Падение короля

Туман, мягкий и влажный, как молоко, стелился по ночному саду, обвивая каждое дерево, каждую розу, что росла между петляющих, выложенных аккуратной белой плиткой, дорожек. Тишина, окутывающая пространство, была такой плотной, что каждый вздох, каждое движение, казалось, нарушали её хрупкость. Яркий круг полной луны висел в ночном звездном небе, мягкий белый свет падал на молочный туман, медленно плывущий по синеватой траве. Черничное Молочное Печенье сидел на краю пруда, его взгляд, затуманенный и потерянный, плыл в водах молочного пруда, взволнованного падением лепестков растущих рядом белых роз. Мудрец, казалось, постепенно растворялся в нём, все дальше уходя от реальности. Он пытался выловить в своей голове хоть одну ясную, внятную мысль, но они, как и окружающий его туман, всё больше расплывались и исчезали. Печенье не знал, как описать то, что чувствует. Грусть? Да, но это чувство, пожалуй, было больше, чем просто грусть. Это было ощущение… потери. Потери того, что когда-то было — былого мира, былой веры, былых связей. Он даже не мог понять, что именно ускользнуло, потому что не знал, когда это произошло. Случившиеся было как этот туман — сначала неощутимым, постепенно поглощая всё, пока не стало слишком поздно. Источник Знаний плотнее закрыл глаза, надеясь заглушить образы, мелькающие в голове — яркие, знакомые, но теперь такие чуждые и далекие. Его коллеги, его близкие, его друзья. Он видел их, но они стали такими далекими. Во взгляде теперь не было того тепла, что когда-то согревало душу Черничного Молочного Печенья. Он не мог понять, когда это случилось, не мог точно определить момент, когда всё пошло не так. Столько времени прошло, а Мудрец так и не сумел найти ответа, не сумел вернуть всё обратно, лишь глубже уходя в свои мысли и абстрагируясь от окружающих. Он был частью этой Академии, её директором, наставником, тем, кто помогал юным умам находить дорогу к знаниям и правде. Он верил, что обучать — значит не просто передавать информацию, но и быть проводником в мир идей, направлять своих учеников к свету. Черничное Молочное Печенье гордился этим, гордился тем, что был частью чего-то большего, частью этого мира, который мог измениться, если каждому дать шанс. Но с каждым днём, с каждым новым уроком, общение становилось всё сложнее. Мудрец все чаще замыкался в себе, проводя больше времени в своей башне, ища ответы. Со временем ученики стали смотреть на него недоверчиво, в их глазах уже не было того восхищения, той живой искры, которую он когда-то видел в юных взглядах. Они начали бояться. Его присутствие стало вызывать напряжение, и Черничное Молочное Печенье, казалось, стал источником неудобства для окружающих, их неуверенность в нём росла с каждым днём. Мудрец пытался не замечать этого, надеясь, что это всего лишь временное недоразумение, но с каждым днем всё больше ощущал, как дистанцируются те, с кем он когда-то мог говорить часами. Его слова и советы стали восприниматься как что-то пустое и ненужное, то, что не вызывало доверия. Печенья, которые прежде искали у него поддержки и ответов, теперь с настороженностью обходили его, избегая не только разговоров, но и даже простых взглядов. Мудрец еще сильнее замкнулся в себе, поглощённый поиском ответов, надеясь на то, что если он все исправит, его снова заметят. Черничное Молочное Печенье ушёл в свою башню в поисках ответов, надеясь найти решение нарастающей проблемы. Его мысли постоянно крутились вокруг многих однотипных вопросов: можно ли исцелить своих друзей? Можно ли вернуть их к тем, кем они были? Черничное Молочное Печенье не решался обратиться к Ведьмам, зная, что они могли бы предложить решение, но также был уверен, что их подход будет слишком радикален, слишком бесповоротен. Их методы могли бы разрушить всё, что он ещё пытался удержать, даже если это были лишь призрачные крошки. Но отчаяние загнало его в угол. Источник Знаний знал, что рискует, но ему было необходимо узнать, могут ли они помочь. В темноте ночи Мудрец отправился к создателям, проскользнув через магические границы, что отделяли их мир от остального. Дворец Ведьм был мрачен и величественен, его тени словно жили своей жизнью. Он осторожно пробирался по длинным коридорам, слишком большим и просторным для простого печенья. Добравшись до большого зала, Черничное Молочное Печенье услышал множество незнакомых голосов, с помощью портала перемещаясь на массивную люстру, спрятавшись среди сверкающих хрустальных подвесок. Внизу раскинулся пир — стол, уставленный яствами, переливающимися разнообразными цветами в свете свечей, тарелки с изысканными блюдами, чаши с вязкими, благоухающими жидкостями. Но самым жутким были клетки в самом центре. В них находились печенья. Живые. Испуганные. Их трясло, они плакали, молили о пощаде, но Ведьмы лишь смеялись. — Ах, какая удачная выпечка! — усмехнулась одна из них, доставая из клетки печенье с шоколадной глазурью. — Хрупкое, как и должно быть. Она откусила от него кусок. Громкий хруст разнёсся по залу, заглушив сдавленный вскрик несчастного. Черничное Молочное Печенье замер, страх сковал его тело, а тошнота подступила к горлу. Остальные Ведьмы рассмеялись и потянулись к следующим жертвам. — Они такие сладкие! — воскликнула другая, обмакивая кусочек печенья в горячий шоколад. — Их страх придаёт пикантность. Его руки дрожали, сознание отказывалось принимать увиденное. Он всегда знал, что Ведьмы всесильны, но не до такой степени. Они не просто играли с жизнями печений — они пожирали их. Безжалостно. С наслаждением. Он больше не мог оставаться здесь. Если они увидят его, Мудрец станет следующим. И если он попросит у них помощи — они лишь рассмеются и предложат ему место в одной из клеток. Осознание этого ударило по печенью волной ужаса. Он больше не мог доверять им. Никогда. Дрожа от страха, Источник Знаний отступил, как можно быстрее выбираясь из дворца. Сердце билось так громко, что казалось, Ведьмы вот-вот услышат его. Лишь когда он оказался за пределами их владений, Мудрец позволил себе рухнуть на колени, хватая ртом воздух. Он должен был рассказать об этом другим. На следующий день Источник Знаний собрал печенья на главной площади Академии. Он не мог молчать. Всё, что Черничное Молочное Печенье видел, всё, что пережил той ночью, не давало ему покоя. Он чувствовал, как внутри него нарастает тревога, но всё же надеялся — они поймут. Они должны понять. Толпа собралась медленно, нехотя. Те, кто ещё совсем недавно искали у него совета, теперь стояли поодаль, переглядываясь, словно не знали, стоит ли им вообще слушать. Но Черничное Молочное Печенье заговорил. Он рассказал им всё. О темных коридорах дворца Ведьм. О клетках, в которых дрожали живые печенья, цепляясь за прутья, моля о спасении. О громком хрусте, с которым Ведьмы откусывали куски от их собратье, жуя и хихикая, словно те были лишь угощением. — Они пожирают нас! — его голос сорвался, стал резким, отчаянным. — Ведьмы, наши создатели, наши боги, они не просто играют с нами, они нас едят! Толпа замерла. На мгновение наступила пугающая тишина, слишком плотная, слишком густая. Затем кто-то нервно хихикнул, кто-то скривился, а кто-то просто покачал головой. — Ты хоть слышишь, что говоришь? — наконец произнесло одно из печений. Голос был полон недоверия, даже страха. — Ведьмы… они не могли… не могли есть нас. Это невозможно! — Может, он устал? — раздался чей-то голос. — Посмотрите на него… Он не спал уже несколько дней. — Да, может, ему просто нужно отдохнуть, — подхватило другое печенье, с тревогой глядя на его осунувшееся лицо. — Ты выглядишь… плохо, Черничное Молочное Печенье. — Нет! — выкрикнул он, его голос дрогнул. — Это не усталость! Ведьмы действительно… они… они убивали их, пожирали их, как… как простые десерты! Толпа заволновалась, поползли шёпотки. Кто-то переступал с ноги на ногу, кто-то уже начинал отступать назад. — Это просто усталость… — пробормотал кто-то. — Нет… это не усталость… Это не он… — Ты… ты превращаешься в Зверя? — раздался робкий голос из толпы. Черничное Молочное Печень резко замер. В груди что-то болезненно сжалось. Он посмотрел на печенья перед собой — те испуганно отступали. Их глаза, полные