По душам

Ночь легла на Русь-матушку чёрным покрывалом, лишь луна, бледная и холодная, бросала призрачные блики на доспехи Финиста Ясного Сокола. Стоял он на страже, руки потирал от холода северных земель Белогорья, а сердце его точила ржа сомнений. Не враги крадутся в темноте, а дурные мысли, словно змеи, обвились вокруг его души. Вспоминал Финист о том, как они небольшой группой сбегали с родной земли, понимая, что супротив Тьмы им не совладать. Сам Илья Муромец приказал отступить. Тяжёлым бременем давил на плечи кольчужный доспех, но ещё тяжелее было бремя сомнений. Каждый звук в ночи казался укором, каждое дуновение ветра — напоминанием о том, как богатырю надменному казалось, что струсили они. Хотя, какая тут трусость? Взор Финиста блуждал по тёмному лесу, но видел он не опасность, а лишь отражение своей собственной светлой, подвигом приисполненной души. Длинные часы дозора тянулись бесконечно, и каждая минута добавляла ещё один штрих к портрету его душевных терзаний. Даже богатырская сила не могла избавить его от этого внутреннего гнёта. С Иваном Муромцем они вздорили беспрестанно. Сыну Ильи, будто в радость покинуть город, остаться невредимым. На дозорах он частенько такой характер проявлял. Сокол сильнее меч сжал; ладони кололо от холода, но он и не чувствовал. — Липа какая… Да ещё и знаком Иван с ведьмой, пришедшей на подмогу бывшей гадюке — Варваре. Мнительность играла в сознании — не доверял он Муромцу. У Вани-то силы богатырской не было ни гроша, а тут… Как ушли сразу появилась, объявилась, странно… Не на земле родной даже. Рад бы Финист поделить с Иваном сейчас всё да только чует всем нутром — чужой он им… Свой, конечно, но в богатырской удали да силе, смелости и мужестве чуждый. Другой. Но сейчас случилось то, что заставило, хоть на чуть-чуть, но поменять мнение. Были они у горы огромной, той, что сторожит ворота в царство мёртвых. Кощей им нужен был — великая Тьма в Белогорье настигла, как Яга разъяснила — Роголеб… До того добрый колдун, шибко добрый, но убитый собственным учеником. Кощеем. Сей же час им надобно было достать Кощея из царства мёртвых, потому как только он знал слабости Роголеба. Иван ловко выкрутился да перехитрил голову. Достал кристалл. Ушёл. Долго не возвращался. Уж подумали — сгинул, пропал. А нет, выбрался. Да как выбрался, с Кощеем вместе — крик поднял, побежал в снегу утопая, прося слёзно, чтобы пропустили его, открыли врата: «Я отвечу на все вопросы! Открывай!» Пал на колени, к нему Василиса кинулась — выяснять, что случилось. Да выяснилось: Илья Муромец погиб в битве, убит тем самым темным колдуном, пустившим корни в город. Молнией поразило от такой вести. Иван, его лицо, обычно с ухмылкой, легкой улыбкой, которую не перебить ничем — исказило болью и горем. До самого вечера они с места не сдвинулись — Ваню никто не мог поднять, заставить идти дальше: сколько бы проклятий Яга не наслала, сколько бы Василиса его не уговаривала, он не уходил. Сидел на снегу, прошибая стеклянным взглядом чёртову гору. Одежда промокла, руки отнялись от холода, а Муромец не сдвинулся — несколько раз ударил кулаками по тысячелетнему камню, было костяшки себе не выбил, снова закричал. Гора пригрозила, что ежели не остановится — всех в ледышек обратит. Василиса, озябшая от холода, как и все, ожидающие потерянного Ивана, к тому же, и тщетно пытающиеся привести в чувства Кощея, который, кажется, ничего и не помнил, только глядел на них очумело, подошла к парню и тронула его за плечо, заставляя посмотреть ей в глаза: — Ваня, — выдохнула девушка, взяв за руки Муромца. — Нам нужно идти. Белый город ждёт… — За что? — прошептал он одними губами. — Почему он? — послушный девушке встал, словно изваяние, будто приходя в эту реальность. Кладенец из рук выпал. Не найти ответов на эти вопросы… Финист тряхнул головой, вздохнул и обратил взгляд на почти потухший костёр. Они сготовили себе