Прости меня, Одасаку

Рейвы, клубы и вписки были теми самыми местами, на которых пятнадцатилетнего Осаму можно было встретить чаще, чем дома. Травматичные события детства, ощущение абсолютной власти над собственной судьбой, постоянное желание забыться хоть в чём-то, — всё это было плодоносной поляной, на которой росли не только галлюциногенные грибы, но и прочие виды наркотиков, включая табак, траву, алкоголь и порошки с таблетками. Всё это в голове самого Осаму было расставлено в порядке возрастания. После каждого рабочего дня, а иногда и во время, он оценивал своё состояние по десятибалльной шкале, от "сейчас умру по приколу", до "пора навсегда попрощаться с этим миром, я больше не вынесу этого". И с каждым часом, проведённом в трезвом уме, значение шкалы поднималось на один балл. Если по просонью, даже когда на него наваливалась не только работа, но и ужасная головная боль, он ещё мог держать свою голову в относительном порядке, ведь из-за пустоты в ней упорядочивать было в целом то и нечего, то уже ближе к вечеру, особенно если выйти на перекур в течении дня возможности не было, шкала поднималась до девяти баллов. Мысли, воспоминания, проявляющие себя в малейшей дрожи пальцев, эмоции, накатывали с такой силой, что удержаться от очередной, довольно таки серьёзной, попытки суицида, коих у него было не так-то много, можно было только с помощью разных веществ. Так, например, когда Осаму просыпался в свой выходной и балл в шкале был равен максимум двум, он пил слабое пиво. Дальше шли шампанское, вино, настойки, водка, коньяк, виски, ром, абсент и далее по возрастанию градуса. Каждый день, после работы, он предпочитал пить в компании Оды Сакуноске. Вернее как пить... Скорее, он приглашал его, вместе с Анго в бар, приходил чуть раньше, заказывал себе бутыль виски и прятал его где-нибудь в туалете и только после первого-второго стакана, отлучался в туалет, чтобы выпить залпом всё, что спрятал, в достаточной степени опъянев, но не попавшись на глаза Сакуноске, который каждый раз наблюдал за тем, сколько Осаму выпивает, совсем изредка делая намёки на то, что десятый стакан за двадцать минут — это слегка перебор. Как же Дазай боролся с желанием выблевать весь крепкий алкоголь, который выпивал почти что заплом? Всё просто: Осаму слишком часто практиковал подобное, поначалу засиживаясь в туалете на пару минут дольше, чтобы удостовериться, что его не вырвет при друзьях. Не потому, что они будут испытывать к нему отвращение. Не потому, что он может услышать "тебе на сегодня хватит". Нет. Каждый из этих троих осозновал, что если попытаться убедить Дазая не выпивать на ночь, то на следующее утро его найдут вскрывшимся в ванной, повешенным на люстре, упавшим с крыши, смерть от чего раз за разом предотвращали только "очень неудачно", по словам самого Дазая, выросшие деревья, или слишком выпирающие подоконники, а может и вовсе лежащим в своей квартире в коматозном состоянии из-за огромного количества украденных из кабинета Огая препаратов, намеренно проглоченных в таком соотношении, чтобы не задохнуться от собственной рвоты, но и не воскреснуть на следующий день. Дело было совершенно в другом. В том, что они оба волновались за Осаму. Возможно, это были единственные люди за всю его жизнь, которые, здороваясь с ним после очередной неудачной попытки суицида, спрашивали, как он себя чувствует, из искреннего интереса, а не из-за необходимости заполнить больничную справку. Однако открыться даже таким людям Осаму не мог. Было слишком страшно. Слишком мерзко. Это же означало, что он признал свою слабость. Поэтому, возвращаясь обратно в главное помещение бара, оставалось только задорно улыбаться, изо всех сил подавляя рвотный рефлекс, раз за разом выдумывая истории, как он наконец-то избавился от недельного запора, как затихал в туалетной кабинке, чтобы понять, трахается ли кто-то в соседней, а если да, то кто, а так-же пытался встать, после того как поскользнулся на луже, рядом с раковиной. И он понимал, что ему вряд-ли кто-нибудь верил. И он понимал, что его собутыльники — не самые глупые люди. И он понимал, что отличить нормального подростка с простыми заморочками от наркомана-алкоголика довольно просто. Как же обстояли