сомнения и ужаса, впивались в него, будто Мудоец был не тем, кем они его знали, будто он... уже изменился. — Я… я говорю правду, — голос его ослаб, стал тише. — Почему вы не слушаете? — А почему вы так уверены, что это правда? — голос одного из молодых печений был твёрдым, но в нём слышалось сомнение. — Может, вы просто увидели кошмар, вызванный вашей усталостью? Ведь никто из нас не видел этого, никто, кроме вас. — Если это было так ужасно… почему Ведьмы не поймали вас? — подал голос кто-то из толпы. — Почему они позволили вам просто уйти? Он не знал, что ответить. — Может, он уже… заразился от них? Может, он теперь тоже Зверь? — прошептал кто-то. Толпа вздрогнула, как единое целое. "Нет… нет! Они не должны так думать!" Источник Знаний шагнул вперёд, но тут же увидел, как печенья отпрянули. Кто-то споткнулся, кто-то развернулся, готовый бежать. В их глазах не было веры. Только страх. Черничное Молочное Печенье почувствовал, как молоко в его теле холодеет. Они не верят ему. Они боятся его. Они никогда не поймут. Они не помогут. Никто не поможет. Он мог рассчитывать только на себя. В конце концов Мудрец понял, что это не была их вина. Другие не могли понять, что с ним происходит, и он сам не знал, что делать, как вернуть хотя бы частичку того мира, что был раньше, как довериться хоть кому-то. Время шло, а Черничное Молочное Печенье всё больше чувствовал себя отрезанным, словно его мнение больше не имеет значения. Он стал лишь немым наблюдателем. Отчаяние и попытки всё наладить наталкивались на барьер молчания, страха и дистанцирования, и директор сдался. Он передал управление Академией в руки одного из своих самых доверенных печений, того, кто мог продолжить дело, не теряя верности основам. В этот момент Источник Знаний чувствовал, как нечто важное уходит от него, словно части его сущности терялась. С каждым днём Черничное Молочное Печенье всё меньше появлялся в залах, которые когда-то были полны оживлённых разговоров и учебных поисков. Его лицо стало редким явлением среди учеников, и если кто-то случайно встречал его в коридорах Академии, присутствие бывшего директора было едва уловимым, как тень, едва заметная в сумерках. *** Дыхание Мудреца становилось тяжелее. Каждый вдох был как борьба с невидимым грузом, с болью, которая не давала покоя. Черничное Молочное Печенье не мог остановить слёзы, катившиеся по щекам, холодные, как молочная вода пруда. Он попытался вытереть их рукавом своей черно-золотой накидки, но они продолжали стекать по его лицу. Мудрец не знал, что с ним происходит, что ему делать и как правильнее поступить. На него лег непосильный груз ответственности, с проблемой которого он не мог ни с кем поделиться. Он просто сидел, погружённый в свои мысли, медленно моргая длинными белыми ресницами, смотря на свое отражение. Под глазами тянулись глубокие мешки, как свидетельства десятков бессонных ночей. Его гетерохромные глаза — синий и голубой — потеряли прежнюю яркость, став тусклыми и мутными, как запотевшие стекло. Длинные, когда-то блестящие волосы, были неухоженными и растрепанными, а отросшая белая челка -неровно зачесана набок. Не в силах больше смотреть на столь чуждое отражение, Источник Знаний поднял голову к белоснежной сахарной статуе, столь идеальному изображению былого себя. - Почему я не могу найти ответы? — прошептал печенье, проглатывая комок в горле. Каждое слово отдавалось в пересохшем горле дерущей болью, однако Черничное Молочное Печенье это не волновало. Его тело уже давно перестало нормально функционировать, лишенное еды и отдыха. Плечи были согнуты от напряжения, руки дрожали, когда тот их опускал, не в силах удерживать спину прямо. Мудрец не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя хоть немного отдохнувшим. Его разум был перенасыщен мыслями, а тело не успевало за ним. Он был истощён морально и физически, как если бы каждое движение было утомительным усилием. Ночь за ночью печенье терял сон, не находя покоя, пытаясь найти хоть какое-то решение, хоть какой-то способ помочь другим. Черничное Молочное Печенье медленно поднялся, позволив рукам дрожать от слабости, сжимая посох, и сделал несколько шагов вперёд, пробираясь сквозь клубящийся туман. В воздухе витал приторный аромат белых роз, почти удушающий в своей сладости. Лунный свет отражался от статуй, делая их лица безмолвными, чужими, почти недоступными для воспоминаний, которые пытались пробиться сквозь густую завесу печали. Он проходил мимо них, останавливаясь у каждой, задерживаясь чуть дольше, чем позволяла гнетущая боль. Печенье Святая Мука, чьё лицо источало спокойствие, но Черничное Молочное Печенье знал, какой ценой этот покой был достигнут. Её сердце было открыто каждому, её помощь была безгранична, но чем больше она отдавала, тем требовательнее становились другие. Никто не задумывался, чего ей это стоит — лишь брали, брали, брали… Пока она не иссякла, став первым Зверем, Зверем Апатии. Печенье Душистая Пряность — тот, кто всегда стремился вперёд, разрывая старые устои, принося перемены. Он верил, что можно создать что-то новое, что-то лучшее. Но с каждым шагом вперёд он видел, как всё, что дорого, рано или поздно рушится. Каждый город, каждая идея, каждая мечта… Всё исчезает, оставляя после себя лишь пепел. Он устал бороться с неизбежным, став Зверем Разрушения. Печенье Серебряная Соль, уверенный, твёрдый, словно скала, его неизменное выражение уверенности… Но была ли это уверенность? Или просто нежелание признать, что слова больше ничего не значат? Он всегда верил, что единство и взаимопонимание способны преодолеть любые преграды, но чем больше он говорил, тем тише становился его голос. Его слова перестали менять мир, перестали даже достигать тех, кому он их посвящал. Теперь он был Зверем Молчания, отринувшим слова, потому что они больше ничего не значили, потому что в конце концов никто не слушал. А затем Печенье Сахарная Пудра. Ему казалось, что статуя взирает на него с печальной снисходительностью, хотя её мраморные губы замерли в мягкой улыбке. Черничное Молочное Печенье поднял руку, провёл пальцами по белоснежной поверхности её ладони — слишком холодной, слишком далёкой. Где-то в глубине его сознания вспыхнул ее мягкий смех, лёгкая грациозная походка и теплое прикосновение рук. Туман сгустился, и ему показалось, что перед ним больше нет камня — лишь тёплый размытый розовый силуэт. — Разве ты не устал? — шептал голос, знакомый до боли. Черничное Молочное Печенье шагнул вперёд, словно в танце. Его пальцы сомкнулись на пустоте, но он закружился, повинуясь памяти. Они танцевали, как когда-то давно здесь в саду, когда они все собирались за кружкой чая, обсуждая положения своих королевств. Он знал, что это неправильно. Знал, что они больше не те, знал, что рядом с ним больше не было никого. Танец замедлился, и мудрец осознал — он один. Боль сдавила грудь, заставляя глотать холодный воздух в попытке устоять на ногах. Черничное Молочное Печенье рухнул на колени перед статуей и закрыл лицо руками. Рыдания вырвались из охрипшего горла, смешиваясь со слезами, когда Мудрец уткнулся головой во влажную траву. Черничное Молочное Печенье сидел на холодной земле перед статуей, не замечая, как много прошло времени. Руки, сжимающие лицо, всё ещё дрожали от рыданий и истощения. Он не знал, что искать в этом саду. Источник Знаний поднялся на дрожащие ноги, покачиваясь, словно он только что вырвался из тяжёлого сна. Колени были ватными, слабость охватила всё тело, а дыхание оставалось сбивчивым после долгих рыданий. Он провёл рукой по лицу, вытирая мокрые следы слёз, но новые капли тут же собирались в уголках глаз. Бесполезно. Печенье глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, но воздух был слишком тяжёлым, почти удушающим. Ноги не слушались, когда он сделал первый шаг. Двигаться было тяжело, словно каждая его часть протестовала против этого, желая остаться лежать среди цветов. Источник Знаний двигался медленно, с осторожностью печенья, только что пережившего сильнейший удар. Руки повисли вдоль тела, тяжёлые, будто сделанные из свинца. Они слегка дрожали, груз посоха казался неподъёмным, а плечи поникли под гнетом усталости. Каждый его шаг был