сто восемь ударов колокола

как по пьяни реветь и молиться

как почти год бухать и две недели поститься

Когда Годжо надевает повседневную одежду, то становится видно его шрам. Он вылезает как грубая изнанка шва из-под ворота футболки и перечеркивает часть горла. Наверное, это единственный его шрам. — Я гений, конечно, — пожимает Годжо плечами, — но тогда у меня были некие важные дела, в которые процесс косметического заживления смертельных ранений не входил. Нанами его вообще-то ни о чем не спрашивал, но Годжо постоянно ведет сам с собой бесконечное интервью в утренний прайм-тайм, и этому нельзя противостоять. Некоторые вещи в жизни не контролируются простым человеком: землетрясения, тайфуны, Годжо Сатору, инфляция, глобальный экономический кризис. Годжо ходит вокруг да около в прямом и переносном смысле. Ему от Нанами что-то надо, но он не сознается, а Нанами упорно не спрашивает. В эту игру можно играть вдвоем, а чтением мыслей заниматься он отказывается. Это излишне, Годжо поморозится еще пять минут и проговорится. Главное, что это его невысказанное — не очередная попытка заманить Нанами в техникум обратно. Это у них пройденный этап, причем пройденный стремительным шагом: после первого же предложения вернуться в лоно алма матер Нанами поменял номер телефона. Не то, чтобы это был действенный метод, но намёк Годжо понял и приставать перестал хотя бы по этой теме. Уже удача. Да, в эту игру можно играть вдвоём, но Нанами сдается первым. — Тебе нужна помощь? — спрашивает он Годжо, когда тот сидит у него в квартире, фривольно раскинув ноги на журнальном столике в европейском стиле, на котором никогда не было журналов. Можно забрать человека из мира шаманов, но мир шаманов в лице бывшего сэмпая всегда придет к человеку в его единственный за долгое время выходной. Нанами не знает, почему просто не выгоняет Годжо. Тут как с вампирами — один раз разрешишь переступить порог и всё. Потом не избавишься. С муравьями та же история. В общем, неизгонимое. — Не, — машет рукой Годжо, — но очень мило, что ты спросил, прямо-таки приятно. Человеческие проявления, которые не смогла задушить корпоративная культура, пробиваются в тебе словно цветы сквозь асфальт. — А что тебе тогда нужно? Если продолжать гнуть свою линию, то можно надеяться на нормальный ответ без двадцати прибауток и увиливаний. Дорогие друзья из прошлого года, прошу и в этом году быть ко мне благосклонными, да, иногда Годжо говорит хуже, чем пишут в рабочих письмах некоторые коллеги, особо заигрывающиеся с сезонными приветствиями. Нанами ждет, когда тот тоже начнет в своих словах ссылаться на природу и погоду. Сезонный Годжо. — Всякая ерунда. Мелочи жизни. Самое смешное это то, что Нанами знает: если бы Годжо нужна была помощь, он бы так и сказал. Вряд ли это было бы что-то серьезное, но тому просто нравится иногда симулировать человеческое существо и обращаться за помощью и с вопросами к окружающим по темам, в которых эти окружающие компетентны. Ему просто нечего доказывать, да и некому, наверное. Нанами ждет, что Годжо спросит его что-нибудь по вопросам от хорошей булочной на районе до процентной ставки — он не занимается кредитованием, но кого это волнует. Годжо говорит: — Как ты относишься к нетрадиционным практикам в личной жизни? И у Нанами, как водится, медленно приподнимается левая бровь, а потом правая занимает место рядом с коллегой. Нетрадиционные практики в его личной жизни заканчиваются где-то на несвоевременной оплате коммунальных услуг. Как взрослый человек он дает собеседнику возможность передумать и спрашивает: — Что? Годжо закатывает глаза. — Не так выразился? Возможно. Ты спрашиваешь, что мне от тебя надо — я отвечаю. — Это моя квартира, — напоминает ему Нанами, — а не бордель. Годжо. Годжо. Годжо. Такая вот история. Однажды Нанами ушел из мира магов — что, конечно, невозможно, когда ты видишь проклятия и чувствуешь бесконечную за то вину — но в мир людей до конца так и не вернулся. Не пришелся к месту, при том встав в систему