дела с едой? Ещё хуже. Осаму вычитал где-то, что в алкоголе так-то довольно много калорий, поэтому питался преимущественно им. В особенности пивом, которое давало чуть большее чувство насыщения из-за своего вкуса и не такого убийственного сожжения глотки и желудка. К еде он был холоден всегда. Максимум, который он был способен осилить — съесть кусок пиццы на какой-нибудь внеочередной тусовке или небольшую пачку сухариков, всё на той же тусовке. Именно поэтому, он выглядел как мумия. Бинты, безусловно, добавляли шарма в его образ, но основоположником прозвища "мумия", которое ходило среди не только его собственных подчинённых, но и коллег по должности, был ужасно худощавый внешний вид. Только в моменты попаданий в больницу, которые происходили довольно часто, его могли откормить. И то, через капельницу. И то, введя перед этим конскую дозу седативного. Первые несколько дней, он даже начинал выглядеть практически нормально. Всё так-же худощаво, но не сплошным скелетом. А после снова постепенно возвращался в состояние живой мумии. Именно в моменты, когда его насильно откармливали через вену, он и начинал планировать следующую встречу с друзьями на ближайшие два дня. Всё-таки обмен веществ был настолько убит, а организм настолько пытался запастись хоть чем-то, прекрасно понимая, — следующим будет период голода, что держал любые запасы хотя-бы несколько дней. А о том, что Дазай приглашает своих друзей в бар сразу и только после того, как отлежит пару деньков на койке, тем было неположенно знать по должности. Да и Осаму редко подробно рассказывал о своих попытках самоубийства в таких подробностях. Обычно он ограничивался простым и банальным "о, кстати, забыл сказать, недавно я почти повесился!", после сразу же меняя тему на какую-нибудь более простую, не давая вставить ни слова, пока он не дотараторит. А тараторить он мог практически без остановки на протяжении нескольких часов, даже не удосуживаясь слушать ответы собеседников, или вникать в то, что они пытаются спросить, пока Осаму в очередной раз смачивает горло стаканом шестидесятиградусного алкоголя. Каждый раз их встречи представляли практически одно и то же. Дазай распрашивал о вещах, которые произошли у каждого с последней встречи в баре, в самых мельчайших подробностях допытывая, где что и как произошло, с целью не обделять близких ему людей вниманием, в ответ на вопрос, что было у него, вскользь упоминал одну или даже несколько попыток суицида, а после начинал без остановки говорить запинающимся языком давно отрепетированный в собственной голове текст. Он всегда знал, о чём рассказать. И не потому что у него была такая уж интересная жизнь и за неделю могло произойти огромное количество разных событий. Даже если что-то и происходило, довольно часто Дазай прятал большую часть подробностей, а чаше всего и вовсе заменял их. Он был на вписке, на которую вызвали ментов с целью обшмынять каждого там на наличие наркотиков, которые по итогу нашли и у него самого, отпустив лишь потому что Осаму сообщил свой статус, или откупился? Нет-нет, всё было не так, он сидел в подпольном баре, в который кто-то пронёс наркотики, в следствии чего об этом кому-то сообщили и этого подонка задержали! Нееет, ну вы только подумайте, наркоман, ужас, что за отброс общества! В собственной голове, Дазай смеялся с подобных слов. Вернее, нервно посмеивался, надеясь лишь на то, что сам похож только на пьяницу, а на пяти слоях белёсых бинтов не выступает ни одна капелька крови. Пусть наркотики он и не особенно часто употреблял, попробовал он, пожалуй, практически все. Курил, нюхал, кололся, ел, пробовал абсолютно всё, что только можно было в принципе достать в современных реалиях, без доставки с Марса. Больше всего ему нравилось курить. Однако, бывали моменты, когда не помогало уже ничего. Косяки ощущались как обычные сигаретки, а алкоголь притуплял мысли лишь слегка. Чаще всего это были ночи, в которые он не мог уснуть, даже после двух бутылок водки. Ночи, в которых состояние достигало всех десяти баллов. Ночи, в которые он употреблял наркотики не за компанию, а потому, что просто не мог по-другому. Чаще всего, он прибегал к опиатам. Наркотики, которые сильнее всего замедляют