неуверенным. Черничное Молочное Печенье споткнулся о корень, едва удержав равновесие при помощи посоха, закусывая губу от тупой боли в подогнувшихся коленях. Ночной ветер трепал его одежду, напоминая о её запущенном состоянии. Края раздвоенного синего плаща, некогда лёгкие и летящие, теперь прилипли к ногам от влаги, отяжелевшие и неопрятные. Манжеты рубашки были мокрыми, а её широкие белые рукава местами помялись от долгого ношения без надлежащего ухода. Даже шляпа, которая всегда казалась печенью символом порядка и знаний, сидела на голове криво, испачканная травой и землей. Белые розы, окружавшие узкую тропинку, выглядели почти призрачными в свете луны. Их лепестки слегка колыхались под лёгким ветерком, и, казалось, они наблюдали за ним, молчаливо осуждая или, возможно, сочувствуя. Источник Знаний провёл пальцами по одному из кустов, чувствуя нежную гладкость лепестков. Острые шипы чуть царапнули тесто, оставляя тонкие синеватые царапины, но Черничное Молочное Печенье не отдёрнул руку. Пусть боль будет. Она хотя бы доказывала, что он ещё жив. Шаги то ускорялись, то снова замедлялись, будто Мудрец боролся сам с собой. Захотелось снова рухнуть в траву, снова сжаться в комок, не поднимая головы. Хотелось потеряться здесь, среди цветов и статуй, спрятаться от всего мира. Но оставаться здесь было нельзя. Пруд, белые розы, сахарные статуи — все это больше не приносило утешения. Только давило на грудь, напоминая о том, чего он не знал, как вернуть. Печенье провел дрожащей рукой по лицу, глубоко вдохнул и, выпрямившись, направился к башне. Замедлившись у ступеней, Мудрец оглянулся, щуря от природы слабовидящие глаза. Вздохнув, он прошел под аркой, слегка вздрагивая от гулкого эха ударевшего по полу посоха. Держась за холодные перила, Черничное Молочное Печенье медленно поднимался по винтовой лестнице Шпиля Знаний. Каждый шаг отзывался тупой болью в истощенном теле, мышцы ныли, дыхание сбивалось. Тусклый свет фонарей едва касался гладкого сахарных стен, оставляя лестницу в полумраке. Сквозняк пробегал по проходам, раскачивая угасающее пламя. Тишина висела в воздухе, нарушаемая лишь его шагами да тихим шелестом плаща, скользящего по ступеням. Черничное Молочное Печенье остановился у большого окна и посмотрел вниз. За стеклом простиралась академия — темная, укутанная тенью ночи. Лишь редкие фонари озаряли мосты, стены и шпили. Сейчас здесь было тихо, ученики спали, не подозревая, что кто-то наблюдает за ними с высоты. Его пальцы скользнули по витражному стеклу. Когда-то этот шпиль была наполнен голосами. Когда-то он сидел здесь, за небольшим столиком, напротив Святой Муки. — Ты опять забываешь размешивать, — негромкий, спокойный голос, немного уставший, но теплый. — Мне нравится горький вкус, — ответил он тогда, глядя, как молоко тонкими разводами исчезает в темном чае. Святая Мука усмехнулся, делая осторожный глоток. — Горечь не всегда нужна, дорогой. Иногда лучше позволить себе сладость. Мудрец не ответил. Тогда эти слова казались пустыми. Теперь же он бы многое отдал, чтобы снова услышать их. Но Святой Муки больше не было. Черничное Молочное Печенье отвел взгляд и продолжил подниматься. Лестница казалась бесконечной, но, наконец, он достиг одного из верхних этажей. Пройдя через высокий арочный проем, печенье вышел на балкон. Кованые перила холодили тесто, но Мудрец лишь сильнее сжал их. Ночной ветер пробежался по одежде, слегка колыхая длинные черные роковая с выцвевшим золотым обрамлением и края раздвоенного плаща, украшенного золотыми звездами. Темно-синие и белые пряди волос путались между собой, темно-синяя лента мягко поблескивала в лунном свете. Его взгляд снова обратился к академии. Мудрец знал, что за этими окнами находились уцелевшие. Они надеялись, что смогут построить будущее, защитить это место, восстановить разрушенное. Они верили, что крепость, в которой они скрылись, сможет их защитить. Но Черничное Молочное Печенье не верил. Глазурь губ дернулась в слабой, вымученной улыбке. Что еще он мог им сказать? Что Звери, уничтожившие их дома, вернулись и продолжают уничтожать все вокруг? Что тех, кого они потеряли, не вернуть? Что знания, которым он посвятил свою жизнь, теперь были бесполезны? Холод пробирался под ткань одежды, пронизывая до самого джема, но Источник Знаний не двигался. Только наклонился вперед, опираясь на перила, ощущая, как усталость стягивает мышцы. Мысли текли медленно, тяжелые, вязкие, как карамель. Казалось, стоило ослабить хватку — и он просто упадет вниз. Но он не упал. Пока что. Печенье медленно выдохнул, наблюдая, как белый пар растворяется в воздухе. Как же он устал. Все тело ныло от слабости, разум путался, но он все еще стоял. Потому что у него не было выбора. Он должен был оставаться стойким. Ради них. Он говорил, что все будет хорошо. Что они справятся. Что крепость устоит. Он лгал. Но это была ложь во благо. Если правда могла отнять последнюю надежду, то ложь хотя бы позволяла им спать спокойно. Даже если он сам не мог себе этого позволить. Черничное Молочное Печенье стоял, погружённое в свои тяжёлые раздумья. Луна, светившая сквозь мутные окна башни, едва освещала его измождённое лицо, но даже этот тусклый свет казался слишком ярким для его усталых глаз. Мысли путались и сливались в бесконечные круги, не давая ответа на вопросы, что терзали его душу. Казалось, что время стало его врагом, и каждый момент растягивался до бесконечности, поглощая последнии силы. Он не заметил, как по лестнице, в тени, прошёл кто-то. Лишь когда голос, тихий и тонкий, нарушил тишину, мысли Мудреца разорвались. — Доброй ночи, сэр… Чистый детский голос, чуть напряжённый, словно пытаясь набраться смелости. Черничное Молочное Печенье резко поднял голову и взглянул в сторону звука, моргая, пытаясь напрячь зрение. В тот момент его взгляд оставался уставшим и тусклым, и только когда глаза сфокусировались, он увидел, что в дверном проёме стоит мальчик. Он был маленьким, лет шести, с темными фиолетовыми глазами, которые сверкали при слабом свете фонаря. Мальчик выглядел хрупким и слабым в ночной рубашке из лёгкой ткани, которая едва ли могла защитить его от пронизывающего ночного холода. В его волосах, которые были тёмного, почти черного цвета с глубоким фиолетовым оттенком, отражался свет лунного сияния. Они спадали неуклюже на лоб, слегка завиваясь на отросших концах. Черничное Молочное Печенье застыл на мгновение, обрабатывая увиденное, и прежде чем успел что-то сказать, мальчик с робостью добавил: — Я... не хотел вас напугать. Мудрец чувствовал, как холод внутри его разума стал ещё сильнее, а глухое беспокойство отступило на второй план. Он наблюдал за ребёнком, который стоял под аркой с лёгким, но заметным волнением. — Что ты здесь делаешь так поздно, — спросил он, взвешивая каждое слово. — Почему ты не спишь? Мальчик сделал шаг вперёд, и в его глазах была глубокая, почти взрослая тревога. Он потёр ладонью плечо, неуверенно стоя на месте, и наконец ответил: — Мне снятся кошмары. Я не мог уснуть, и когда увидел вас в саду, решил... последовать за вами. Вы выглядели грустно. Черничное Молочное Печенье вздохнул, его сердце сжалось от того, что этот ребёнок оказался в таком состоянии, что решил последовать за ним в ночи, полагаясь на его помощь. Мудрец поежился и подошёл ближе, но его взгляд всё ещё был полон беспокойства. — Ты... как тебя зовут? — спросил Источник Знаний, вглядываясь в лицо малыша, которое было печальным и тревожным. — Печенье Черный Сапфир, — ответил мальчик, всё ещё стоя как-то неловко, с опущенной головой. — Это название винограда. Мама всегда говорила, что я похож на него. Черничное Молочное Печенье чуть приподнял брови, озадаченно глядя на мальчика, но тот продолжал стоять так, будто даже не замечал его взгляда. — Черный Сапфир, — повторил Мудрец, в голосе его скользнула грусть, и он замолчал на миг, всматриваясь в ночное небо над балконом, словно ожидая ответа от молчаливых звёзд. — Ты не должен быть здесь. Этот шпиль не для детей. Ребенок не отступил, его лицо было серьёзным, но в глазах всё ещё читалась некоторая невинность. Мальчик продолжал стоять, не проронив ни одного слова, но всё-таки его руки, как будто для