еду, покушали, однако ж Иван не притронулся, не поел, ссылаясь на то, что нет аппетита и он не голоден. Со всеми попрощался да и ушёл. С ним Василиса. Нашли они ночлег в одной из пещер, куда не добирались мороз да прошибающие насквозь ветра. Долго сидел на страже Финист, время к утру клонилось. В уголке, поближе к костру, спала Василиса — спит она обычно чутко, но сейчас глубоко. Её лицо: умиротворённое, тихое, мирное, навевало спокойствие. Поглядел-поглядел Сокол на «дивчину славную, бойкую», которая не хуже витязей белогорских мечами владеет, как услышал богатырь в самой глубине пещеры тяжёлый лепет. Лепет странно походил на бред. Финист двинулся в самую глубь, осторожно, вымеряя каждый шаг; не спешил меч обнажать. В нос бросился запах сырости и тлена: Сокол поморщился. Финист тут же глаза распахнул. На земле, укрытый каким-то ветхим одеялком, которое (где только), достала Баба Яга, лежал Иван и что-то себе под нос ежесекундно бурчал, судорожно хватая воздух и крепко прижимая Кладенец. Спал он неспокойно, дрожал, дёргался, как будто в кошмарах. Финист слегка склонился и тронул за плечо. Жалость в сердце открылась. Таким беззащитным Муромец ему казался, прежде богатырь никогда не видал такого Ивана. — Кристалл разбить…смерть Добрыни… меч Кладенец отнять… освободить… Всех, — парень аж метался, снилось ему что-то опасное. Финист коснулся лба Муромца — не захворал ли часом? Вроде бы нет. — Ванюша… — богатырь легонько подтолкнул Ивана, словно боясь чего-то. Боясь ранить, колечить что ли? Иван открыл глаза, весь покрытый холодным потом, испариной. Сердце билось в груди. — Финист… — Иван захрипел, едва слышно. В горле пересохло, пустой взгляд обратился на Сокола. — Ты чего не спишь-то? Голубые глаза Ясна Сокола забегали. — Да я… Тут… Ты маялся во сне, Ваня, тяжко тебе? — глупый вопрос вырвался у него с уст в попытках объясниться. Взор Муромца и без того горький, ещё пуще помрачнел. — А ты как думаешь? — стиснул зубы парень, приподнялся, сглотнув; Финист вынул из-за пояса флягу воды, протягивая Ване. Иван принял её с некой скромностью. — Князь — богатырь был великий. Память о нём будет жить в наших сердцах, — взгляд Вани опалил богатыря сразу же. Зачем говорит, давит на рану? Иван смахнул выступившую слезу украдкой, но не остался незамеченным. — Вот увидишь, одолеем колдуна — я такую былину про твоего отца сложу! — зарекся Финист было. — Не нужно мне этого, — наперёд заговорил Иван. — Мне этого не нужно. И ему не нужно, — повторился. — Слышишь? Иван насупился. Финисту на миг представился пред ним маленький, совсем маленький малыш, которого хочется обнять и не отпускать. — Не глухой, слышу, — отказался от затеи, проговоря, Финист. Иван еле заметно кивнул, упираясь в голую холодную стену пещеры. — Иван, я хотел извиниться перед тобой. Не прав был. Всегда видел я шута в тебе неизменного, острого на язык скомороха, но… тут, ты — богатырь, ты выдержишь. Я верю. — посмотрел в глаза парню. Он диву отчего-то дался. «Ты богатырь — ты всё сможешь…» — слова отца из загробного мира пронеслись в голове; Иван дрогнул. — Финист… Не было у Финиста уж того взгляда надменного, хвастливого — правду что ли говорит? На лице Сокола проскользнула улыбка поддержки и сострадания. Он похлопал парня по плечу. Богатырь отложил меч с глухим звуком и сел подле, срывая свой красный плащ, которым укрыл замёрзшего обескураженного Муромца, дабы тот согрелся. — Мы с тобой даже схожи, — сказал Финист, поправив плащ и удостоверившись, что Иван притих и укутался, как надо. — Схожи? — выдохнул парень. — Да, отчего-то раньше не замечал… — признался тихо Сокол. Муромец слегка выгнул бровь и тяжело усмехнулся: — Да в чём же… — Мы оба рвёмся за признанием людским. Жить без него не можем, а ежели потеряем — сдадимся, — он глянул на Ваню; во взоре того читалось некое понимание. — Внутри такая пустота, душа метается, выжигает всё, словно