как нервную систему, так и восприятие реальности. Однако употребление опиатов всегда было лотереей. Он не был уверен, сможет ли сообразить, что взял лезвие и решил вскрыть себе вены. Правда, чаще всего у него не получалось даже доползти до места, где это самое лезвие спрятано, поэтому лотерея не всегда была проигрышной. Было только два варианта: либо он доползёт до лезвия, вскроет вены и на следующее же утро получит переливание крови, пару дней в больнице и угрозу от Огая забрать поддельный паспорт, при помощи которого он и отсиживался в барах до талого, либо просто уснёт. Ещё одна причина, почему Дазай не любил больницы, заключалась в том, что если вдруг его станет невыносимо ломать по каким-либо веществам, а так же шкала достигнет десятого балла, он буквально ничего не сможет сделать. Во-первых в палате стояли камеры, во-вторых Мори каждое божее утро и вечер посылал к нему персонал, чтобы заставить его дыхнуть в алкотестер. Оправдывалось это лишь заботой о здоровье Осаму, ведь из-за любых подобных веществ, он может не только провалиться в глубокую кому из-за несочитаемости препаратов с подобным, потерять всю кровь и остаться инвалидом, но так-же и умереть. Кто знает, возможно у Осаму был свой личный ангел-хранитель, который всеми силами старался спасти этого жалкого, забитого подростка, но ирония была в том, что именно в больницах ему не становилось хуже с такой скоростью. Дазая после работы редко можно было увидеть трезвым. Нет, его никогда нельзя было увидеть трезвым. Чаще всего он начинал пить уже под конец рабочего дня, принципиально не задерживаясь ни за заполнением бумаг, ни за выяснением задач на завтра. Об этом было известно всей верхушке мафии. Но никто ни понимал того, как же Дазай ещё держится на своей должности. Ходило много слухов, в том числе и о том, что Осаму просто спит со своим боссом, ничего не делая в принципе. Но ни этот, ни любой другой слух не был правдивым. Дазай знал, что рано или поздно такими темпами его хвалёный мозг свернётся в трубочку, поэтому на самой работе выкладывался на максимум. Принципиально не пил на заданиях, даже если они длились по несколько дней. Во время этих самых заданий, он просто курил травку, и то, только в случаях девяти-десяти баллов в шкале собственного хуёвого состояния. Все прекрасно понимали, что Дазай долго не протянет. Подобное очень скоро приведёт как минимум к проблемам с печенью, почками, лёгкими, да в принципе со всем организмом. Это понимал и сам Дазай. Каждую ночь, в одиночку глуша очередную бутылку виски, покуривая косяк и в очередной раз оставляя кровавые полосы на своём теле, он понимал, что совсем скоро к нему придёт покой, о котором он так мечтал. Покой в лице смерти. Однако судьба решила совершенно иначе. Слухи о мягко говоря неадекватно ужасном состоянии молодого исполнителя Портовой Мафии, не могли не дойти от верхушки до абсолютно всех, кто работал в главном здании, а иногда и за их пределами. Это было известно абсолютно всем. Осаму этого не замечал, а может и не хотел замечать, но каждый раз, когда кто-либо видел бледную, истощённую фигуру, идущую по коридору, заходящую в здание, или спускающуюся в подвал для очередного допроса, он ловил на себе взгляды, полные не только страха и уважения, но и сожаления. Люди в мафии не были бесчувственными. Не были лишены эмпатии полностью. Пусть по праву должности и политики мафии, они не имели права ни помогать Дазаю, ни пытаться хотя-бы поговорить с ним по душам, от сочувствия во взгляде мало кто мог воздержаться. Более старые работники, вроде Хиротсу, видели в нём абсолютно запутавшегося ребёнка, потерявшего всякий смысл жизни, не получающего мало-мальской помощи ни от кого. Более молодые, вроде Хигучи или Тачихары видели в нём самый их главный страх — страх сойти с ума в этом безумном круговороте насилия, под названием Мафия. Даже Мори иногда задумывался о том, чтобы присечь все возможности своего подчинённого добывать вещества для изменения сознания, пусть и быстро отводил себя от этой мысли, понимая, что либо так, либо он целыми днями будет лежать в больнице, а может и вовсе умрёт. Он был осведомлён, что когда количество купленных Дазаем веществ или алкоголя уменьшалось, увеличивалось