If you call me

Не отрываясь от игры в телефоне, Шота видит краем глаза, как Кихо с энтузиазмом втирает что-то стаффу, очередная охренительная идея. Его антенны настроены на Кихо всегда, мысли о нем постоянно где-то на орбите сознания. Любимый хён? Нет, просто... Он. Стеф. Тот, кто стал для него светом в окошке, взял его под крыло, такой же чужак в этой стране. Только Шота так и остался инопланетной формой жизни, а Кихо выбрали лидером. На работе Кихо супер-профи, в кругу друзей он шумный и смешливый, но Шота знает его другим. Каким Кихо бывает по ночам, когда дает себя целовать и трогать, везде. Ну и что, что иногда он при этом спит. Чаще просто притворяется. Может так ему спокойнее: он как бы не при делах, он спал вообще. А может нравится чувствовать себя игрушкой в его руках. Шота не возражает, сонный Кихо – лучший Кихо. С ним можно не бояться получить щелчок по носу: «Хаку Шота, не наглей». Когда-то Шоте было достаточно обнимать Кихо и слушать, как ровно бьется его сердце, чтобы все огорчения и тревоги отступили. Шота до сих пор вспоминает ту поездку на Чеджу, где они были только вдвоем и спали на одной кровати. Как он тогда мечтал поцеловать Кихо хотя бы раз. Не так, как Кихо чмокает его каждый день, а по-настоящему. С языком. Теперь у Шоты другие желания, но Кихо по-прежнему не воспринимает его всерьез. Все так же тормошит и тискает как щенка, без малейшего трепета. Даже когда лезет рукой под футболку, чтобы пощупать пресс, цитируя Чонсоба: «тело Шоты – это машина» (для убийства, добавляет Шота про себя). В сентиментальном настроении Кихо просит сказать на ушко что-нибудь по-японски. Ясно, что он хочет услышать, но не все в этой жизни должно даваться легко. – Я по тебе с ума схожу, – простая фраза, но Кихо не понимает, так же как Шота не понимает его английский. Между ними два языковых барьера и шаткий мостик корейского. Шота привык выражать чувства не словом, а делом. Допустим, целовать его руки. Просто так совпало, что у Кихо самые красивые руки на свете. И не только они. Еще голос, который Шота готов слушать с утра до вечера и всю ночь напролет. Губы, которые притягивают взгляд и провоцируют, когда это совсем неуместно. Карамельный оттенок его кожи, почти такой же глубокий под одеждой, в местах, нетронутых солнцем. Грудь Кихо – отдельный предмет вожделения. Два предмета. Невозможно не пялиться, не замечать, как натягивается майка, как вызывающе торчат его соски через плотную ткань худи. Потому что Шота уже знает, как Кихо реагирует, если ласкать их языком. Жить с этим знанием непросто, но Шота не жалуется. В выходные Кихо скучает без компании. Врывается к нему в комнату каждые пять минут, болтает без умолку, мешая рубиться по сети с Чонсобом. То и дело нависает сзади, заглядывая через плечо, так что шерсть на загривке встает дыбом от его теплого дыхания. – Уйди, пока я тебя не съел, – рычит Шота. Кихо смеется, как будто это шутка такая. Любитель играть с огнем и ходить по краю. Потеряв терпение, Шота дергает Кихо за руку, разворачиваясь вместе с креслом, и Кихо неловко падает боком ему на колени. Издает удивленный возглас, но не протестует, когда Шота ловит его губы своими. Через мгновение они уже целуются, горячо и сладко. Кихо дает ему это, потакает его желанию, разрешает прикусывать губы и вторгаться языком. От поцелуев с Кихо Шота заводится так, что в глазах темнеет и больно дышать. Все равно вот так, на трезвую голову, Кихо не может расслабиться, Шота чувствует его готовность выскользнуть из рук в любой момент. То есть, как только он заметит стояк Шоты, нахально упирающийся в бедро. Его обычное состояние наедине