адский огонь. С этим мы теряем часть себя, а восстановиться не можем. — Да что ты знаешь в потерях, Страус… — прошипел Иван, отводя глаза. — Поверь, знаю, — вдруг стал уверять. Уверять тот, кто слывёт великим богатырём — Финистом Ясным Соколом. — У меня ведь тоже никого не осталось: ни отца, ни матери. Сирота я. Ищу признания, потому за подвигами и гонюсь. Везде и всегда… — откинул голову на каменную стену. — И былины слагаю, да? — хрипло посмеялся парень. — Не без этого, — улыбнулся Сокол. — Знаешь, Страус…спасибо тебе. Не думал, что когда-нибудь скажу это. Особенно тебе. — Знаю, не задалось у нас общение. Другой ты. Не богатырской натуры словно. Иван замолк, томно думая, чтоб такое ответить. На удивление, не хотелось юлить или избегать ответа. Правду сказать что ли? — Я как птица подбитая. Вроде и могу, а вроде и нет… — легкое сравнение пришло в голову, Иван будто отпустил ситуацию, всегда нервный и напряжённый — он сейчас расслабился. — Трудно мне здесь… А тут ещё и отец, — глаза наполнились слезами, Иван сначала отворачивался, а после уткнулся в плащ. Финист оторопел, он никогда не видел слез своих бравых друзей-витязей, и даже понятия не имел, что делать сейчас? Иван сглатывал слёзы, старался убрать, выл, ругая себя и своё нутро за слабость, особенно перед Финистом? Что будет потом? Расскажет поди всем о слезах Ивана Муромца? Или промолчит? Кто ж знает. Но бесконечный поток: безысходности, усталости, тревоги, волнения и переживаний вонзился в него острым лезвием. «Не рыдай… Не рыдай!» — кричало всё, но, вспоминая об отце, он продолжал. Тяжелая ладонь легла на спину Ивана, Финист, пусть и нелепо, но приобнял того, стараясь успокоить: — Ванька, ну что ты? Что ты? Всё образуется. Прорвёмся. С нашими-то силами! Богатырскими! Мы должны бороться! — воодушевляюще говорил богатырь. — Нет никакой силы… — промямлил Ваня, вынимая из кармана узелок. — Обманул я. Хотел тебя подразнить. Молчание сменилось недоумением во взоре Финиста. — Это ж усилика… — негромкий возглас и напряжение. — Украл? Но зачем? — Ты сильно хвастаешься ею — силой своей. Подумал, остынешь… — Иван обернулся на Финиста, ожидая всего: смех, ругань, уничтожения своей самооценки полностью. Повисла тишина, нарушаемая редкими громкими порывами ветра да храпом Колобка. — Вот оно что… Глупый ты, Ванька, — но такой реакции он не ожидал конкретно. Иван похлопал глазами и уставился на Сокола. — Что? Не станешь ничего говорить? Типа: «Вот Ванюшка Муромец, как же так ты мог…» — Ты лучше Яге свой обман не выдай, — посоветовал Финист, глаза голубые, яркие смотрели на Ваню беспокойно и с теплотой радости. Чудно… Финист ли это вообще? Может ли он быть таким? Рой вопросов в голове, Иван зажмурился и помотал головой. Это как разговоры по душам ночью с друзьями до самого рассвета. Забываешь обо всём, душу изливаешь — так спокойно становится. Финист только узелок обратно протянул и подмигнул парню. — Не забудь. — Спасибо, Финист… — благодарность скользила в голосе; её никак не убрать да и не надо. — Что-то я веду себя как-то не по-богатырски… — оценил Ваня неожиданно. Сокол хмыкнул, выпрямляясь: — Ты согрелся? — вопрошал богатырь, оглядывая Муромца; с него бледность ушла, глаза, до этого пустые — просветлели. — Да, — Иван поёжился. — Ещё бы горячего капучино и вообще была бы красота… Финист задумался, переосмысливая слова Ивана; парень только усмехнулся. — Это такой напиток бодрящий, освежающий. С утра помогает проснуться. — Как квас? — Как квас, — кивнул Иван, ссылаясь на то, что объяснять, что это, будет куда дольше, чем просто согласиться. — Ну, долго тебе ещё кваса-то не выпить. Рано ещё… Спать да спать, — Финист поднялся, оставив свой плащ Ивану. Ваня озадаченно начал его собирать; Финист только сказал, чтобы себе оставил, согреться. Ещё заболеет ненароком. Иван только о Василисе поинтересовался. Сокол успокоил, сказал, что всё хорошо.