и количество попыток самоубийства на неделе, иногда доходя до нескольких в день, в основном в стенах больницы. Поэтому все старались закрыть глаза. Все, кроме одного единственного человека, до которого, из-за его низкого статуса, слухи дошли довольно поздно. Ода Сакуноске, в следствии профессии мальчика на побегушках, не имел никакого права подниматься на верхние этажи штаба, где обычно обитал Дазай, так что не имел возможности пересечься с ним. В когда истощённая мумия обычно покидала здание Мафии, Сакуноске обычно отчитывался о проделанной работе в кабинете своего руководителя. Ода знал, где живёт Осаму, но надеялся на то, что он может хоть как-то контролировать ситуацию по средствам не самых редких встреч в баре. К тому же, во время этих встреч, Дазай выглядел не настолько измученным и убитым, чтобы начинать волноваться. Но его картина мира перевернулась, когда слухи дошли и до него. Выспросить и понять, кто же такой "господин страшная мумия" не составило труда и не заняло много времени. Куда сложнее было понять, насколько эта информация достоверна. Сравнив некоторую информацию от собственных коллег по цеху, с тем, что он знал сам, а так-же поняв, что если продолжить игнорировать всё, что говорит Дазай о собственных попытках суицида, то в скором времени будет жопа. Просто полная задница. В этот же вечер, его немного задержали на работе, почти до двенадцати часов ночи. Ничего необычного, такое происходило довольно часто, но именно в этот день подобная задержка казалась критичной. Медлить было бы самым глупым решением, поэтому быстро отчитавшись перед начальством, выпив две кружки кофе и по пути забежав в круглосуточный магазин за двумя порциями риса с карри, Ода быстрым шагом направился в квартиру Дазая. Если слухи вдруг оказались бы просто слухами, худшее, что могло бы случиться с Дазаем — он не сможет выспаться перед рабочим днём. Но вот если они будут правдивы... Сакуноске боялся даже думать в этом направлении. Он когда-то, когда-то довольно давно, доставлял Дазая, немного перебравшего с алкоголем, домой, а так-же в тот день записал себе код от домофона. Так, на всякий случай. И сейчас, немного дрожащими руками копаясь в телефоне, набирая код, а после поднимаясь на пятый этаж, на котором жил сам Дазай, Сакуноске молился всем богам, чтобы то, что вырисовывается в его голове, по описанию коллег, было лишь злой шуткой, ложью ну или на крайняк приувеличением. Слегка помявшись перед ироничным сорок четвёртым номером квартиры, он позвонил в дверь. Способность молчала. Позвонил ещё раз. Вновь ничего. Осаму, конечно, мог быть не дома, но тихая музыка из глубины квартиры вряд-ли была бы слышна просто так. Только спустя несколько звонков, за дверью послышались шаги. Когда ключ в замке начал поворачиваться, улыбка с лица Сакуноске была стёрта в мгновение ока. При помощи своей способности он увидел то, что видеть ни в коем случае не хотел. Никогда не хотел. Отдал бы всё, что у него есть, лишь бы никогда об этом не вспоминать. Однако то же самое, он увидел всего через несколько секунд, когда дверь открылась. Она была открыта лишь слегка, к тому же путь внутрь преграждала цепочка, но увиденное он уже вряд-ли сможет когда-нибудь развидеть. Перед ним стоял Дазай. Вернее, нечто на него похожее. Это "нечто" было до невозможного худощавым, выглядящим, словно на скелет натянули белую, как снег, кожу. На этом "чём-то" была надета большая футболка, размера 10XL, когда-то подаренная самим Одой, на пятнадцатилетие Осаму, которая сейчас выглядела на нём как огромный плед, с вырезами для головы и рук, свисая практически до колен. Больше на нём, кажется, ничего и не было, кроме, возможно, нижнего белья. Это открывало взгляду доступ к ужасающей картине. Руки, больше похожие на кости в кожаной обёртке, были полностью исполосованы, как свежими, так и очень старыми шрамами. То же самое было с шеей и с ногами. На лице Дазая читалось только удивление. Удивление, продлившееся только несколько секунд, после чего он попытался закрыть дверь. Но Сакуноске вовремя успел подставить ногу, чтобы не допустить её закрытия. Ему хотелось отшатнуться, упасть на колени, схватить Дазая за шкирку, заставив объясняться, какого чёрта он