утешения, обвили его собственное тело. — Ты не боишься меня? — неуверенно спросил старший, не зная, как реагировать на присутствие этого ребёнка. Он так давно не общался с детьми. Мальчик молчал, обвив руками себя, как будто пытаясь спрятаться. Фиолетовые глаза смотрели прямо на Черничное Молочное Печенье, но в них появился такой страх, такой ужас, что Источник Знаний почувствовал, как его сердце сжалось от горечи и жалости. — Я не боюсь... — наконец, еле слышно произнес мальчик, но в его словах сквозила ложь и страх. — Я не боюсь Зверей... Но его голос дрожал, и несмотря на уверенность, что он пытался вложить в свои слова, его тело всё равно было сжато от страха. Черный Сапфир пытался выглядеть стойким, но его маленькие руки, обвившие собственное тело, свидетельствовали о том, как сильно ему было страшно. Черничное Молочное Печенье долго молчал. Он не знал, что сказать, как утешить этого ребёнка, стоявшего перед ним, когда его собственное сердце было разорвано на части. — Ты не должен бояться, — сказал он наконец, его голос был тихим и слегка дрожал от отчаяния. — Ты не должен бояться Зверей. Я обещаю тебе, они не причинят тебе вреда. Но в его словах не было уверенности, не было силы, которой когда-то он мог бы утешить кого угодно. Теперь ему не оставалось ничего, кроме как угрызений совести за то, что эти Звери когда-то были частью его жизни. — Но они... они убили всю мою деревню, — едва слышно прошептал мальчик, склоняя голову ниже, — они не уйдут просто так. Черничное Молочное Печенье застыл в ужасе, чувствуя, как в его груди всё сжалось. Ужас прошёл по его телу, но больше всего он был опустошён. Мудрец знал, что Звери были способны на всё, но осознание все равно давило непосильным грузом. Печенье просто не мог поверить, что всё пошло так далеко. Он чувствовал себя виноватым, несмотря на то, что в глубине души понимал, что не мог предугадать, до какой степени Звери потеряли свою человечность, и тем более не мог предотвратить трагедию тысяч невинных печений. — Я... мне очень жаль, малыш, — снова хрипло прошептал он, и в его голосе был страх и слезы отчаяния. — Мне очень жаль, что я не смог что-либо предпринять. Это всё моя вина. Черничное Молочное Печенье поднял глаза на мальчика, но взгляд его был пустым, полным печали и усталости. Всё, о чём он мог думать — это не то, что он не мог контролировать Зверей, а то, что этот маленькое печенье стоял перед ним, с поломанной судьбой, сирота, который потерял всё. Черничное Молочное Печенье вздохнул, пытаясь собрать мысли в кучу в туманной голове, но его внутренний мир был столь разрушен, что он не знал, как продолжить собирать эти хрупкие куски, давно превратившиеся в крошку. Взгляд мальчика был таким чистым, но в его глазах было столько боли, что Черничное Молочное Печенье ощутил, как его сердце разрывается от отчаяния. Он подошёл ближе и накрыл плечи мальчика своей накидкой, чувствуя, как тело ребёнка слегка напряглось, но затем расслабилось, поглощая теплоту. — Я не могу вернуть тебе родителей, Черный Сапфир, — наконец, сказал Мудрец, едва сдерживая слёзы. — Я не могу исправить то, что произошло. Но я... я обещаю, что больше не дам им причинить тебе боль. Ты не будешь один. Я буду рядом. Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы это не повторилось. Мальчик чуть покачал головой, как будто не веря, что всё может быть хорошо. Он выглядел так, будто в его душе всё ещё оставалась пустота, которую ни слова, ни заботы не могли заполнить. Слезы начали собираться в глазах Источника Знаний, но он сдержал их. Он не мог позволить себе показывать свою слабость, особенно перед этим маленьким существом, которое нуждалось в поддержке больше всего. Черничное Молочное Печенье смотрело на Черного Сапфира, ощущая, как на сердце нарастает тяжесть. Этот ребенок потерял всё, и теперь, зная, кто стоит за этим, Мудрец не мог избавиться от всепоглощающей вины. Он больше не видел перед собой просто сироту — он видел того, кого подвёл лично, кого не смог защитить, кого не уберёг от жестокости этого мира. Но сейчас не время для раскаяния. Мальчику нужно тепло, отдых, хоть какое-то чувство безопасности. Черничное Молочное Печенье мягко положил руку ему на плечо, ощущая, как малыш вздрогнул. — Тебе нужно поспать, Черный Сапфир, — его голос был низким и спокойным, но в нем чувствовалась дрожь. — Здесь холодно, а ты босиком. Пойдем, я отправлю тебя обратно в комнату. Мальчик нерешительно взглянул на него, глаза его потемнели от усталости, но в них всё ещё горело слабое сопротивление. — Но… а вы? — прошептал он. — Я останусь, — ответил Мудрец, печально улыбаясь, хотя это была скорее тень улыбки. — Не переживай обо мне. Он поднял руку, и в воздухе замерцали синие отблески магии, переливающиеся угасающими золотыми звездами. Они закружились, словно маленькие огоньки светлячков, а затем, с мягким всплеском, в нескольких шагах от них открылся портал — тихий, спокойный, почти шелковистый на вид. Черничное Молочное Печенье осторожно подтолкнуло мальчика к порталу. — Там тепло, и тебе нужно отдохнуть. Ты должен набраться сил, ладно? Я позабочусь обо всём. Черный Сапфир сжался, словно борясь с желанием отказаться. Он всё ещё был ребёнком, которому было страшно оставаться одному. Но он всё же кивнул, последний раз взглянув на Мудреца, и шагнул в портал. Магия окутала его лёгкой дымкой, и в следующее мгновение ребенок исчез по ту сторону. Оставшись в полном одиночестве, Черничное Молочное Печенье глубоко вдохнул. Тишина, давящая и густая, обрушилась на него, словно тяжёлый занавес. Он постоял несколько мгновений в этой пугающей пустоте, прежде чем, опираясь на перила лестницы и свой посох, медленно поднялся выше, к вершине башни. Каждый шаг отзывался в груди свинцовой тяжестью. Мысли хаотично метались, воспоминания терзали его душу. Источник Знаний знал, что этот день станет ещё одной неизгладимой страницей в его памяти, ещё одной раной, которую невозможно залечить. Достигнув массивных дверей своих покоев, печенье толкнул их, и они с протяжным скрипом распахнулись, впуская его в темноту. Светлые узоры звезд на рукавах его рубашки едва различались в этой гнетущей тьме, тихо угасая. Черничное Молочное Печенье шагнул внутрь, чувствуя, как холодные сахарные стены комнаты словно давили на него. Он закрыл за собой дверь, медленно повернул ключ в замке и отступил назад, словно сам загонял себя в клетку. Комната была такой же, как всегда: высокие полки, уставленные книгами его собственного авторства, тяжелые шторы с золотыми узорами, прятавшие лунный свет, старый письменный стол с чернильницей и стопкой неоткрытых писем. Возле давно затухшего камина стояло массивное кресло, в котором он когда-то любил проводить время за чтением. В воздухе ощущался тонкий запах старого пергамента и высохших чернил. Но главное, что притягивало взгляд, — это портреты на стене. В деревянных рамах, покрытых слоем лёгкой пыли, висели изображения тех, кто когда-то был рядом с ним. Сахарная Пудра, девушка с ангельскими крыльями. Её нежный взгляд проникал в самую душу, напоминая о временах, когда её музыка и смех наполняли Академию светом. Серебряная Соль, выглядящий стойким и непоколебимым, как камень, на котором высекаются клятвы. Святая Мука, ее спокойные глаза, казалось, знали все самые потаенные желания и были рабы выполнить их. Душистая Пряность с его улыбкой, горячей, как огонь в очаге. А в самом центре, окружённый их образами, висел его собственный портрет. Черничное Молочное Печенье смотрел с него с молодым озорством и блеском в глазах, полных сил и надежд. Печенье не мог больше сдерживаться. Всё, что он скрывал за маской мудрости и спокойствия, всё, что он пытался запереть глубоко в себе, теперь хлынуло наружу, обрушиваясь на него, словно лавина. Словно подкошенный, Мудрец сполз на холодный пол, упираясь трясущимися руками, но он едва ли ощущал ковер под собой. Казалось, что всё вокруг стало размытым, эфемерным, словно лишь он, его боль и темнота остались в этой башне. Но в этой безмолвной агонии из мрака пыльных углов раздалось нечто чуждое. Шёпот. Тихий, едва уловимый, он рождался прямо в самой темноте, что окутывала его покои. Он словно выползал из