с Кихо, пора бы привыкнуть, но тот каждый раз смущается как школьница. После этого Кихо пропадает с горизонта и не появляется до самого вечера, когда приходит с тренировки Интак. На днях Кихо уснул прямо в кресле-мешке на полу перед телевизором и выглядел чертовски мило. Не то чтобы Шота возбуждался от одного вида спящего Кихо, но как пройти мимо, когда у него задралась домашняя толстовка и виден голый смуглый живот? Тело Шоты может отрицать земное притяжение, но не это. Разумеется, в тот раз Шота ничего такого с ним не сделал. Только осторожно потянул вниз резинку его штанов, чуть дальше выступающей тазовой косточки, чтобы прижаться губами к нежной, теплой коже. Так хотелось поцеловать его еще ниже, но для этого бывает другое время и место. Например, когда Кихо страшно ночевать одному: то смотрели ужасы, то попалась крипота в интернете, то Джиун рассказал про случай на вечерней прогулке. – Поспишь со мной сегодня? В принципе, он мог бы и не добавлять вопросительную интонацию. Еще нескоро наступит день, когда Шота сможет ему отказать. К тому времени, как Шота выходит из душа, Кихо уже видит десятый сон и вообще непонятно, чего боялся. В комнате уютно светится мини-ночник, чуть слышно шумит увлажнитель воздуха. Кихо спокойно, размеренно дышит и не отзывается, когда Шота тихонько зовет его: – Стеф? Шота ложится рядом, прижимается, вдыхает его тепло, его запах. Хочется утонуть, раствориться в нем. Не приходя в сознание, Кихо поворачивает голову набок, и Шота не упускает возможности присосаться к шее. Это жажда, которую может утолить только Кихо. Дыхание Кихо уже не такое ровное, но он все так же излучает томную расслабленность всем своим видом. Лежит, свободно раскинувшись, так что очень легко его раздеть. Шота чувствует себя немного маньяком, когда с бьющимся сердцем расстегивает пуговки его шелковой пижамы. Но разве не за этим Кихо приглашал его к себе в постель? Разве не этого ожидал? Чтобы Шота позаботился о нем, помог сбросить стресс. Но сначала наигрался с его шикарным телом. Шота раскрывает полы его рубашки, полностью оголяя грудь. Поглаживает темный сосок, восхищаясь тем, как мгновенно твердеет под пальцами нежная плоть. Обхватывает второй губами, проводит языком, увлажняя, еще и еще. Кихо вздыхает и чуть выгибается, поддаваясь на его ласки. Такой послушный, такой чувствительный. Шота дразнит его соски, пока у Кихо не вырывается первый слабый полустон. Его возбуждение сразу очевидно сквозь тонкую ткань пижамных штанов, ведь под ними, как обычно, больше ничего нет. У самого Шоты давно стоит вовсю, но он едва обращает внимание, поглощенный реакциями Кихо. Ему нравится, как легко Кихо краснеет. Горячий румянец уже разливается под кожей, Шота ощущает этот жар, когда покрывает засосами доверчиво подставленную шею. Завтра Кихо снова будет недовольно бурчать перед зеркалом, а Интак смущаться и отводить глаза от выреза его футболки. Губы Кихо так близко, такие соблазнительно мягкие. Если Шота поцелует его сейчас, Кихо придется проснуться, и тогда с большой вероятностью на этом все и закончится. Шоте этого бы не хотелось, но риск – благородное дело. Кихо отвечает, пусть и не сразу, приоткрывает рот для его языка, пускает внутрь. Не проявляет инициативы, только позволяет, позволяет, позволяет. Отвлекая поцелуями, Шота ведет рукой вверх по внутренней стороне его бедра, и Кихо еле заметно раздвигает ноги, открывая ему доступ. Внутри все полыхает от его податливости, от его прерывистого дыхания и тихого, почти жалобного стона, когда Шота сжимает и гладит его через ткань. Шота хочет его до безумия, хочет довести до края и насладиться