довёл себя до такого состояния и ничего не сказал, но понимание, что это сделает только хуже, заставило просто стоять на месте и смотреть на начинающие медленно катиться по лицу Осаму слёзы. —Дазай... — голос был немного хриплым и обеспокоенным, несмотря на то, что это пытались скрыть. — Я могу зайти? Пятисекундное молчание, объяснённое обдумыванием ответа, длилось вечностью. Но после ещё одной неудачной попытки закрыть дверь, цепочку с неё всё-же сняли, позволяя войти. Сакуноске ещё около секунды стоит в проходе, смотря в спину уходящему вглубь квартиры Дазаю и только после осмеливается пройти внутрь, закрывая за собой дверь. По всей прихожей и, скорее всего, по всей квартире в принципе, были разбросаны пустые зажигалки, немного шприцов, бритвы, канцелярские ножи, зип-пакетики и, конечно же, огромное количество бутылок из-под алкоголя. Большинство были разбиты, а некоторые просто стояли на полу, на столе, на тумбочках, везде. Не желая случайно проткнуть себе ногу битым стеклом, что судя по всему происходило с Дазаем не один раз, учитывая огромное количество кровавых отпечатков стоп на полу, Сакуноске не снял обувь и лишь слегка осмотревшись, прошёл в ту сторону, в которую несколькими секундами ранее, ушёл владелец квартиры. Чтобы пройти на кухню, вернее то, что от неё осталось, нужно было повернуть направо, за угол, именно туда ушёл Осаму. Но стоило Оде пройти за ним, не встать в проходе на пару секунд, было практически невозможно. Вся кухня была в бутылках и их осколках, в ещё большем количестве пакетиков и прочей ерунде, но больше всего его поразило совершенно другое. За столом было два стула, на одном из которых сидел сам Осаму, закрыв своё лицо руками, а на втором сидел большой плюшевый медведь, одетый в одежду, похожую на ту, что носил сам Сакуноске. На столе же, помимо всего пары пустых бутылок, стояли, похоже, витринные образцы риса с карри, сделанные из пластика. На белой стене, слева ото входа, было написано несколько огромных иероглифов, судя по всему кровью. «私を許して» («прости меня») Осознание всего этого как реальности, отошло на последний план. В голове мелькало так много мыслей, да с такой скоростью, что было ощущение абсолютной пустоты в голове. Сообразить что-то было очень сложно, даже практически невозможно. Уже давно забытый пакет с едой в руке, падает на пол. Не успевает Дазай даже поднять голову, как чувствует объятия. Настолько родные и настолько чувственные, что даже на мгновение забывает, что происходит, где он находится и кто стоит рядом с ним. Мгновение растягивается на секунды. Секунды на минуты. Минуты на часы. Алкоголь и недавно принятый кодеин мешает нормально соображать и чувствовать собственное тело. В голове пугающая тишина, в лёгких не хватает воздуха. Дазай чувствует себя как в ловушке, подготовленной ему его собственным телом и наркотиком. Он проваливается в подобие сна, или по-крайней мере так себя ощущает. Горло от чего-то разрывает, но понять от чего, он не может. Страшно. Такое уже было раньше, довольно часто было, но сейчас он не один. Сейчас он с единственным человеком, которого он считает близким. Что если он убьёт его? Что если он слетит с катушек, а Одасаку не сможет его остановить? В соседней комнате на тумбочке есть пистолет, что если он сможет до туда доползти и пристрелить того, кто действительно важен ему? Сознание и чувствительность тела возвращается словно ударом по голове. Лицо ощущается неприятно сухим, как-будто его окунули во что-то вязкое и высушили феном. Глаза уже открыты и слегка щипят. По виску ползёт что-то мокрое и склизкое. В лицо светит какой-то неприятный, тёплый свет. Проведя обратной стороной ладони по лицу и стерев непонятный объект, он осознаёт, что это какая-то прозрачная жидкость. Больше не понятно ничего. Потолок был немного странным. Слишком низким и светлым для его квартиры, слишком облезлым и тёмным для больничной палаты. Повернуть голову получается только после нескольких неудачных попыток. Вокруг слишком знакомый, но одновременно слишком неизвестный интерьер. слишком чисто и пусто для любых мест, в которых он когда-либо ночевал. Слепящим светом оказывается солнце за светлыми шторами. Вопросы в голове крутятся как калейдоскоп, а