идеально. Он не знал, как так вышло, однако чувствовал это несоответствие всей кожей каждое утро до зарядки и душа. Наверное, стоило не только поменять сим-карту, но и удалить из телефонной книжки номера, связывающие его с прошлым, но он говорил себе, мол, забыл, запутался в тысяче новых контактов по работе, а вдруг нечаянно удалил бы не то. А вдруг, в конце концов, кому-то понадобится его помощь. Ага, например Годжо. Нанами скрещивает руки на груди. Все нелепости, связанные с Годжо в его жизни, остались там же, где остался труп Хайбары: в памяти. В прошлом, что важнее всего. Небольшая, но страшная информация: времени нет, всё происходит параллельно с текущим моментом. Годжо лезет в его жизнь голыми руками, Хайбара, умирая, не закрывает глаз. — И я не понимаю, что ты ждешь именно от меня? — говорит Нанами. Годжо трет лоб рукой и пожимает плечами. — Мне надо, чтоб ты помог мне разобраться с некоторыми жизненно важными моментами. Теперь это называется именно так. — И как это относится к личной жизни? — Решил начать издалека, чтоб ты меня сразу не выгнал, но, видимо, начал с какого-то не того далека. Мне нужно доверенное лицо. — Хочешь взять микрозайм? Годжо щурится — Хочу взять под контроль некоторые аспекты своей жизни. Это бы хотелось и Нанами. Этого всем не хватает. Об этом он и говорит: — Тут я тебе не помощник. Но Годжо понимает его слова по-своему. — Конечно, конечно, — мотает он головой, — но это не помощь, как я уже сказал. Это просто…. Ситуация. — Ситуация, — повторяет как дурак Нанами. Сейчас Годжо может сказать любую глупость. — Моя техника. Знаешь, я неуязвим и потрясающ, но есть мысли, которые меня гнетут. Ага. Сеанс бесплатной психотерапии, знаем, плавали. Нанами подходит к окну и открывает его. Разговаривать с Годжо по-человечески невозможно, да не очень-то и хочется. Сквозняк вздымает штору, надувает её как парус и на секунду скрывает Нанами от остального пространства комнаты. — Да ну тебя, — фыркает Годжо. — Короче, я не могу на сто процентов утверждать, что в мире нет ничего, способного пробить мою бесконечность. И тут возникает загвоздка. В общем, вмажь мне посильнее, идет? Нанами поднимает брови. Годжо, видимо, вполне серьезен. — У меня ужасно низкий болевой порог, — объясняет он. — Представляешь, бесконечность не сработает, и величайший спаситель вселенной Годжо Сатору скорчится от боли как сопляк. — Я понял, — Нанами трет лицо ладонью. Он устал, о, он устал примерно с девяти лет и по нынешний день, он не хочет усугублять это чувство, он, в конце-то концов, не очень хочет бить Годжо. Ему, конечно, хочется иногда треснуть его от полноты чувств, во времена колледжа это чувство было в разы сильнее, но всё это — совсем не то, что Годжо нужно. — Ну и? — Обратись к кому-нибудь другому, — вздыхает Нанами. — Я не хочу тебя бить. — Сёко — врач, — делает унылый вид Годжо, но глаза его блестят, блестят идеями и чем-то еще нехорошим, блестят так, что Нанами отводит взгляд. — А еще она явно слабее тебя и проклятых духов, которых я периодически побиваю. Получается какая-то неспортивная ситуация. Нанами качает головой. Как они оказываются внутри композиции: Годжо привязан к стулу, а Нанами наматывает галстук на кулак — он не знает. Как будто черный экран, а потом вот так. Нет, он знает. Просто не хочет признавать, что дал себя уговорить на вот это вот всё. Годжо, гадко улыбаясь, предлагает обоим раздеться до брюк именно в тот момент, когда Нанами приматывает его липкой лентой к стулу. У него нет веревки дома, просто ни разу не пригождалась. Что он с ней будет делать — вешаться? Годжо получает пощёчину по лицу, свободному от техники, и Нанами самому делается неприятно. Ну что это вообще такое? Ему не очень нравится насилие. — А к кому мне еще пойти? — давит на жалость Годжо. — Мне нужен человек, на которого я могу положиться, — льстит Годжо. — Я же не прошу ничего сверхъестественного, — канючит Годжо, — просто пошалим с тобой. Каждый раз, когда он пытается перевести этот диалог в горизонтальную