так и замерев с крышкой в руках, и это Джисону, ну, совершенно не помогает. — Я просто увидел это, ну, и, подумал и тебе сразу же… И, конечно, я купил нам две одинаковых кофейных чашки. Они на кухне. Спрятаны в ящик с мукой. Если, ну, это слишком. И не может поднять на него взгляд. Блять, Сынмин, ну, был прав. Надо было просто купить ему рубашку, ну, и не париться. Потому что в коробке — простые часы, чёрные, на тоненьком ремешке. Потому что свои Минхо где-то, ну, потерял, причём очень давно, и ему, как будто, постоянно неловко. Тереть пустое запястье, закатывать рукав просто так, ну, и искать в комнате хоть какой-нибудь, закинутый на праздники под кровать визжащий будильник. И сейчас Джисон, конечно же, думает, что это пиздец просто как скучно, и что можно было — постараться немного получше. Минхо находит его ладонь и тянет Джисона ближе к себе. Конечно, Джисон слишком сильно переживает. Конечно, Минхо нравится подарок, и он сразу же требует помочь ему затянуть ремешок на запястье. (— Ты понимаешь, что тебе скоро их нужно будет снять? — Да, и?) И Минхо — целует его осторожно, не выпуская ладони из рук, и тихо смеется, когда Джисон действительно приносит две одинаковых кофейных чашки. На коробку, конечно же, просыпалась мука из пакета. И Джисону уже, ну, ничего больше не надо, но Минхо явно так не считает. Потому что он осторожно отодвигает Джисона и выдвигает ящик дивана, роясь среди кое-как сложенного постельного белья и откровенно мятых полотенец. — Прости, я не успел нормально упаковать. И сует в руки Джисону — тяжёлый белый пакет. В коробке — куча бумажек, проводов, и… Камера. Маленькая и тяжёлая, с просто крошечным экраном и большими кнопками на корпусе. Потому что Минхо тихо смеется, и, ну: — У нас с тобой ни одной фотки вместе. Джисон, кажется, все-таки, ну, плачет. Потому что он чересчур нервничал, надумал, устал, а Минхо, ну, просто здесь. Невесомо перебирает его пальцы, улыбается и много болтает. — У меня есть твои. — Да, но тебе их отдал Сынмин! И что. Джисону неважно. Джисону, ну, вообще все неважно. По телевизору все еще шуршит что-то тихое, за окном — снег, но сегодня он точно — никуда не пойдет. Ну, наверное. Теперь уже Джисон не уверен, потому что после двух бокалов глинтвейна они целуются — жарко, врезаются в широкую тумбочку в коридоре и кое-как — справляются со шнурками на зимних ботинках. Джисон завязывает у Минхо на шее шарф, кажется, в слишком много слоев, а Минхо натягивает на него свою шапку. Потому что то, что у них она только одна на двоих, они понимают уже в трясущемся лифте. Камера так и остается брошенной на зарядке, телефон мигает новыми сообщениями, но Джисон ответит на них — как-то потом. Потому что перед самым выходом на улицу он останавливается, чтобы заглянуть в почтовый ящик, и, конечно же, вытащить тонкую помятую открытку. Джисон даже не смотрит на отпечатанную картинку, потому что видит только размашистое Счастливого Рождества, и прячет ее — поглубже в карман. На улице, ожидаемо, холодно, но они как будто это не замечают. У них нет цели куда-то дойти, у них нет цели — уронить друг друга в сугроб. Они просто проходят пару десятков, может, чуть больше шагов и — останавливаются, практически одновременно. Потому что Минхо прячет красные ладони в карманы шерстяного, Джисона, пальто, а Джисон протягивает ладонь, чтобы стряхнуть снег с его лохматых волос. Целует его — осторожно, потому что на улице холодно, скользко, и они точно, ну, могут здесь навернуться. От Минхо пахнет глинтвейном, шоколадом, корицей и — Рождеством. И в это Рождество — Джисон действительно верит. Что все, наверное, будет у них хорошо. Джисон роняет Минхо в сугроб, прямо возле их подъездных ступеней. Громко, неловко смеется, пытаясь трясущимися и замершими руками стряхнуть с него снег на пол лифта. Минхо, как будто бы, все равно, потому что он только прижимает Джисона ближе к себе и громко смеется, пытаясь поцеловать, залезть ледяными ладонями под пальто и под свитер… Наверное, все действительно — будет у них хорошо. Камеру Джисон с зарядки снимает — только на утро. Первые три фотографии — смазанные, ёлка в гирлянде и мишуре, а на четвёртой — мутный Минхо, громко смеющийся — за завтраком с кексом и двумя горячими американо из одинаковых крошечных чашек. Джисон чуть не забывает — про смятую открытку в пальто. Рассматривает обычную рождественскую ёлку с красными буквами

Любви в это Рождество

и все-таки — убирает ее к двум предыдущим, в верхний ящик в тумбочке в коридоре. Из кухни пахнет кофе с корицей, по радио тихо играет Синатра, а за окном — опять валит снег.