найти ответ хотя-бы на один, не представлялось возможным. Что было буквально только что, вспомнить тоже слишком сложно. Он помнит только напуганное лицо Одасаку, который..... Точно. Одасаку. Резко сев в, как он понял, кровати, а после осмотревшись, рядом он никого не увидел. В голове крутилось понимание того, где он находится, но ухватиться за эту мысль всё никак не получалось. Резко полностью вскочив на пол, едва не влетев в стену, он шустро ковыляет к дверному проходу, который ведёт в другую комнату. Но не успевает он даже сделать несколько шагов из спальни, как он сам охарактеризовал комнату, в которой пришёл в себя, как его ловит чья-то рука. —Осаму, всё в порядке? Знакомый, слишком знакомый, слишком важный и слишком близкий голос узнать не сразу удаётся. Рефлекторно посмотрев в сторону, откуда этот голос донёсся, он видит лицо Сакуноске, слегка уставшее, с едва заметными кругами под глазами. Сложностей с опознанием на этот раз не возникло. Пытаясь сложить всё, с момента его прошлого рабочего дня и до момента его пробуждения сейчас, в хоть мало-мальски адекватном порядке с хоть какими-то объяснениями происходящего, он застывает, смотря в пустоту, куда-то сквозь Сакуноске, в следующий раз приходя в себя уже на той же самой кровати, от звука щелчка пальцев перед лицом и знакомого голоса, произносящего его имя. —Дазай, это я. Всё в порядке. Ты меня узнаёшь? Ты понимаешь, что я говорю? Половина слов казалась неизвестной, но вроде суть их была понятна. Наверное. —Да. — Всё что Дазай смог из себя вымолвить, будучи уверен в смысле слова хотя-бы на несколько процентов. Беготня по комнате глазами, в попытках понять где он, кто он и что он тут делает, довольно быстро прервалась. Его прижали к себе, а на голову легла ладонь. Вопросов в голове было так много, что просто зависнуть сейчас — было самым простым и самым правильным, по мнению самого Дазая, решением. В голове мелькало слишком много и слишком быстро. Было ощущение, что за несколько секунд он обдумал в голове суть самого мироздания, собственное место в этом мире и ещё несколько сложных квантовых теорий изобрёл, хотя на самом деле, лишь понял, где находится и что он тут делает. Если воспоминания не были поддельными, то вчера он решил выпить, принять что-нибудь и покончить с собой выстрелом в голову. Ему что-то помешало. Потом были всхлипы, как-будто кто-то плачет, звук, как-будто кто-то проговаривал всё, что думает сам Дазай, всё, что он когда-либо хотел сказать или сделать, абсолютно всё. Потом снова чьи-то всхлипы и полные боли стоны. А потом он проснулся и оказался здесь! —Осаму, ты в порядке? Мы можем поговорить? Солнце всё так-же светило со спины, но отбрасывало тень уже под совершенно другим углом. Похоже, прошло гораздо больше времени, чем ему казалось. Нормальное понимание как всего, что происходит, так и всего, что ему говорят, вернулось. Кажется, вернулась даже нормальная речь. Однако понимание того, что нужно сказать, всё так-же оставалось зарытым в потёмках разума. —Прости меня, Одасаку. Неожиданно для самого Дазая, по лицу потекла ещё одна слеза. Да, это была именно слеза. Именно слезу он стёр со своего лица, когда только пришёл в себя. Это было настолько странно и необычно, что он даже не сразу осознал, что плачет. Но от этого словно становилось легче. —Дазай. Почему ты не говорил обо всём этом раньше? По телу пробежала дрожь. Он догадывался, что ночью сболтнул лишнего. Очень много лишнего. Да и внешний вид его квартиры говорил за него. Это было страшно. Было страшно услышать то, что Одасаку его не примет. Что Одасаку откажется от него. Что Одасаку перестанет о нём заботиться. Сакуноске всегда был рядом с ним, когда он просил. Он был единственным человеком, которому можно было позвонить в четыре часа ночи, чтобы просто рассказать что-то. Чтобы позвать выпить вместе, встречая рассвет. Чтобы попросить посидеть рядом, пока Дазай будет что-то делать. Попросить переночевать. Попросить о чём угодно. Но в какой-то момент он просто испугался. Испугался, что Оде просто может надоесть всё это. Что Ода может просто захотеть разойтись и никогда больше не пересекаться. Поэтому, Дазай просто решил не трогать его. Не напрягать его. Не мешать ему