тени, пробираясь сквозь стены, пропитывая воздух. «…Слабый…» Черничное Молочное Печенье вздрогнул, его тело напряглось, словно он ожидал удара. Он знал, что здесь никого нет. Он закрыл дверь. Он должен был быть один. «…Ты подвёл их…» Мудрец резко поднял голову, его гетерохромные глаза, наполненные слезами, расширились от ужаса. Дыхание сбилось, а сердце застучало так громко, что, казалось, его биение раздавалось эхом по всей комнате. Источник Знаний огляделся, пытаясь найти источник звука, но вокруг была только темнота и портреты его друзей, смотрящие с немым призрением. Из самой глубины этой тьмы, раздалось шипение. Густое, протяжное, будто сотни змеиных тел скользили прямо под его кожей, обвивая его разум, проникая в самые глубокие уголки его души. Шипение неслось отовсюду. Оно было в стенах, в полу, в воздухе. «…Бесполезный…» Мудрец вскрикнул, зажав уши дрожащими ладонями, но звук не исчез. Напротив — он стал ближе, яснее, пронизывая каждую клетку его существа. Тело Черничного Молочного Печенья содрогалось от дрожи, дыхание стало прерывистым, неравномерным. Он всё ещё стоял на коленях, но его силы окончательно покидали его. В следующее мгновение печенье рухнул вперёд, его лоб со стуком ударился о холодный каменный пол. — Хватит… — прошептал он, но голос Черничного Молочного Печенья был слабым, сломленным, едва различимым в гнетущем гомоне шипения и шепота. Но они не унимались, лишь становясь громче. Мудрец судорожно вцепился пальцами в одежду, сжимаясь в комок. Его плечи сотрясались от рыданий, он не мог больше сдерживать эту боль. — Прошу… хватит… — умолял Черничное Молочное Печенье, но темнота не знала жалости. Шипение змеиных языков, отголоски голосов прошлого, его собственные страхи — всё это слилось воедино, образуя что-то огромное, что-то неизбежное. В воздухе кружились черно-золотые всполохи высвобождающейся магии, начиная мигать синим и пеплом опадать на темные ковры. Черничное Молочное Печенье тяжело дышал, сжимая посох в трясущихся руках. Мысли путались, тянули его вниз, словно холодная вода, заполняя лёгкие, давя на грудь. Мудрец пытался убедить себя, что выход есть, что ещё не всё потеряно. «Мне просто нужно подумать. Я найду решение, еще можно все исправить…» Но даже собственные уверения звучали пусто. Уверенность ускользала, как и надежда. Осознание этого било сильнее любого удара. Он провалился, потерял всё, что было ему дорого. Всё, что хранил, ради чего боролся, теперь — развалины, пыль и мечты, ускользающие сквозь пальцы. Он подвёл их. Он был один на протяжении десятилетий. Темнота вокруг сгущалась, воздух стал тяжёлым, недвижимым, пронизанным шёпотом, который, казалось, рождался прямо в его голове. Где-то среди этих звуков слышался мягкий, еле уловимый шелест. На периферии сознания проскользнула тень, сотканная из искрящейся магии. Змеевидное тело струилось, как жидкая тьма, а на голове светились два синих огня, внимательно следящих за Источником Знаний, не замечающим присутствия. Она не нападала. Змея ждала. Черничное Молочное Печенье не поднял взгляда, но что-то внутри заставило его напрячься. Слишком знакомая тяжесть давила на плечи, словно страх, который он так давно гнал прочь, но который неизменно возвращался. Змея не сделала резкого движения, не бросилась на него в ярости. Она просто скользнула ближе, а её тело начало закручиваться вокруг печенья, медленно, словно ожидая, когда он обратит на нее свое внимание. Мудрец стиснул зубы, качнул головой, пытаясь отогнать липкие мысли, не дать им укорениться в сознании. «Это всего лишь страх, всего лишь иллюзия. Всё это не настоящее!» Он пытался напомнить себе об этом, заставить себя поверить. Но шёпот и шипение не стихали. Мысли, одна за другой, сжимались вокруг его разума, подобно кольцам. «Если бы я был сильнее… если бы старался сильнее… если бы мог всё исправить… если бы...» Нет! Он не мог позволить этому взять верх! Он не мог снова пасть перед страхом. Черничное Молочное Печенье с силой ударил посохом о пол, но звук показался глухим, приглушённым. Казалось, он остался где-то далеко, за границами башни, не способный проникнуть в помутненное сознание. Печенье резко поднял взгляд, вздрагивая. Змея смотрела прямо в него, заглядывала в самую глубину, и Мудрец будто видел в её взгляде отражение собственной души. А затем родилась мысль, страшная, манящая, но такая естественная. «А что, если я просто… приму это?» Его сердце сжалось. «Если я тоже стану Зверем, может, тогда всё вернётся? Может, тогда они снова примут меня?» Его дыхание сбилось. Черничное Молочное Печенье зажмурился, но от этого стало только хуже. Всё, что он пытался отрицать, теперь было перед ним, в нём самом. Сопротивление слабело, змея сжимала кольца всё сильнее, нежно, как будто утешая. Он устал. У него просто не было сил бороться. И в этот момент что-то в нём дало трещину. Змея высунула длинный чернильный язык, прищуривая сапфировые глаза. Её кольца сомкнулись окончательно, пригвоздив печенье к месту. А затем она метнулась вперёд. Черничное Молочное Печенье не закричал, лишь зажмуриваясь сильнее. Боли не последовало. Змея рассыпалась, превращаясь в сотни искрящихся частиц, оседающих на его волосы и лицо. Он медленно моргнул, опустив взгляд. Камень Души на посохе потемнел, насыщенно-синий, топящий невинную голубизну Знания. Это ощущалось слишком правильно. Печенье засмеялся. Сначала тихо, затем громче. Смех был резким, сорванным, наполненным чем-то невнятным — облегчением, истерикой, тоской, болью. Он смеялся, но в глазах стояли слёзы, медленно стекающие по щекам. Мудрец даже не пытался их стереть. Черничное Молочное Печенье поднялся с пола, его ноги дрожали, не способные сразу поддержать его. Он схватился за посох, с усилием вырывая камень и прижимая его к груди. Холод проник сквозь тесто, окутывая тело прохладой. Мудрец прижал камень сильнее, чувствуя, как его дрожь успокаивается, а мысли — собираться в единую картину. Печенье внимательно посмотрел на свои руки, замечая, что из теста выросли чёрные когти, острые и темные. Это было не то, к чему он привык, но почему-то это не пугало его. Это было как что-то новое, и, возможно, даже правильное. Мудрец со смешком провел рукой по волосам, подходя к столу и хватая потрескавшиеся очки. Он медленно одел их, всматриваясь в искрящиеся магией отростки на руках, щуря глаза. Его дыхание медленно выровнялось, мысли начали приходить в порядок. С каждой минутой магия становилась глубже, укореняясь во владельце, и хоть усталость никуда не исчезла, она уже не была столь обременяющей, заменяясь на наростающую эйфорию. Мудрец почувствовал, как его тело становится легче, и он слегка покачнулся, отрывая ноги от пола, с интересом и восторгом осознавая свою новую способность. Он не собирается больше бороться со своими страхами и переживаниями. Его прошлое, его страхи — всё это уже не имело никакого значения. Черничное Молочное Печенье почувствовал взгляд за своей спиной. Он медленно обернулся, встречаясь глазами с более молодой версией себя, смотрящей с картины. Гнев, раздражение, ненависть — всё смешалось в одном порыве. Он знал, что больше не хочет быть таким, каким изображён на картине, каким хотели видеть его Ведьмы. Тот идеальный, чистый образ был ложью, которая так долго сдерживала его потенциал. Теперь же, на фоне изменений, печенье видел только ложь, обман, скрывавший за собой его истинную природу. Мудрец ощутил, как его волосы, потерявшие свою звездную текстуру, бешено развиваются за спиной, и из них, как из глубоких бездн, начинают открываться десятки синих глаз. Ярость кипела в груди, отражаясь в темных переливах Камня Души. Он больше не хотел быть тем, кто был на картине, тем, кто казался идеальным. С яростью Черничное Молочное Печенье сорвал с головы шляпу. Он не хотел быть таким, как раньше, не хотел больше носить маску идеальности. Не хотел больше играть роль, решать чьи-то проблемы. Печенье с силой прижал шляпу к полу своим новым посохом, за который держится когтями. Он широко усмехнулся, наблюдая, как шляпа превращается в темные ошметки, распадаясь и разлетаясь по полу. Его смех разрывает тишину, он становится резким, наполненным ненавистью, переходящей в неподдельный