его падением, как делал уже не раз. Штаны Кихо едва держатся на узких бедрах, Шота без труда стягивает их, хотя Кихо никак не помогает. Голый ниже пояса, в одной сбившейся рубашке, Кихо выглядит таким беззащитным и желанным. Он так и не открывает глаза, словно отказывается признавать происходящее, да и что собственно такого происходит. Шота разводит его колени, скользит губами вниз по обнаженному животу и без колебаний берет его в рот. Когда Кихо уже настолько заведен, то легко сдается под его напором. Шота помнит, как в первый раз Кихо испугался такой решимости, лепетал «ты что, не надо...», пока Шота не сказал ему: «Be quiet». Слова, которые так часто слышал от него, совсем в других обстоятельствах. Смешно, но этого хватило, чтобы Кихо покорился судьбе и дал себя удовлетворить. На самом деле Шоте вовсе не нужно, чтобы он молчал. Кихо стонет так же красиво, как и поет, от этого крышу срывает напрочь. Шота всерьез подумывает о пирсинге в языке, может тогда бы он заставил Кихо стонать без перерыва. Он бы даже не стал дожидаться, когда прокол заживет, было бы больно, но так горячо... Шота кладет его руку себе на затылок, и пальцы Кихо зарываются в отросшие волосы, приятно, до мурашек. Кихо не делает попыток тянуть, хотя Шота в глубине души не против. Да что там, Шота мечтает, чтобы Кихо потерял контроль и просто воспользовался его ртом как вздумается. Этому желанию не суждено сбыться, но от одной мысли в паху сладко ноет. Он подталкивает Кихо под бедра, внушая телепатически: «ну же, двигайся, помоги мне», и Кихо подчиняется. Шота позволяет ему проникать глубже с каждым толчком, надавливает языком так, как Кихо нравится. Это особое удовольствие, знать его с самой интимной стороны, какой он на вкус и как выглядит, когда кончает. Очень скоро движения Кихо становятся беспорядочными, рука выскальзывает из волос Шоты и падает на кровать. Он запрокидывает голову, часто дыша открытым ртом. Вот так, еще немного, еще чуть-чуть... Шота узнаёт эту дрожь, мгновенное натяжение перед разрядкой, и сильнее сжимает губы, чтобы не упустить ни капли. – Ах... Шо-та... Только когда затихают последние волны оргазма, и мышцы Кихо расслабляются, Шота неохотно выпускает его изо рта. Собственный член стоит колом, боксеры кажется промокли насквозь. Хотя Кихо никогда не трогает его там, сейчас наверняка одолжил бы свою руку, если бы Шота просто засунул ее себе в трусы. Но Шота не станет его принуждать. Лучше уединиться в ванной с фантазиями о том, на что Кихо точно не готов. Шота больше не остается с ним до утра, и Кихо не спрашивает почему. Что и говорить, это был бы верх цинизма – подрочить, представляя, как трахнул бы своего хёна во всех позах, а потом вернуться к нему под бок, как ни в чем не бывало. Еще пару секунд Шота смотрит в умиротворенное лицо Кихо, на его приоткрытые губы и вздрагивающие ресницы. Напоследок касается горячей щеки, собираясь свалить в ночь как вампир, бросив свою жертву в постели без чувств. Однако Кихо не дает ему подняться, с неожиданной для жертвы ловкостью обхватывает за талию, притягивая обратно к себе. – Не уходи... – бубнит Кихо и добавляет еще что-то неразборчивое про «потом». Голос у него совсем сонный. Шота нежится в тепле его рук и глубоко вздыхает, ощущая, как напряжение понемногу покидает тело и унимается сердцебиение. Объятия Кихо по-прежнему действуют на него как доза успокоительного. Убедившись, что Шота никуда от него не денется, Кихо моментально засыпает, уже по-настоящему. Только тогда Шота тянется к его уху, чтобы прошептать то, что не хочет сказать в глаза при свете дня. То, что Кихо и так давно знает.