жить. Поэтому, полностью отказавшись от того, чтобы когда-нибудь что-нибудь просить у Оды, он просто утонул в одиночестве. Было плохо. Слишком плохо. И выносить это было невозможно без каких-либо дополнительных веществ. Но сейчас... Сейчас Одасаку может уйти совершенно по другой причине. По причине того, что Дазай не говорил ему не о чём, по сути обманывая его. И оправдываться тут было бесполезно. —Если ты разочарован, можешь сказать. Я пойму и больше не буду попадаться тебе на глаза. Но ответ на подобное заявление был совсем не таким, как ожидал Дазай. Его лишь крепче обняли. Обняли, чёрт возьми. —Осаму. — от одного звука дрожащего голоса Сакуноске, Дазай дрогнул и мысленно сжался. — Я никогда тебя не оставлю. Я хочу помочь тебе. Я не буду стоять в стороне, зная, как ты страдаешь. Эти слова были словно ударом под дых. Он чувствовал себя так, будто его вот-вот разорвут на тысячи, если не сотни тысяч кусочков. На замену страху, пришло ужасное чувство вины. Настолько сильное, что лучше было вскрыться, чем существовать с ним хотя-бы ещё одну секунду. Слёзы с новой силой хлынули из глаз. Если до этого Дазай просто сидел, смотря куда-то в пустоту, то сейчас он всеми силами пытался ухватиться за Оду, уткнувшись лицом ему в грудь. Но что удивило его сильнее всего, так это то, что в ответ на это он получил не тонну оскорблений или пинков, а поглаживание по голове. Такое нежное и ласковое, что хотелось в нём раствориться. Слиться с ним и исчезнуть из этого мира, чтобы не чувствовать больше ничего, кроме этого успокаивающего чувства. —Дазай, я понимаю, что тебе ужасно больно. Я понимаю. И я хочу помочь тебе. Пожалуйста, поверь мне. И Осаму действительно хотел поверить. Он верил, всегда в это верил и никогда об этом не забывал. Он смог бросить наркотики, практически прекратил пить, полностью перебрался в дом Сакуноске. Но та самая проклятая судьба, решившая дать ему надежду, одномоментно забрала у него всё, что было ему дорого. Забрала Одасаку. Дазай чувствовал, что что-то произойдёт. Ещё за неделю до событий, которые перевернули его жизнь с ног на голову, он стал просыпаться от отвратительных снов. Снов, в которых он сидел напротив трупа, лицо которого не мог разглядеть из-за слёз, медленно капающих в лужецу крови. Что-то было не так. Подобные "вещие" сны он видел и раньше, но всегда чудом мог избегать самых страшных последствий. И здесь... Здесь чего-то не хватало. Время шло слишком быстро, чтобы его можно было догнать. Он бежал изо всех ног, бежал даже когда услышал два чёртовых одновременных выстрела. Бежал. Но всё-равно не успел. —ОДАСАКУ! На лице слёзы. Руки все в крови. До слуха доходят слова, смысл которых будет понят уже позже. Его трясёт. Ужасно трясёт от осознания, что это конец. Конец всего, что было ему дорого. И лишь сидя в пустой, холодной комнате, в обнимку с несколькими бутылками виски и любимой рубашкой, пропитанной запахом любимого парфюма Сакуноске, он станет осознавать то, что услышал. Несмотря на фоновую мысль о том, чтобы просто отправиться за Одой, после осознания которой он разбил себе бутылку об голову, не желая даже думать о том, чтобы взять лезвие, верёвку или подняться на крышу, Дазай решил сделать именно так, как его попросили. Поиск работы был не быстрым, пусть и сильно скрываться от Мафии нужды не было. Почти каждый вечер, он проводил в баре "Люпин", где они так любили собираться. И почти каждый вечер старался ночевать где угодно, кроме квартиры, которую ещё недавно он смело мог назвать домом. Уснуть где-нибудь под мостом, надеясь случайно свалиться в реку? Да. На мусорке, в надежде быть разорванным стаей голодных собак? Да. Где угодно, но только не дома. По началу, не проходило и дня, чтобы он не навещал могилу друга. Потом, это стало происходить пару раз в неделю. Потом раз в месяц. Потом ещё реже. —Я нашёл место, где могу помогать людям, Одасаку! Я нашёл его! Ответь мне хотя-бы что-то, я прошу тебя! Поздними вечерами, особенно в дождливую погоду, Дазай часто захаживал на могилу, ставшую ему словно родной. Часто напивался и засыпал там. А ещё чаще умолял холодный камень ответить ему, в истерике катаясь по земле. —Прости меня, Одасаку. Прости, что я не смог помочь тебе тогда.