восторг. Улыбка становится оскалом, а изо рта выступают острые зубы. Мудрец теперь больше напоминал хищника, спустя десятки лет выпущенного из клетки. Печенье завис в центре комнаты, его взгляд скользил по картинам, на которых были изображены он и его друзья. Мудрец усмехнулся, и это было не просто проявление эмоции — это была злая, отчаянная усмешка. Всё вокруг было ложью, и ему было достаточно смотреть на эти изображения, чтобы понять это. Они больше не были теми, кто был запечатлён на этих холстах. И этого старого образа, который держал его в своих оковах, Зверь больше не желал. Не раздумывая, он резко подлетел к картине, разрезая холст когтями с такой силой, что стены, казалось, дрогнули. Печенье наслаждался каждым моментом. Он сорвал очки, с силой отшвыривая их в стену. В них больше нет никакой необходимости. Ох, Зверь теперь прекрасно видит этот мир. Он продолжал разрывать картины, вонзая когти в изображение своих друзей. Хруст, разрыв, треск — от холстов оставались ошметки, свисающие с исполосаных деревянных рам. Зверь взглянул на свои руки, тяжело дыша, но теперь не от усталости. Он чувствовал, как его тело наполняется чем-то новым. Это не было страхом или тревогой. Это было счастьем, радостью и облегчением. Он был свободен. Всё то, что сдерживало его, исчезло, и ему не нужно было больше оглядываться назад. Печенье почувствовал это по-настоящему. С широкой, хищной улыбкой он подлетел выше, к куполообразному потолку, весело помахивая ногами. Его магия теперь стала частью него, без остатка, без морального ограничения, сдерживающего ее. Мощной вспышкой магии печенье поджёг стеллажи книг, что висели вдоль стен. Книги, что он когда-то написал, книги, несшие в себе столько знаний и исследований. Всё это горело в огне, превращаясь в пепел. Громкий смех раздался по комнате с еще большей силой. Он был полон восторга и безумного счастья. С каждой искоркой, с каждым клочком сгорающих страниц, Зверь чувствовал, как его сила растёт, как он наконец становится тем, кем должен был быть. Если все считали его Зверем, он им станет. Тишина, повисшая в комнате почти сразу после этой мысли, была почти осязаемой. Она давила на стены, заполняла собой каждый угол, впитывая в себя шелест горящих книг и свитков. Печенье развернулся, и его взгляд скользнул по тяжёлым, пыльным шторам, скрывающим витраж. Густая ткань подавляла свет, но тонкие лучи пробивались сквозь неё, словно через прутья клетки. За этими занавесями пряталось то, что давно следовало уничтожить. На губах мелькнула тень раздражённой усмешки, пальцы сжались, когти впились в синеватое тесто. В груди бурлило что-то тёмное, вязкое, с горьким привкусом разочарования. Его руки дрожали, но не от страха — от ярости, холодной и пронзительной, точно зазубренный клинок, пронзающий его душу. Одним движением Зверь сдёрнул шторы — магия сорвала их с карниза, будто порыв урагана, и они рухнули на пол тёмными комьями подпаленной ткани. Лунный свет хлынул в комнату, вырывая из тени застывший витраж. Фрагменты цветного стекла складывались в знакомый силуэт — ведьма. Её вытянутая фигура, застывшая в ледяном сиянии, нависала над ним, пустое лицо смотрело сверху вниз с холодным, бесстрастным равнодушием. Как долго он смотрел на этот образ с благоговением? Как долго он искал у них ответов, верил, что они обладают истиной, что они выше его, что их мудрость ведёт этот мир вперёд? Они лгали. Они не были создателями. Они были убийцами. Они создали его, его друзей, их дома и королевства — но не из любви, не ради их счастья. Ради развлечения. Ради власти. Ради вкуса. Как желе на пиру. Его прошлое, его знания, его преданность — всё было иллюзией, ложью, брошенной ему под ноги. Они взрастили его веру, словно нежное тесто, а потом смеясь раздавили её, словно хрупкую сахарную корочку. Что-то тёмное зашевелилось в его груди, поднимаясь к горлу волной глухого, давящего жара. Злость разгоралась медленно, но неотвратимо, как затухающие угли, вновь раздуваемые порывом ветра. Печенье чувствовал, как она кипит внутри, отзываясь в напряжённых пальцах, в слишком частом дыхании, в яростном пульсе магии, что уже срывалась с кончиков его когтей. Они больше не его боги. Он больше не их творение. — ЛЖЕЦЫ! Слово сорвалось с его губ громким, пронзительным ревом, подобно раскату грома, пробежавшему по стенам башни. Посох в его руке содрогнулся, и в этот миг всё замерло. В воздухе запахло жженым сахаром. Порыв силы, неконтролируемый, необузданный, рванулся вперёд. Волна тьмы обрушилась на витраж с сокрушающей мощью. Раздался оглушительный треск. Стекло не просто разлетелось — оно взорвалось, осыпая комнату тысячами мелких осколков. Они закружились в воздухе, отражая свет, вспыхивая призрачными звёздами в темноте. Несколько мгновений витраж ещё существовал в своей разбитой форме, но затем с глухим звоном посыпался вниз, исчезая в темноте сада академии. Но один из осколков, зазубренный и острый, пронёсся сквозь воздух, словно метко пущенный кинжал, и с силой впился печенью в лицо. Острая боль вспыхнула, пронзив висок, разошлась по щеке пульсирующим ожогом. Зверь взревел, поднимая дрожащую руку к глазу, чувствуя, как по тесту стекает густая, липкая капля тёмного джема. Печенье слегка покачнулся, на секунду давясь густым от дыма воздухом. Он провёл пальцами вверх по щеке, ощущая глубокую рваную рану, разрезающую часть лица. Магия легко потекла сквозь тело, восстановив глаз. Боль утихла, джем исчез… но шрам остался. Три коротких пересекающихся линии сверху и одна длинная, уходящая вниз. Он оставит это. Силуэт ведьмы рухнул вниз, её облик распался на десятки бессмысленных осколков, больше не имеющих смысла и власти. Но этого было недостаточно. Гнев не угасал. Он пульсировал в венах, наполняя каждый вдох горячим бешенством. Они хотели, чтобы он был мудрым хранителем? Они создали его, чтобы он следовал их правилам? Чтобы он верил им, доверял, слепо подчинялся? Пусть сгорят их ожидания. Ещё один взрыв магии — и полки рухнули, их содержимое рассыпалось по полу в беспорядочном хаосе. Знания, которые он собирал веками, больше не имели смысла. Они были ложью. Печенье больше не будет тем, кем Ведьмы его создали. Они хотели превратить его в часть своей игры? Ох, какая жалость. Он станет тем, кто перепишет их правила. Печенье откинул голову назад, позволяя дыму из горящей библиотеки вырваться наружу через разбитое окно. Лунный свет струился с неба, серебряными волнами отражаясь на его тесте. Глаза на его волосах раскрылись шире, наблюдая за мерцающими звёздами, за бескрайним ночным небом. Луна сияла в небе глубоким белесым светом. Чистая. Холодная. Свободная. Её свет не принадлежал никому. И Зверь знал, что теперь он тоже принадлежит только себе. Он опустил голову, осматривая свою одежду. Белая рубашка, когда-то безупречно чистая, теперь выглядела блеклой, покрытой пепельным налётом. Её ткань, некогда лёгкая и мягкая, казалась тяжелее, чем должна была быть, будто это вовсе и не предмет одежды, а мешок из-под муки. Белые штаны были покрыты пылью и проженны в некоторых местах от разлетевшихся листов подожженных книг. Эта одежда ему не подходила. Его новая суть требовала чего-то другого. Зверь театрально раскинул руки, позволяя магии переплестись с тканью. На его плечи лёг плащ — глубокий, как ночь, чёрный снаружи, но стоило ему колыхнуться, как внутренняя сторона всколыхалась насыщенно синим, усеянным изображением открытых глаз. Рубашка изменилась: один рукав стал белоснежным, другой — черным, словно бездна, покрытые завитками синих узоров. Штаны оставались простыми, тёмными с ромбовидным узора по всей длине. На шее появился высокий белый воротник — горгера, обрамляющая его лицо, придающая ему насмешливый вид. В самом её центре, ярко переливаясь синими оттенками, находился его Камень Души. Он всегда мечтал быть актером, а не гнить в академии. Зверь провёл рукой по ткани, чувствуя, как она сливается с ним, как идеально ложится на его тесто. Создав перед собой зеркало, печень покрутился перед ним, поправляя выбившуюся белую челку и с интересом рассматривая приобретенный шрам. Ресницы на поврежденном глазу потемнели, забавно! Чудесно, это была его практически полная