***

Мысли Ивана были спутанными и отрывочными, как обрывки сновидений, он не мог сосредоточиться ни на чем конкретном: Белогорье, светлое Белогорье, беготня детворы на улице, пусть и довольно навязчивые богатыри со своим оружием, которое как всегда угодит в его генератор. В голове была пустота, словно ее вычистили, Реальность казалась размытой и нечёткой. Теперь ему снились, пусть и не такие спокойные, но довольно красочные сны. Какое же спокойствие… Сейчас. Жаль, что недолгое. — Ванюша… Ваня… — усталость придала Ивану вид потерянного и уязвимого. Он казался, словно вырванным из сна и брошенным в реальность, к которой еще не успел привыкнуть. Он слышал голос. Подскочил, судорожно изучая пространство пещеры. Ваня оглядывался, губы дрожали. Его охватывала апатия, ему было все равно, он чувствовал себя безразличным ко всему на свете, тоска, словно густой туман, обволакивала его, на душе было тяжело и пусто. — Ваня, — его звали. — Сын мой… — Папа! — крик порезал горло, слезы потекли по щекам, Ваня встал, сбрасывая с себя плащ Финиста. — Папа! — точно он. Иван не мог упустить шанс увидеть его, быть может, уже в самый последний раз. Даже и мысли не промелькнуло о том, что сходит с ума, знал, что это не так. Тепло обволакивало его, Иван окидывал взглядом всё, что видел. — Ваня… — он слышал его; гонимый мыслями, выбежал из пещеры, не обращая внимания на холодный снег и мороз. Вдали, освещаемый ледяным светом луны, показался силуэт. Прошёлся тенью и исчез, Иван прокричал снова заветное слово и побежал, утопая в снегу. Ноги заплетались, мысли путались — тяжко. Голос отца говорил в голове, в мыслях. И вот… Он да, отец! Он смотрел на него, отца, сжав кулаки до побеления костяшек. Гнев вдруг заклокотал внутри, готовый вырваться наружу. Почему? Почему именно он? Он был таким хорошим человеком, таким любящим отцом. Он не заслужил этого. Это несправедливо. Он должен был жить, видеть, как растут его внуки, радоваться жизни. Но его украли. Украли на самом пике. Роголеб… И он, его сын, не мог ничего сделать. — Батя… — руки от безысходности потянулись к силуэту, но он неумолимо отходил от него. — Ты нужен мне! — сиплый голос едва пробился. — Не уходи! Прошу… Я не смогу… — Ваня, я пришёл попрощаться. Теперь навсегда. — Батя… Нет! Нет! — Иван замотал головой, не веря в происходящее, кинулся к нему вновь и упал в обжигающий холодом снег. Он бы мог подумать, что это шальные игры его сознания, но это было правдой. — Батя, я не смогу без тебя… — Ты мой сын — новый правитель Белогорья. Богатырь — всех одолеешь и спасёшь. — его голос, всегда спокойный, серьёзный, отдавал сталью. Он не откажется от слов. — Папа… Я не такой, как ты… Не уходи, — Иван рыдал, казалось, уже давно всё выплакал. Но нет. Сердце колотится так, что выскочит из груди, руки дрожат. Он просит его остаться, хотя понимает, что это невозможно. — Ванюша, я всегда буду рядом с тобой, даже, когда ты меня не видишь. Сынок, я верю в тебя. Тепло, проносящиеся меж ними окутывало Ивана в последний раз. — Батя… Скажи, ты так говоришь, потому что видишь мою победу в будущем? — цедит сквозь слёзы парень. — Нет, — обрывок ответа. — Я говорю так, потому что твоё главное богатырское оружие — это не доспехи, щит, да меч Кладенец, — Иван притих. – Твоё главное оружие — это светлая голова. Да и смекалка впридачу. Ты находишь выход из любой беды. Даже из той, что кажется безвыходной. Потому, сын мой, ты справишься. Станешь великим государем Белогорья. Иван поднял глаза, заплаканные, боящиеся упустить, хоть что-то. Он старался запомнить его. В последний раз увидеть и услышать того, кем дорожил больше всего на свете. — Батя… — тело казалось свинцовым, но парень встал. — Я не подведу… Я клянусь — ты будешь мной гордиться! — выдохнул с яростью и волей. — Слышишь! Ты будешь мной гордиться! — Ваня! С ума сошёл что ли? — запыханная Василиса быстро миновала расстояние между ними и накинулась на парня. В глазах его блестела радость, счастье и будущий триумф над Тьмой. — Ишь ты, лабодырок, захвораешь ещё! — метлой прилетело тут же. — А ну подь туды! — она указала обратно в пещеру. — Пора возвращаться в Белый город! Позади Финист, глубоко выдыхая, крепко обнял парня. — Пора-пора, Ванюшка Муромец. Подвиги свершать. — И былины слагать! — засмеялся парень, обнял отчего-то Финиста, крепко, благодарно. Сокол не сопротивлялся.Его объятия были надежным якорем, держащим в бушующем море. А объятия Вани — просто объятия! Дружеские, такие нужные сейчас им обоим. Что ж… Пора в путь: Подвиги свершать, былины слагать да Тьму разбивать!