плоскость, Нанами закатывает глаза еще сильнее, поэтому Годжо переходит к тактике неприятного — особенно в исполнении взрослого мужчины — нытья о том, что ему нужен в этом деле ассистент, что членовредительство не принесло должного результата, потому что ему, Годжо Сатору, претит мысль о том, чтобы портить свое прекрасное тело, даже с учетом того, что он может залечить все раны в мгновение. На этом Нанами сдается. Никто не знает, что еще посетит голову Годжо, если ему отказать. Может пойдет под поезд бросаться, в целях повышения болевого порога. Так всё и происходит. Поэтому: клейкая лента, стул, пощечина. — Фигня, — печально заявляет Годжо. — Так я могу и сам. — Верю, — кивает Нанами. Ему не нравится бить людей, но, во-первых, ему в жизни вообще много что не нравится. Во-вторых, он это умеет, примерно так же, как умеет справляться со своей офисной работой. — Лицо не трогать? — Как хочешь, — у Годжо загораются глаза, они обязательно не поговорят об этом после. А пока это почти что спарринг, даром, что один из партнеров в некотором роде обездвижен, хотя, при желании Годжо может порвать липкую ленту. Он вообще всё может. Годжо сидит без очков и без своей извечной повязки, его голубые глаза в полумраке ловят остатки света от небольшого торшера в углу комнаты, отражают этот свет, почти как глаза у кошек. Шрам. Да, шрам ползет по телу танковой колеёй. Нанами по крайней мере может догадаться, откуда он появился, но уточнять не хочет. Он кладет левую руку на щеку Годжо. Правой — бьет в солнечное сплетение. Годжо захлебывается вздохом, давится собственным дыханием, нагибается вперед, но не может согнуться до конца, будучи примотанным к стулу. Нанами дает ему отдышаться. Стул мерзко скребет ножками, когда он отвешивает Годжо еще одну пощечину, но теперь не пальцами, а основанием ладони. — Хочешь, сниму с тебя рубашку? — спрашивает он и морщится, когда Годжо поднимает на него слегка расфокусированный взгляд и втягивает воздух через рот вместе с кровью, текущей из носа. — Похуй, — отвечает тот на вдохе. Нанами это не нравится. Не нравится. Не нравится. Если оставить вопросы этики и морали, что-то там бормочущие о том, что бить беспомощного человека — это не так — плохо, то всегда остается кое-что еще. Остается правда о том, зачем Годжо это нужно. Вся эта байка про болевой порог и страх Годжо перед тем, что кто-то может пробить его бесконечность, больше похожа на неумелую ложь, за которой тот, может быть даже неосознанно, прячет нечто иное. Может быть, прячет даже от себя. Он ведь не боится боли. Нанами не дурак. Сидит с кровавой мордой и судорожно облизывается, когда Нанами снова бьет его в корпус. Как будто груша в зале. Гадость какая-то, честное слово. Годжо ищет вздох, его кисти рук напрягаются, но отвязаться он не пытается, только дергается, как рыба, как птица в проводах без шанса на побег. Такие вот ролевые игры. — Мне это не нравится, — оповещает и его Нанами через пару ударов. — Согласен, — выплевывает Годжо. — Как-то беспонтово получается. Голос у него хриплый и прерывистый, как старая кассета, и кажется, что Годжо скоро зажуёт. Если пленку зажевало, значит она уже повреждена и надо быть очень аккуратным, поэтому Нанами отходит на пол шага назад и встает так, чтобы осмотреть плоды своих трудов. Всё тлен и возня. Годжо капает себе на колени слюнями, кровь из носа сочится и омывает рот, красит зубы в красный, хотя, согласно мудрости предков, надо в черный. — Нет. Получается просто ужасно, Годжо. Я не хочу бить тебя просто потому, что тебе в голову пришла идея о каком-то там болевом пороге, ну ил ли что ты там себе думаешь, — Нанами складывает руки на груди. Пальцы он все-таки испачкал и недовольно потирает их другой рукой. Годжо следит за ним большими глазами, вся радужка которых практически заплывает зрачком. Годжо мотает головой. Волосы его торчат во все стороны, и Нанами хочется вдруг их убрать назад. Как когда-то у них уже было. Всё было. — Мне надо, — говори он, уронив голову на