противоположность. — Приятно познакомиться, — с легкой усмешкой проворковал печенье своему отражению, запрокинув голову и рассмеявшись, дрыгая ногами, наслаждаясь своей же шуткой. Шут на месте павшего короля, разве не иронично? Да. Это было верно. Это было интригующе. Но чего-то не хватало. Он постучал по подбородку, поджимая губу и почти сразу щелкая пальцами. Конечно! Ему нужно новое имя. "Черничное Молочное Печенье" Как смешно теперь оно звучало. Слишком приторное, словно карамель, расплавленная в духовке. Нет, теперь это имя ему не нравилось. Зверь выпрямился, расправляя плечи, возвращая взгляд к темноте всполошившейся академии. Теневое Молочное Печенье Звучало… идеально. Он усмехнулся, позволив первому порыву холодного ветра из разбитого витража коснуться его лица, и закрыл глаза, глубоко вдыхая свежий воздух и вслушиваясь в нарастающую внизу панику. Смех, вновь вырвавшийся из горла Зверя, был звонким, почти музыкальным, но в нём слышалась усталость, что таилась в глубине его сознания, смешиваясь с растущим безразличием. А что ещё ему оставалось? Все, кого он пытался защитить, либо ушли, либо предали его веру, либо пали в когтях Зверей. Какой смысл цепляться за имя, которое уже ничего не значило? Черничного Молочного Печенья больше не существовало. Слабая ухмылка тронула губы шута. Пора было расставить все точки над "i". Печенье глубоко вдохнул, а затем шагнул вперёд, позволяя себе интуитивно упасть в собственную тень, раствориться в ней. Темнота приняла его без сопротивления, как нечто естественное, родное. Зверь появился в центре сада, окруженного академией. Здесь всё ещё витал запах молока и сладких роз, отражавшихся в спокойной глади пруда. Когда-то этот вид приносил печенью умиротворение, был оазисом тишины и размышлений. Он помнил, как сидел здесь в тёплые вечера со своими друзьями, прислушиваясь к шёпоту листьев и плеску воды. Но сейчас этот пейзаж вызывал у Мастера Обмана лишь пустоту. Ни трепета, ни тепла, ни воспоминаний, которые хотелось бы беречь. Он смотрел на сад и не ощущал ничего. Прямо перед ним возвышалась его собственная статуя. Изображение его прежнего «я» — высокого, гордого, с посохом-ключом в руке. Фигура источала мудрость и спокойствие, словно воплощала саму идею знания. В спокойном выражении лица, в выверенной до идеальности позе читалась уверенность, словно этот образ был непреложной истиной, высеченной в камне. Как смешно. Как нелепо. Как наивно. Теневое Молочное Печенье легко взлетел вверх, усевшись на плечо своей каменной копии. Закинув ногу на ногу, он склонил голову набок и наблюдал за тем, что творилось в академии. Печенья проснулись, казалось, весь замок был охвачен паникой от взрыва и пожара, до сих пор охватывающего шпиль. Он смотрел на них, и его не трогала их боль. Зверь был слишком уставшим, слишком опустошённым, чтобы испытывать к ним жалость. Да и зачем? Это было всего лишь представление. И он, как единственный зритель, мог позволить себе немного развлечься. Медленный, ленивый щелчок пальцами прорезал хаос, и тени начали шевелиться. В их вязкой глубине зародилось нечто новое. Из тьмы медленно вышли кремовые овцы. Милые, пушистые создания с мягкой шерстью, переливающейся под светом луны, с большими голубыми глазами, полными ложной наивности. Они ступали осторожно, мягкими шажками прокладывая себе путь по дорожкам сада. Их движения были плавными, доверчивыми, словно они не замечали ни хаоса, ни ужаса, царившего вокруг. Но Теневое Молочное Печенье знал правду. Эти овцы были продолжением его самого. Их глаза — его глаза. Их тела — его собственная магия, растворённая в тени. Это никогда раньше так не ощущалось. Он мог видеть их глазами. Ощущать их телами. Чувствовать мир их восприятием. О, какое чудесное открытие. Ему даже захотелось проверить, как далеко это может зайти. — Давайте сыграем в игру, — негромко, почти ласково, произнёс печенье, направляя овец к замку. Они послушно двинулись вперёд, скользя в темноте подобно сновидениям. Одна из овец приблизилась к первому попавшемуся печенью — небольшому, с тёмной глазурью, дрожащими руками и расширенными от страха глазами. Тот замер, но, разглядев перед собой не чудовище, а безобидное существо, выдохнул с облегчением. Он опустился на колени перед овцой, протянул ладонь, осторожно проведя по её мягкой шерсти. — О-о, малышка, что ты тут делаешь? Овца податливо толкнулась мордой в ладонь, потираясь носом о пахнущее карамелью тесто. А затем её шерсть исказилась. Хруст, словно ломающийся корж. Тело вытянулось, исказилось в болезненном спазме. Конечности удлинились, а глаза вспыхнули синим огнём. Ещё мгновение — и существо больше не напоминало овцу. Её место заняла тортовая гончая. Черная, как самый темный омут, фигура с оскаленной пастью, заполненной острыми изогнутыми клыками. Щелчок. Сдавленный вопль. Клыки сомкнулись на руке печенья. Алый джем брызнул, капли упали на синие ковры. Воздух разорвал крик боли. Теневое Молочное Печенье на секунду застыл. Он видел всё её глазами. Чувствовал, как сладкий вкус джема наполняет рот. Как тепло чужой жизни ускользает сквозь его собственные пальцы. Сердце пропустило удар. Что это было? Он отключился от зрения гончей, отстранился от её чувств, но воспоминание о вкусе всё ещё щекотало сознание. Осторожно проведя языком по зубам, он уловил сладковатое послевкусие. Необычно. Но не так уж и плохо. Нет, не плохо вовсе. Зверь хмыкнул, подперев подбородок ладонью, взгляд его сделался рассеянным, но в глубине этого рассеянного спокойствия притаилась искра опьяняющей свободы на ровне с безумием. — Ну что ж... Занавес открыт, — выдохнул печенье, вытянув руку вперёд. В тот же миг, словно отдав сигнал, тени сорвались с мест. Гончие вырвались наружу, их иссушённые тела двигались рвано, как сломанные куклы, но их когти вонзались в землю с пугающей точностью. Они разбежались по академии, растворяясь в её лабиринтах, проникая в коридоры, заполняя залы. Секунда — и ещё один крик разорвал воздух. Секунда — и ещё одна капля сладкого джема упала на каменные плиты замка. Мастер Обмана видел это глазами своих созданий. Он чувствовал каждую эмоцию их жертв. Страх. Агония. Паника. Как удивительно сладок был этот вкус. Зверь откинул голову назад, вдыхая насыщенный воздух, полный тревоги и отчаяния, и почувствовал, как уголки его губ приподнимаются. В этом был определённый шарм. Этот театр был теперь его. И только он решал, когда занавес закроется. На мгновение печенье охватила странная пустота. Сердце, которое он пытался заглушить, вновь дало о себе знать. Оно ныло, вопило, убеждая шута, что он зашел слишком далеко, что он стал безжалостным монстром. Разве он не был когда-то тем, кто хотел защищать, хранить знания, а не уничтожать? Разве не давал себе клятву, что никогда не будет таким, как те, кто позволил миру рухнуть? Но затем Зверь усмехнулся, одним движением руки стирая эти слабые мысли. Все эти мысли, вся эта рефлексия — не более чем остатки прошлого. Его разум был пьян. Пьян не усталостью, нет. Напротив, его переполняла сила, холодное, расчетливое счастье от свободы. От осознания того, что больше никто не будет сомневаться в его словах. Никто не сможет осмеять его решения. Никто не посмеет осудить его. Теневое Молочное Печенье смотрел на этот мир иначе, чем прежде. Теперь все было игрой. Игрой, где он сам больше не был просто игроком, а тем, кто двигал фигуры на шахматной доске. Другие печенья? Всего лишь пешки. Их судьба — двигаться по полю, а затем пасть, если того потребует ход партии. Так вот как чувствовали себя ведьмы? Для них это всего лишь игра, не так ли? С ухмылкой Мастер Обмана наблюдал, как остатки толпы мечутся в панике, спасаясь от его созданий. Гончие рвали их, охотились с холодной, механической точностью, разрывая каждого, кто не успел убежать. И все же, часть печений он оставил в живых. Зверь позволял им сбежать, чтобы их истерические рассказы о произошедшем эхом разносились по другим королевствам. Этот мир уже рухнул под натиском бывших Благодетелей, и теперь он лишь довершал начатое. Когда последняя гончая остановилась, замерев в его тени, печенье медленно выдохнул. Покой. Величественный и безраздельный покой. Теперь замок и шпиль принадлежали только ему. Никому больше. Печенье оттолкнулся от плеча своей статуи, слетая к кустам роз, срывая пару цветов и вдыхая их приторный аромат. Зверь тихо напевал, проплывая над дорожками по направлению к главному входу Академии Черничного Йогурта. В замке царила мертвая тишина. Печенье оказался в холле, скользя по залу, где когда-то кипели споры, где обсуждали тактику, стратегию, судьбу королевства. Теперь здесь были только запекшийся джем и его тени. Гончие, затаившиеся в углах, не двигались, ожидая приказа. Теневое Молочное Печенье обвел взглядом опустевшие коридоры, наслаждаясь этим моментом. Больше не было косых взглядов, раздражающих шепотков за спиной, сомнений в его словах. Он больше не был тем, кого можно было игнорировать. Это было именно тем, что он хотел. Но его разум, хоть и успокаивался, все еще оставался в движении. Порядок мыслей не позволял ему долго стоять на месте. Зверь должен был вернуться в свои владения. Теневое Молочное Печенье создал портал, и воронка тени затянула его обратно в родной шпиль. Пространство дрогнуло, и вот он уже стоит на балконе одного из нижних этажей. Прохладный сахар под ногами, знакомая тяжесть темноты, обволакивающей стены. Всё здесь осталось прежним. Он медленно поднял голову. Солнце всходило лениво, неохотно, растекаясь по горизонту жидким золотом. Его лучи пробивались сквозь дымку, окутывавшую разрушенные земли, словно не решаясь осветить последствия случившегося. Мир вокруг напоминал сон, странный, не до конца сформировавшийся. Теневое Молочное Печенье застыл, наблюдая за этим неспешным рассветом. Он вспомнил другие утренние часы, когда его друзья собирались в залах Академии. Они обсуждали планы, строили будущее, смеялись. Тогда утро было вестником надежды. Сейчас же оно казалось пустым, холодным. Но ведь теперь всё изменится. Он тоже стал Зверем. Теперь они примут его. Теперь всё будет как прежде. Он искренне в это верил. Развернувшись, печенье вошёл внутрь Шпиля. Белые сахарные стены уходили вверх, изгибаясь в изящные арки. По бокам стояли высокие лампы с огнем внутри, пламя горело ровно, но при его приближении дрожало, как если бы его задевал легкий ветерок. Дорогие синие ковры стелились вдоль коридоров, мягкие, но холодные. На стенах висели картины — когда-то они изображали сцены из истории Академии, её величие, её учителей и директора. Но теперь, стоило ему приблизиться, образы на них начинали меняться: лица размывались, превращались в мозайчетые образы, фигуры расплывались, словно кто-то стер их из памяти, оставляя только обрывки. Зверь шагал по этим коридорам медленно, почти завороженно. Воспоминания о друзьях накатывали с новой силой. Он помнил их лица, их голоса. Они были его семьёй. Они снова будут его семьёй. И всё же где-то в глубине его существа мелькала тень сомнения. Что, если они не примут его? Что, если всё, что он сделал, только усугубило пропасть между ними? Мастер Обмана убивал, разрушал, разнес собственную академию в клочья. Он погрузился в тьму так глубоко, что уже не видел света. Но если всё это было напрасно? Если его дорога вела не к воссоединению, а к вечному одиночеству? Шут сжал кулаки, глядя на каменную кладку стен. Нет. Он не мог сомневаться. Он был прав. Он должен был быть прав. На очередном пролёте Теневое Молочное Печенье остановился. В тишине раздался тихий, почти незаметный звук. Плач. Сквозь покров темноты печенье почувствовал чью-то маленькую, сжавшуюся фигуру. Его тени метнулись в коридоры, в комнаты, прочёсывая пространство, и вскоре нашли его источник. Печенье Черный Сапфир. Мальчик сидел на кровати, зарывшись в толстый плед, обхватив колени руками. Его плечи подрагивали, а сжимаемое в кулаках одеяла едва приглушали всхлипы. В этом огромном, погружённом в тени шпиле он казался совсем маленьким. Мастер Обмана замер у дверного проёма. Он… забыл о нём. О ребёнке, которому пообещал защиту. О единственной душе, что доверилась ему в этом мраке. Медленно он подлетел чуть ближе к деревянной двери. Тени не последовали за шутом, словно ожидая. В голове печенья ещё звучали отголоски прежних мыслей, но теперь они казались далекими, словно растопленные под восходящим за стенами солнцем. Теневое Молочное Печенье стоял в дверном проёме, чувствуя, как тени вокруг подрагивают, сливаются с его телом, тянутся в стороны, словно живые. Зверь толкнул дверь, просачиваясь внутрь. Перед ним, на кровати, вжавшись в подушки и дрожа, сидел Черный Сапфир. Ребёнок выглядел потерянным. Тонкие пальцы сжимали край одеяла, дрожа. Его глаза были широкими, наполненными… чем? Страхом? Ужасом? Он даже не дышал, точно опасаясь, что одно неосторожное движение решит его судьбу. «Он не узнает меня.» Мысль была простой, но от этого не менее тяжёлой. Конечно, он не узнает. Печенье не выглядел, как прежде. Теперь он был другим. Парящим, тёмным, с глазами, дико блестящими в свете гаснущих свечей. Тени струились по его плечам, опадая на пол, когда Мастер Обмана медленно выплыл из тени дверного проема. Черный Сапфир дёрнулся, резко втянул воздух. — Нет… — прошептал он, голос его был слабым, сломанным. Ребёнок боялся его. Не просто тревога, не просто настороженность — это был страх. Чистый, глубокий, выжженный внутри. — Сапфир, — печенье произнёс его имя ровно, без резкости. Мальчик вздрогнул. Его губы дрогнули, он сжал кулаки. — Это… ты? Голос его был надломленным, наполненным недоверием и ужасом. Зверь не ответил сразу. Он видел, как дыхание мальчика стало частым, как дрожь прошлась по его плечам. — Это неправда, — выдохнул тот. — Ты… ты не можешь быть… Он… он не был таким. — Я и есть он. Но разве это правда? Разве Теневое Молочное Печенье действительно тот же, кем был когда-то? — Ты лжёшь! — сорвался Черный Сапфир, его голос задрожал. — Ты — не он! Он не был таким… он не был… монстром! Монстр. Слово отозвалось внутри Зверя гулким эхом. Он уже слышал его раньше. Печенье опустился на пол, сделав ещё один шаг. Черный Сапфир вскочил, схватил что-то со стола — серебряную чернильницу — и с силой бросил в шута. Печенье не двинулся. Тени поднялись, окутали предмет и мягко опустили его на пол. Мальчик судорожно втянул воздух. — Не подходи ко мне… пожалуйста… — его голос был жалким, хриплым. Мастер Обмана смотрел на него, обдумывая дальнейшие действия. Этот страх нельзя было развеять словами. Его нужно было разрушить действием. Он медленно, очень медленно, опустился на одно колено. Мальчик напрягся, зажатый в углу небольшой комнаты со Зверем в метре от него. Но тот не приближался, не делал резких движений. Он просто… ждал. — Я не причиню тебе вреда, — наконец тихо сказал старший, мягко улыбаясь и склоняя голову чуть набок. Черный Сапфир не двинулся. Но он слушал. Это хорошо. — Я не оставлю тебя, — голос был спокоен, ровен. Мальчик дышал тяжело, но не принимал попытки сбежать. Он хотел верить, но страх ещё сковывал его. Зверь медленно протянул руку, раскрыл ладонь вверх. Не приказ. Не требование. Выбор. Черный Сапфир не двигался. Прошло несколько секунд. Затем — робко, дрожа — его маленькие пальцы коснулись холодной ладони. Теневое Молочное Печенье почувствовал тепло. Он не ожидал этого. Печенье осторожно накрыл маленькую руку ладонью, слабо сжимая, пытаясь не напугать трясущегося ребенка еще больше. — Вы не бросите меня… правда? — прошептал мальчик, зажмуривая темные глаза в уголках которых блестели слезы. Печенье прерывисто выдохнул, слабо вздрагивая от столь отчаянного тона. А затем, не осознавая до конца, что делает, медленно, осторожно, притянул Черного Сапфира к себе. Ребенок дёрнулся — рефлекторно, по привычке. Но Печенье просто обнял его, все еще давая возможность отстраниться. Мальчик замер. Его плечи всё ещё дрожали. Но спустя мгновение… Черный Сапфир сжался в руках старшего, спрятав лицо в темной ткани одежды Зверя. Теневое Молочное Печенье не двигался, слабо утыкаясь в темные волосы мальчика. Он просто держал его, чувствуя, как ребёнок дрожит, как его плечи вздрагивают от сдавленных всхлипов. — Я обещал тебе, что ты не останешься один, Черный Сапфир. Ни один Зверь не посмеет обидеть тебя, - печенье чуть сильнее сжал мальчика в объятьях, жмурясь от подступивших слез. Он защитит его. От себя в том числе.