грудь. Рубашка трагически испорчена, если не замочить её сейчас в холодной воде, но для Годжо такие мелочи вряд ли проблема. — Могут же у человека быть какие-то мелкие желания, страсти, стремления? Нанами все-таки подходит к нему поближе и берет лицо в ладони. — Годжо, — он поджимает губы, — это не мелкие желания, это какая-то драма абсурда. Скажи мне внятно, чего ты хочешь, или я отвяжу тебя от стула и выгоню на улицу. Тот хихикает себе под нос. Прикрывает глаза. — Хочу почувствовать себя проигравшим, — говорит он после минуты молчания. Это Нанами понимет. Если бы Годжо сразу сказал так, всё было бы кристально ясно, как воздух в горах, как бокал на просвет. Как слёзы, в конце-то концов. — Хорошо, — кивает он. В человеке многое может болеть. Например, бесконечен потенциал удара в живот, но для того, у кого хорошо натренирован пресс, это может не принести нужного результата. На почки и печень пресс не распространяется. Это похоже на соскользнувший удар, но на самом деле он наносится с необходимой четкостью и силой. Всё продумано. Всё в человеке мудро, соразмерно и прекрасно, от строения глаза до гуманизма и концепции ненасилия. Годжо не боится боли, но на его бесконечно прекрасных глазах рефлекторно выступают слезы, и Нанами внезапно становится стыдно. Ладно, совершенно не внезапно, а вполне последовательно, если учесть то, что он занимается техничным нанесением побоев человеку, которого в целом мог бы назвать своим другом. Хорошим знакомым, по крайней мере. — Мне закончить? — спрашивает он. Годжо качает головой. Ему всё и всегда недостаточно. Он не бывает доволен даже тогда, когда задыхается в крови и слюнях, просто скрипит зубами, что-то там говорит, но Нанами не слышит его за стуком крови в ушах. Он трясет головой. — У проигравших не спрашивают, — слышит он от Годжо, которому только что разбил губы. Тот не лечит раны, просто сидит и слегка крутит явно затекшими запястьями. — Хорошо, — снова говорит Нанами, говорит как мантру, почти что Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё, хотя никакого Мё: — никакого разума — у них нет. Подумали и хватит, нечего перенапрягаться. Он срезает липкую ленту канцелярским ножом, потому что это всё плавит мир вокруг и внутри. Так нельзя, нельзя потворствовать чужим дурным идеям, даже если эти идеи исходят от такого человека, как Сатору Годжо. Особенно, когда они от него исходят. Годжо разминает запястья и переводит взгляд на Нанами, но тот не хочет смотреть в ответ. Все шестнадцать адов за его спиной. Все шестнадцать адов перед его лицом. Наму Амида Буцу. Хоть кто-нибудь. — Не смей так заканчивать, — говорит Годжо, не вставая со стула, или, скорее, не сползая с него. — Я попросил, ты согласился. Не смей. Кассета. Идет по кругу лента, пока не сотрется и не порвется. Всё-то у них с Годжо так. — Я не хочу тебя бить, — говорит Нанами, присаживаясь рядом с ним на корточки. — Мне… мне это неприятно. Я не хочу бить именно тебя, как будто чувствую в этом что-то радикально неправильное. Годжо утирает лицо раскрытой ладонью. — Так не бей. Вон, у тебя нож есть. Нанами выходит из комнаты, предварительно забрав лезвие с собой. Он набирает в ведро холодную воду, берет два полотенца и возвращается к Годжо, который так и сидит на стуле посреди комнаты, а ветер, влетающий в открытое окно, все так же колышет занавеску. — Пересядь на диван, — говорит Нанами и кривится на возражающий бубнёж, — у проигравших не спрашивают. — Вот как ты это трактуешь, — смеётся Годжо. — очень мило. На диван он пересаживается, но себя, кажется, так и не лечит. Понятно. Нанами снимает с него рубашку, вытирает лицо сначала мокрым полотенцем, а потом сухим, после — снова мокрым, прополосканным от крови в ведре. Протирает старый шрам. Годжо смеётся, запрокинув голову назад. — Ничего-то у меня не получается по-человечески, — говорит он. — Еще и вечер тебе испортил. Нанами замачивает его рубашку в раковине, засыпав её порошком и на утро, пока Годжо тыкает в его кофемашину, она отлично отстирывается.